Let me be your first seduction

      День третий: суббота, 6 января 1998 года.              Как долго она простояла перед дверью в гостиную и насколько еще затянется фаза нерешительности, Гермиона точно не знала. Время шло, а уверенность, покинувшая гриффиндорку в самый ответственный момент, не намеревалась возвращаться. Собраться с духом, отогнать поток депрессивных мыслей и дурных предчувствий, было непростой задачей. В эту самую минуту в душе у девушки шла беспрерывная борьба. Борьба, вызванная двумя противоположностями, одна принадлежала разуму, побуждала посмотреть правде в глаза и принять ее смысл, другая чувствам и чему-то такому, из чего складывался ее характер, душа и тело. До чего же претила мысль перешагнуть через прежнюю себя, загубить укоренившиеся принципы, даже преследуя благие цели. Отголоски сознательного и высоконравственного начала упорно боролись за свои убеждения. И боязнь переступить барьер, отделяющий чистое и возвышенное от низменного и растлевающего, стопорила, искажала весь смысл принимаемых решений. Она стала другой. Почти физически чувствовала, как сильно изменилась, вопреки разуму, вопреки даже собственной воле. Такие низкие качества как трусость и нерешительность, она всегда воспринимала как самый большой недостаток. Но теперь, подобные черты проявились в ней самой, внедрились в ее личность хаотично и беспорядочно, необратимо переиначив истинное «я». То была не просто трусость, а трусость, обнажившая главные человеческие страхи, призванная действовать деструктивно и подминать под себя. Это приобретенное чувство, отныне сопровождало гриффиндорку везде и всюду, являлось результатом постоянных стрессов и болезненной адаптацией к внутренне-неприемлемому устою жизни. Страх плотно засел в самой подкорке головного мозга, и прижился, словно врожденный изъян. Самое прискорбное, что это навязанное состояние пыталось доминировать в ее сознании, управлять поступками и помыслами.       Гермионе предстояло совершить невероятно сложный выбор: принять на себя ответственность за жизни других людей и расплатиться за это самой дорогой ценой, какую только может предложить человек - вожделенную свободу. И в это непростое время,утешение - это то, что она искала, но по воле судьбы или случая, не могла получить. Чтобы не сойти с ума от гнетущей и давящей на сознание тишины, она начала разговаривать вслух, то беседуя с невидимым собеседником, то с самой собой. Как ни странно, собственный голос успокаивал и не позволял рассудку утонуть в дебрях зарождающегося помешательства. Одиночество душило, так же сильно, как и окутывающее ее пространство комнаты, с неменяющимся интерьером и четырьмя стенами. Невозможно было проигнорировать еще одну весьма значительную перемену, проявившуюся относительно недавно и обусловленную подавленным состоянием и чувством тревоги. Похоже, что у нее развилась клаустрофобия, иначе как объяснить то давящее чувство в груди и потерю ориентации в пространстве. Стены комнаты визуально стали казаться гораздо ближе друг к другу, создав в голове какой-то пугающий зрительной обман, вроде иллюзии с уменьшающейся коробкой. А что, если они продолжат надвигаться, грозно и неотвратимо, пока не подомнут и раздавят. Девушка представила эту ужасную картину в голове и невольно передернула плечами. Даже осознание нелепости мрачных фантазий, противоречащих здравому смыслу, не помогло уберечь себя от внутренних переживаний. И нарастающее с каждой минутой напряжение, провоцировало появление все новых и новых обессий.       