Свет через смерть

Так в груди просыпается дикий зверь У тебя — дракон, у меня — лис И они не знают что кроме них В мире кто нибудь есть

      Когда горит трава, люди обычно бегут за водой. Гремят ведрами, кричат, зовут на помощь. И обязательно оставляют кого-то следить за огнем. И этот кто-то остается в пустом поле, где-то на границе его сознания звенит шум деревенской возни, а перед глазами только жар и свет. Это зрелище поглощает человека, и из опасного зверя огонь становится котенком, прячущимся под шторой так, что только хвостик торчит и немного подергивается от нетерпения. И в такие моменты в человеке рождается желание познания. Человек срывает сухую травинку и подносит ее к огню. Может быть, когда-то именно так человек постиг тайну огня.       Мел осыпается под руками лектора. Ветер сдувает его с доски, он облаком окутывает темную фигуру, оседает на пол. Когда лектор будет уходить, на полу останутся его следы. Наверное, он несколько раз чихнет и пожалуется, что мел слишком сушит руки. Протрет свои жилистые длинные пальцы белым платком в синий горошек, сложит бумаги в черный портфель, оставив на нем меловые отпечатки, и уйдет, оставляя следы. Каждый раз следы уходят за деревянную дверь, у которой уже много лет скрипит верхняя петля, поворачивают направо, отблескивают под красноватым светом вечернего солнца, и, наконец, тают, потеряв свою силу в конце коридора.       Наблюдателей не учат. Наши мысли идут другими путями. Как объяснить, что такое искры от костра тому, кто их не видел? А если видел, то что тут объяснять? Про искры не удастся рассказывать, нельзя нарисовать график и подписать оси. Поэтому долгое время человечество не могло описать разлом. Поэтому я хожу на лекции. Я хожу только на эти лекции, потому что даже для того, чтобы объяснить что-то себе, нужны слова. Правильные слова, формализм, базис. Пока не будет сформирован базис, мы не сдвинемся с места. Пока не родится Дирак и Лобачевский, пока не будет спора Эйнштейна и Гейзенберга, наука будет их ждать. Подготавливать почву, систематизировать знания в большие таблицы, искать закономерности. Чтобы когда придет время, все было готово.       Знаете, кто впервые догадался описывать разлом метафорически? Не социолог и не художник. Парнишка с факультета прикладной электроники, который рисовал также плохо, как и излагал свои мысли письменно. Но он чувствовал. Он знал, что происходит что-то, что современная наука не может описать в рамках существующей модели. Он долго наблюдал за разломом, пока не понял, что ему нужен партнер, умеющий играть на струнах души. И он нашел своего друга детства, который пошел по пути музыки, а потом они встретили девушку, которая любила рисовать черной ручкой на полях тетради. Они долго учились видеть одно и то же. Одновременно, в одну сторону, одного цвета, одну тональность, одно движение. Они рассказали миру то, что смогли сформулировать. Маленькую каплю того, что хотели бы рассказать. Но даже так откликнулись десятки таких же маленьких групп. Позднее выяснилось, что каждая такая группа возникла вокруг Наблюдателя, способного видеть чуть больше, обширнее и полнее, чем окружающие. Наблюдатели стали связующим звеном.       Потом были попытки наладить взаимодействие. Вокруг Наблюдателей собиралась целая толпа, а они пытались объяснить, что нужно искать. Обреченное занятие, похожее на собрание умалишенных фанатиков. Так открытие, совершенное группой студентов чуть не было придано забвению еще на несколько десятилетий. Но они смогли объяснить, что требуется сращивание сознаний, чтобы Наблюдатель смог показать то, что он видит. И тогда один из профессоров кафедры философии предложил амбициозный проект – университет, где обучали бы видеть разлом.       Получилось не совсем то, что ожидал профессор, ставший ректором. Наблюдатели не учат. Они просто живут рядом. Они могут дернуть за рукав проходящего мимо студента, показать ему паучка, ползущего по оконной раме, тонкую нить, растворяющуюся в солнечном свете, пыль с отпечатком чьих-то пальцев и маленькую трещинку в раме. И студент увидит чуть больше, чем мог бы до этого, даже если бы исследовал этот уголок вдоль и поперек. Разлом не появляется где-то в определенном месте, думаю, правильнее сказать, что он есть везде и всегда. Просто надо суметь его увидеть. Поэтому мы и живем тут, в некотором удалении от окружающего мира, чтобы было проще слышать тихие шаги по ночам. Об этом нам и рассказал лектор на первой лекции. Лектор тоже был Наблюдателем и тоже прекрасно понимал, что то, что он рассказывает - бессмысленно. Он просто создавал общее поле, чтобы когда он почувствует энергию той стороны, он смог показать ее своим студентам. Об этом он тоже сказал нам на первой лекции. А потом рассказывал о том, как рассчитывать плотность смеси газов, как определить семейство дерева по листьям, почему появляются карстовые озера и как долго человечество шло к созданию теории Канта о времени. Потому что время, место и чувства не подвластны нашим желаниям.       Мел обломился. С глухим стуком упал на пол и покатился под стол. Он сделал чуть больше оборотов, пока катился. Лектор медленно повернулся, а вслед за ним повернулось меловое облако. Лучи света в окне прорезала тень пролетающей птицы, скрипнула ручка двери где-то далеко, на другом конце Земли. Девушка за первой партой перевернула страницу. Вся аудитория замерла. Лектор медленно взял новый кусок мела, подбросил его на ладони и тот взлетел чуть выше, чем должен был. Сделал чуть больше оборотов, чуть медленнее и чуть протяжнее. Как будто натянулась струна мироздания, тормозя время. Кто-то чихнул. Мелок тут же упал обратно в ладонь лектора. Тот посмотрел на студентов, встречаясь взглядом с каждым. Он хотел понять, кто из присутствующих смог уловить дуновение разлома. Когда очередь дошла до меня, я кивнула. Наверное, он был первым человеком, который смог научить кого-то видеть.