More than a dance.

      Этим же вечером Чимин сидит у себя в комнате за рабочим столом и пытается вникнуть в компаративный анализ экономики. Завтра выходной, что, конечно, ровным счетом ничего не значит для Пака, который подавляющее количество свободного времени тратит все равно на учебу.       Но вот над страницей раздается вымученный тяжелый вздох, и книгу Чимин захлопывает едва ли не с раздражением. Ему и без того тяжело даются профильные предметы, а когда мысли вращаются вокруг сегодняшних событий и разговоров, апеллируя преимущественно к новому знакомому, то это напрочь сбивает всю концентрацию и потребление новой информации не представляется возможным.       Пак встает, кидая беглый и даже растерянный взгляд на настенные часы. Было уже почти десять, а всего несколько часов назад он попрощался с Хосоком. И как-то странно осознавать течение времени только сейчас, поднимаясь со стула.       Время в кафе пролетело, как поезд-экспресс, а после — растворилось, словно в тумане. Но все же беспокойство, которое зародилось в Чимине, начиная с трапезы бутербродом в парке и заканчивая сейчас его шарканьем в сторону ванной комнаты, не отпускало ни на секунду. Оно успешно вклинивалось даже в эти бессознательные игры со временем. Становилось пассажиром в мчащемся поезде. Было подобно столбу, сокрытому в тяжелой непроглядной дымке.       Чимин провел с Хосоком вместе не так много времени, но успел узнать, если не всю его биографию, то очень многое. Особенно Пака затронул их разговор об учебе и выбранных профессиях. Самому парню особо нечем было поделиться на этот счет, но не новому знакомому.       — Мой отец учитель литературы, — теплым голосом рассказывает Хосок. — Он классный, правда очень строгий, но справедливый. Всегда хотел, чтобы я пошел по его стопам, знаешь, заставлял читать кучу книжек, чем только вызывал у меня раздражение. Я был той еще занозой в детстве, и мы с отцом часто ссорились из-за моей неуспеваемости, а затем я просто стал откровенно сбегать, не желая разбирать глубину очередного сичжо.       Чимин, который сидел и слушал все время с открытым ртом, понимающе кивал головой. Хотя сейчас ему кажется, что лишь из вежливости, потому что на деле возражать кому-то, особенно родителям, и отстаивать свои желания, было для него дикостью.       — В старших классах отец начал намекать, чтобы я стал серьезнее, больше занимался и поступил туда, куда он хочет, — продолжал Джей-хоуп, и его слова звучат так спокойно и выверено, будто рассказывалось все это не раз и не два. — А мне всегда нравилось танцевать, сколько себя помню. Хотя бы тут родители не спорили, и дополнительными занятиями для меня были танцы. Но все успехи на выступлениях и изъявленное отцу желание заниматься этим всю жизнь прошли мимо его ушей. В довольно грубой манере он сказал, чтобы я не грезил, а сосредоточился на экзаменах. Естественно, я взбунтовался и сбежал. И не на пару дней, как раньше, а на куда больший срок. Честно сказать, с тех пор я дома вообще не живу.       Мужчина смеется, а Чимин еще больше удивляется. Ему все же становится до странного интересно, как бы его собственные родители отреагировали, да и каково это — идти против воли близких людей. Но Пак все еще стесняется откровенничать, спрашивает лишь, где жил тогда Хосок все это время.       — Не думаю, что это такая уж важная информация, но у Шуги. Я, кстати, именно с ним и Намджуном тусовался незадолго до того, как спас тебя. Проводил их до метро, а сам потом обратно пешком решил прогуляться, как видишь, не зря, — рыжеволосый невинно разводит руками и смотрит выжидательно. Чимин просто и ласково улыбается, не зная, как иначе можно отреагировать. Где-то внутри все равно колотит мелкая дрожь осознания, что если бы не такое стечение обстоятельств, неизвестно, чем бы обернулась нетипичная для Пака задумчивость.       — Так вот, — Хосок возвращается к изначальному вопросу о том, как он выбрал свою будущую специальность. — Ко времени, как экзамены приблизились, я уже относительно перебесился, живя отдельно, поразмыслил о жизни и все такое, даже нашел своего рода компромисс для себя и отца. Я подумал, что было бы отлично стать преподавателем танцев. Как-то так. Скучно, как я тебе и обещал.       Пак так совершенно не считает и не унимается, потому что неожиданно стало важно знать, чем разрешился этот конфликт.       — А что отец? Вы помирились?       — Нет, не все так просто, — мотает Чон головой в ответ. — Я решил соврать, что никуда не собираюсь поступать, потому что желал уважения, которого еще действительно не заслужил. Хотелось доказать, что я самостоятельный, а мои решения чего-то да стоят. Чтобы отец меня принял, даже если я такой безнадежный сын, каким старательно пытался тогда казаться. В общем, если покороче, очень странный я выбрал способ для самовыражения, — грустно выдыхает Хосок, — и совсем неправильный. С отцом только рассорился в конец. Мне тогда даже показалось, что остался я без семьи. Хотя… в какой-то степени так и было. Мы не контактировали с той ссоры почти четыре года, и не знаю, сколько бы еще это длилось, если бы я не вляпался по-крупному на третьем курсе. Отец неожиданно помог, после чего мы поговорили и наконец, поняли друг друга. Он был действительно рад моему выбору. Поддержал. Но, между нами, Чимин, скажу, что именно тогда, когда разногласий с отцом больше не предвиделось и мы стали отлично ладить, я висел на волоске от отчисления из-за прогулов, ха-ха!       Хосок еще много рассказывал, что произвело неоднозначное впечатление на Чимина. Но впечатление, несомненно, только самое сильное и волнующее, какое только может быть от яркой студенческой жизни, в которой, пожалуй, было все: и вечеринки в клубах, и андеграундные выступления со своей бандой, и даже проблемы с законом. Как заверял Чон позже, это все равно не было даже половиной того, чем он мог бы поделиться.       — Давай я оставлю на завтра самые крутые истории?       — На завтра? — глупо переспрашивает Чимин.       — Да, мы встретимся с тобой возле этого же кафе, скажем, часов в пять, и поедем в одно жутко прикольное место, где я познакомлю тебя с друзьями. Дашь мне свой номер? Чимин сдается без особого сопротивления и не понимает, откуда столько дружелюбия и непоколебимости может быть в одном человеке.       Темноволосый наклоняет голову слегка вбок, уставившись в отражение зеркала. Все как-то ужасно запутано в сознании. И это глупое поведение в кафе, где большую часть времени он молчал, изучал стол, а в перерывах задавал слишком откровенные и невежливые вопросы.       Пак смотрит в зеркало и неверяще моргает, потому что собственное отражение вдруг насмешливо ему улыбается. Он моргает еще раз, но это видение никуда не девается. В отражении все еще сам Чимин, но какой-то совершенно иной. Дерзкий и знающий, чего он хочет. Таким он, наверное, хотел бы стать когда-нибудь.       Этот другой Чимин смотрит и мысленно с ним разговаривает: «Привет, ага, я всегда был тут. Просто ты набрался смелости увидеть меня только сейчас. Вы с Хосоком похожи, знаешь это?»       Нет, Пак не знает, трясет головой и просто отказывается думать об этом. Еще днем он разрывался от желания узнать ответы на свои вопросы. А теперь вдруг страшно. Вдвойне страшно оттого, что происходит все довольно стремительно.       Еще недавно подружиться с кем-то казалось превосходной идеей. Но Чимин теперь считает, что обойдется и одним лучшим другом. Потому что Хосок слишком для него хен. Старше на пять лет. Заканчивает университет. И вообще чересчур крутой и улыбчивый для одного скучного Чимина.       Но парень в отражении продолжает вести одними лишь глазами немой диалог между ними: «Ты все равно придешь завтра на встречу, не можешь не прийти. И Хосок мог бы научить тебя танцевать. Признайся, ты давно хотел, но не решался».       Чимин болезненно проводит ладонью по лицу и отворачивается. Ему сейчас не хочется спорить и вести нездоровые беседы с самим собой. Голова слишком тяжелая, возможно, что впервые за долгие годы он осознает с какой пустотой в черепушке жил все это время. Непривычно, стоит отметить.       В кровать Пак ложится уже совершенно разозленным. Злится на Хосока, который, не спрашивая, выпотрошил его душу наизнанку и не удосужился привести обратно в порядок. Довольно долго парень мечется на кровати в каком-то философском бреду. Но единственное адекватное решение, которое находит — пустить все на самотек, и будь что будет. Даже если есть в этом что-то неправильное. Ведь Пак уверен, что сердце не должно так быстро заходиться от мыслей о малознакомом парне.       Несмотря на свое решение, Чимин против воли тратит добрую половину времени, отведенную ему на сон, в размышлениях обо всем подряд. О родителях и собственных скромных решениях в жизни. О машине, которая чуть его не сбила, а еще о том, что все-таки было бы неплохо обзавестись хобби, и танцы действительно неплохая идея. Из-за этого о Хосоке, конечно, думает еще больше.       Где-то в темной комнате висит календарь, в котором Чимин всегда трепетно отслеживает сколько дней осталось до возвращения родителей домой, но сегодня он напрочь забыл вычеркнуть число. А на тумбочке рядом с кроватью лежит телефон с непрочитанным сообщением от Чонгука. Все кричало парню о том, что жизнь повернулась в другое русло, пусть Чимин этого еще не понял, хоть и отчаянно пытался, и что делать с целой гаммой незнакомых чувств он тоже не знал.