Только сегодня, лишь на одну ночь, ей стало чуточку легче. Так называемая «прогулка на свежем воздухе» подействовала крайне благоприятнои помогло восстановить душевный баланс. Последствия стресса ненадолго ушли, натянутые нервы успокоились, а тело расслабилось. В эту ночь гриффиндорка спала так крепко и безмятежно, как не спала уже долгое время. Можно сказать, забылась детским беспробудным сном. Неужели так будет теперь всегда. Возникал в голове все тот же безответный вопрос. Она чахла прямо на глазах, сидя в неволе сутками, как увядающий цветок, лишенный солнца. Вместо прежней живости и уверенности, появилась какая-то тянущая тоска во всем ее образе. Пропал живой блеск, большие глаза выражали глубокую меланхолию,а лицо со следами страданий потускнело, лишилось красок, словно из нее высосали все жизненные соки. Говоря об общем визуальном облике, складывалось впечатление, что девушка стала выглядеть моложе своего возраста. Без того хрупкая фигурка стала еще меньше, появилась какая-то приниженность, а движения, жесты, робее и не увереннее. Свойственные её самоуверенной и гордой натуре прежние манерные ужимки исчезли, точно смытые водой. Больше она не задирала нос, не дерзила отстаивать свои жизненные позиции и не решалась открыто противоборствовать нынешнему порядку вещей. Стоило на горизонте появиться Снеггу и завести с ней диалог, как она начинала чувствовать себя стесненно, неестественно,да и в целом - держалась натянуто. Взгляд моментально становился виноватым, губы боязливо поджимались из-за страха сказать что-нибудь неугодное,и в наказание безвылазно просидеть еще несколько суток в темной коробке.И все это, несмотря на то, что она контролировала свою речь особенно тщательно, не допускала возникновения высокомерных интонаций, не прекословила и пристально следила за тем, как реагирует придирчивый оппонент. Впрочем, все усилия оказывались напрасными. Снегг, по обыкновению своему, оставался недовольным её манерой изъясняться, находил повод к чему-нибудь придраться, пускал в ход низменные приемы: уколоть как-нибудь посильнее, да ущемить самолюбие. Надо сказать, что Гермиона уже начала сомневаться, что в принципе существует какой-нибудь правильный способ ведения диалога, способный вызвать положительную реакцию у Снегга. Складывалось впечатление, что с каждым днем он становился все требовательней и деспотичнее. Никакие измышления, никакие слова, убеждения не могли пронять, разжалобить и тронуть его сердце, если оно конечно было. В душе мужчина явно был озлоблен, действовал подчеркнуто холодно, старательно непреклонно, и даже не скрывал этого.       Отношение было исключительно предвзятым, а объяснялось это все тем, что гриффиндорка посмела унизить его мужское самолюбие, демонстрировала стойкую неприязнь и даже презрение ко всем проявлениям «чувств», избегала любого контакта и воспринимала бесконечные поползновения по свою душу, заведомо аморальными. А Снегг, в свою очередь, был крайне раздосадован тем, что вынужден сдерживать свое острое влечение, возбуждаемое в нем юной особой. Которое, при сем очевидном признаке, возрастало с каждым днем и не давало покоя изнеможённой желанием плоти. Он был возмущен, пристыжен, уничтожен. Чаша чувств наполнилась до краев, он терял голову от страсти, от желания, в нетерпении места себе не находил. Ибо смотреть на объект вожделения, и не сметь прикасаться к нему, было подобно настоящей муке, сопровождаемой томительной жаждой. Сам того не замечая, он становился агрессивнее и на то были веские основания. Оттягивание кульминационного момента, значительным образом сказывалось на его поступках и поведении. Пусть Снегг был далеко не самым приятным человеком, даже сквернавцем, так в последнее время за ним прослеживалась явственная неудовлетворенность всем происходящим, озлобленность, эмоциональная грубость, а тут еще разом навалилось все остальное: пристальное внимание со стороны Темного Лорда; оказываемое им давление; поимка Поттера. Снегг был не просто мрачен и сварлив, а зол как черт. Его отношение стало более чем предвзятым, и мужчина всяческими способами стремился высказать свое недовольство поведением гриффиндорки, проучить за непокорность и непочтение к своей персоне. Так или иначе, когда дело доходило до непосредственного контакта и возникало «недопонимание», он все же старался держать себя в руках и не выходил за рамки дозволенного. Решение прекратить телесные наказания и перейти на систему моральных поощрений и наказаний, стало осознанной мерой. При этом, у бывшего профессора было достаточно абстрактное представление, о том, каким должно быть поощрение, но, зато очень четкое в отношении наказания. Фактически за все время, проведенное им в качестве школьного преподавателя, никто из учащихся так и не удосужился подобной чести. Руководствуясь все тем же принципом мягкого манипулирования сознанием, он продолжал строго придерживаться избранной методики, ибо считал себя полностью ответственным за конечный результат. Несмотря на все поблажки и относительно мягкие профилактические меры, на которые он с большим трудом согласился, измученная своеобразной опекой девушка, не замечала разительных перемен на фоне, как ей казалось, творящегося беспредела, давно вышедшего за рамки здравого смысла.       Буквально четырьмя месяцами раннее, еще до начала стихийного бедствия, постигшего их всех до единого, Гермиона не придавала особого значения таким понятиям как «свобода действий» и «свобода выбора». Впрочем, как и любому другому явлению, где главным образом была задействована человеческая независимость и слово «свобода» фигурировало в качестве объясняющей переменной. Гриффиндорка, как и многие другие люди, живущие в современном обществе, воспринимала это состояние, как нечто само собой разумеющееся. А то, что свобода бесценна, она поняла уже слишком поздно и, к сожалению, успела ее лишиться. Бывало случалось так, что в заброшенный район города забредали случайные прохожие, вероятно, оказавшиеся в этом месте по чистой случайности. Гермионе оставалось только молча наблюдать из окна спальни за их свободной траекторией передвижения и кусать локти от сжигающей зависти и досады. Захотел, пошел направо, захотел, остановился, да и, в конце концов, вообще передумал идти. Блуждай себе сколько хочешь, хоть с самого рассвета вплоть до заката – ты хозяин своего положения и волен поступать, как посчитаешь нужным. Никакого надзора, никаких немыслимых правил, никаких бессовестных домогательств, словно ты не человек, со своими чувствами и переживаниями, а приобретенная вещь, годная к эксплуатации. Она была готова заплатить большую цену, лишь бы снова обрести это чувство, но долг был превыше всего. Случись так, что ей вновь посчастливилось почувствовать себя свободной и независимой, то она ценила бы каждый миг и проживала жизнь по-настоящему, словно в первый раз, словно только что родившись.       Однако легче от всех этих рассуждений не становилось, только наоборот. Глаза начали наполняться солоноватой жидкостью, и девушка часто заморгала, пытаясь прогнать слезы. Она старалась бороться с угнетавшей ее тревогой, которую усугубляло чувство бессилия. Необыкновенно едкое чувство, разрушающее привычный образ мышления и жизни. Вроде как самоедство, только накрученное в тысячу раз и провоцирующее возникновение глубокой апатии. Когда уже нет ни сил, ни желания цепляться за жизнь, и опускаются руки. «Ну вот, снова. Какая же я стала сентиментальная, нервы совсем расшатались. В таком состоянии нельзя попадаться ему на глаза, иначе ничего путного из этого не выйдет. Уже не раз проходила через подобное, и знаю, чем это все обернётся. Увидит меня в таком состоянии, воспрянет духом, состроит убогую ухмылку и начнет измываться, пока не доведет до истерики. В конечном итоге, останется в выигрыше, а мне придется уйти ни с чем, при этом отхватив сполна из чаши невезения. В лучшем случае, если я застану его в дурном расположении духа, тогда он попросту высмеет меня, затем примется изводить своими бесконечными упреками и остротами. И как только вдоволь насытится моими страданиями, озвучит очередные правила, запреты, по обыкновению выдуманными на ходу, отпустит. В худшем случае, если он проделает все перечисленное и не успокоится на этом. Нет, этого ни в коем случае нельзя допустить. Это будет уже вторая попытка и лучше не испытывать судьбу. Ну же, соберись, только от тебя зависит результат».       На мгновение Гермиону накрыло неприятное ощущение. Ей стало тошно от своей несостоятельности, тошно от собственного страха, во власти которого она беспрестанно находилась. Вбила себе в голову, что потеряла точку опоры, главное достоинство – героизм, бесстрашие и волю к жизни. И в оправдание своей позиции ссылалась на то, что лучшие чувства и побуждения были растоптаны другим, а человеческое достоинство унижено, втоптано в грязь. Как много осталось от нее прежней? Какая была она на самом деле? Странно. Она уже точно не помнила. Прошло всего несколько месяцев, но ей казалось – целая вечность. Если случится так, что каким-то чудным образом ей удастся вызволить себя из плена, то вряд ли она уже сможет вернуть свой прежний облик: жизнерадостной, бойкой и невероятно упрямой девушки, самоотверженной защитнице, преданно служащей своему идеалу, привыкшей действовать решительно и инициативно. Именно в этом заключался ее жизненный долг, духовно-нравственная цель – вступаться за любое беззащитное существо, протягивать руку помощи падшим и нуждающимся. А сейчас на нее саму без слез не взглянешь. Несчастная жертва, удручённая и замученная невзгодами тяжелой жизни с монстром под одной крышей. Как ни прискорбно, все обстояло именно так, она поменялась местами с теми, кого защищала. И теперь, сама оказалась в роли слабой и угнетенной. Чувство совести и долга были решительно против принятия такой позиции, позиции проигравшего, но она так устала. Устала быть сильной, устала бороться, устала бегать по замкнутому кругу. Впервые в жизни ей вдруг захотелось побыть слабой, нуждающейся в утешениях, захотелось, чтобы нашелся тот, кто подставил плечо, выслушал и позволил выплакаться вдоволь. Пообещал, что все будет хорошо, спасенье близко, нужно всего лишь немного подождать. Совсем чуть-чуть и все вернется на свои прежние места, шрамы со временем затянутся, боль и обиды забудутся, и жизнь непременно войдет в прежнее русло.       Мечты, мечты, мечты. Кто-то скажет, что они питают душу, а на самом деле замыливают реальность и оставляют осадок беспросветной действительности. В эти трудные минуты глубокой скорби, тяжелых испытаний ей так нужна была поддержка. Но где же найти утешение? Кто поможет воспрять духом и надоумит решиться на пугающую до одури авантюру? Если бы она была здесь не одна, если бы у нее была сообщница или сообщник. Но это невозможно, подобные желания - нечто из разряда фантастики. Особенно учитывая неопровержимое обстоятельство, что поблизости есть тот, кто может протянуть руку помощи и исполнить практически любую прихоть, запросив за это небольшую плату в виде души и тела. Стоит только подарить малейший повод, горько вздохнуть, бросить в сторону неоднозначный взгляд, как он откликнется на ментальный посыл и поспешит провести своеобразный обряд утешения. Однако с какой самоотдачей и увлеченностью, что можно только позавидовать. Гриффиндорка понимала, что в таком положении, нужно быть морально готовой к самому худшему. Первоначальный план может не сработать и после пройдет еще немало времени, прежде чем она решится на очередную попытку. Люди – вот кого хотелось увидеть рядом, смотреть на них, слышать их голоса. Именно люди, а не монстры в человеческом обличии. Полумна Лавгуд была последним человеком на ее пути.Необыкновенно светлая и добрая душа, которая покинула этот мир так рано, даже толком не успев насладиться жизнью и не реализовав все свои начинания и желания. Это было само по себе такой чудовищной несправедливостью, что Гермиона до сих пор не могла найти в себе силы, чтобы смириться с произошедшим. Смерть подруги тяжким бременем лежала на сердце, вызывая чувство вины и угрызение совести. Главным образом она упрекала себя в том, что не была категоричной именно тогда, когда это действительно было нужно. Позволила когтевранке пойти с собой навстречу неизвестности, прекрасно осознавая возможные риски, и в итоге, не уберегла от опасности. А теперь из-за её безрассудства и в какой-то степени халатности, Полумны не стало. Её больше нет. Она умерла страшной, мучительной смертью и ничего уже не исправишь и не изменишь. Гермиона поклялась себе, что до конца жизни будет хранить в сердце образ подруги, помнить лучистый взгляд, сияющее доброе лицо, теплую улыбку. На что бы ни ссылался Снегг, какими правдами и неправдами он не пытался оправдать свой поступок, убийство Полумны она никогда ему не простит. Ибо не существует более тяжкого греха, чем убийство и отнятие жизни. Это самое гнусное из преступлений, ужасное вероломство против Бога и против человека. Убийству нет, и не может быть оправдания, несмотря на сопутствующие обстоятельства или доводы. Полумна была уникальным человеком, из всех, когда-либо ею встречаемых. Сколько бы лет не прошло, боль утраты никогда не ослабеет и не утихнет. Она навеки останется в сердце.       Было совершенно невыносимо представлять, сколько было таких невинных жертв, как Полумна и ее отец, сколько еще умрет, прежде чем Волан-де-Морт и его последователи, достигнут поставленной цели. Нельзя было допустить того, чтобы пожиратели добрались и навредили близким, и всякая надежда была безвозвратно потеряна. Гермиона все еще питала надежду, что заключенный договор между ней и Снеггом по-прежнему имеет свою силу и о местонахождении Гарри и Рона не известно никому, кроме них самих. Даже учитывая столь весомый аргумент, оставалась толика сомнений относительно порядочности Снегга. Он мог воспользоваться ее наивностью и разыграть сей маленький спектакль. Создать видимость того, что он более чем заинтересован в сделке. На словах пообещать следовать озвученным обязательствам, а на деле, путем обмана и всевозможных махинаций заключить псевдо-обет. Ведь на тот момент, Гермиона понятия не имела о том, что на самом деле представляет из себя этот человек и на какие ухищрения он готов пойти, чтобы добиться своего. Чем больше она напрягала память, пытаясь вспомнить случай, произошедший в самом начале этого безумия и по полочкам разобрать все детали, тем сильнее возрастала ее неуверенность в правдивости прошедшего события. Все было как в тумане, обрывками. На момент заключения клятвы, она была, мягко говоря, не в себе и могла запросто упустить какой-нибудь важный момент, упростив тем самым задачу Снеггу. То был настоящий эмоциональный ступор, прострация, а сознание находилось под властью воздействия, неизвестного по составу зелья. «О Боже!» - Девушка прижала руку ко рту, словно испугалась собственных мыслей. Сомнения, будто нашептанные самим дьяволом, одолевали Гермиону со всех сторон. Теперь она даже не была уверена, что обряд прошел должным образом, и все этапы были соблюдены с абсолютной точностью. В результате размышлений появились новые факты, новые версии, но проверить их, к сожалению, не представлялось возможным. С момента последнего контакта с Гарри и Роном, прошло достаточно времени. И что уж там кривить душой, обманывая саму себя, за этот период с ними могло случиться что угодно. Ведь от внешнего мира она была полностью изолирована, никаких известий о статусе противоборствующей стороны, об ордене и мракоборцах, не получала с конца сентября прошлого года. А в это время на дворе уже был январь.       Несмотря на выстроившуюся логическую цепочку из внутренних доводов, гриффиндорка даже не пыталась рассматривать вероятность смерти друзей. Она продолжала верить и питать надежду, что они не проиграли и война скоро закончится, а Гарри и Рон сыграют в этом далеко не последнюю роль. Именно поэтому сейчас не было ничего важнее, чем успеть на встречу и оказать любую помощь и поддержку. Но все было не так просто. Снегг держал ее в полном неведении по отношению ко всем происходящим событиям, она словно выпала из времени и окружающей ее реальной жизни. С момента заточения в Паучьем тупике она ни разу не выходила за пределы дома. Пейзаж за окном казался зыбкой картонной декорацией. Она настолько отвыкла быть свободной и самостоятельной, что иной раз ей казалось, что за окном, на самом деле ничего нет. Все дома вокруг бутафорские, окна и двери на них нарисованные, а случайные прохожие не более чем фантазия воспаленного разума. Только этим дело не закончилось. В связи с последними нововведениями, за любыми ее перемещениями Снегг тщательно следил. Комнату можно было покидать только в определенное время и то всего на час. Если вдруг ей удастся пересилить свой страх и заявить о намеренности отправиться на встречу в дом Блэков, вероятность того, что бывший профессор даст положительный ответ, вовсе ничтожна, неизмеримо мала. Так или иначе, это не должно стать преградой к осуществлению задуманного плана. Для себя гриффиндорка уже все решила: каков бы не был ответ Снегга, она обязана сделать все возможное, чтобы добиться его благосклонности. Гермиона была готова просить, умолять, лишь бы не лишиться того призрачного шанса на долгожданное спасение. Она должна была попасть любой ценой в Лондон, в самый центр всех происходящий событий и увидеть собственными глазами последствия войны. Как далеко зашла реализация планов Темного Лорда, каковы размеры потерь со стороны министерства, во что стоит еще верить и на что надеяться. Она должна внести свою лепту, должна перестать отсиживаться за стенами и помочь. Настала пора действовать, присоединиться к остальным и бороться рука об руку, бороться за мир, за благополучие, за светлое будущее, за жизни дорогих и близких. И только действуя сообща, сплотившись как единый разумный организм, можно бросить вызов противнику, спастись и выжить.       Гермиона тяжело вздохнула и, положа руку на сердце, мысленно обратилась сама к себе: «Пришло время исполнить свой долг перед орденом, перед семьей, перед теми, кто погиб, борясь за идею. Я всем сердцем хочу помочь, хочу сделать что-нибудь полезное для тех, кто сейчас на поле боя сознательно жертвуют своими жизнями, защищая жизни других, защищая своих детей и внуков, матерей и любимых. Я готова пожертвовать собой, готова отдать свою душу на попечительство дьяволу, готова принять на себя удар и расплатиться за содеянные грехи. Лишь бы это пошло на пользу, хоть чуточку помогло наладить мир и восстановить правосудие. Только бы успеть! Только бы не было слишком поздно!» Гермиона делала большие ставки на свое обращение. За время совместного существования у нее сложилось определённое представление о слабых сторонах мужчины. Снегг был тщеславен, трепетно жаждал власти, восхищений, мечтал, чтобы от него зависели и любили чистой, беспримесной любовью. Как и многим деспотичным личностям, ему была присуща завышенная самооценка и непоколебимая убежденность в своем притязании верно судить обо всем. Он попросту не сможет отказать себе в удовольствии побыть вершителем судеб, продиктовать очередные условия и заставить сделать тяжелый нравственный выбор, очевидно в пользу своих воззрений. Да, ему несомненно нравилось, когда к нему обращались, и не просто просили, а умаливали со слезами на глазах. Азарт возрастал, коварный и изощренный ум, тотчас же оживлялся и продуцировал идеи, по обыкновению, идущими вразрез с человеческими ценностями и ставящими в тупик наивный разум. Достаточно было вспомнить несколько эпизодов, в которых Снегг с пристрастием выпытывал у нее извинения, нарочно усугубляя ситуацию, а затем смаковал детали раздутого на пустом месте конфликта. Слезы, мольбы, страдания – словно музыка для его ушей, которую он хотел прослушивать вновь и вновь. Гермиона была предубеждена против него, не могла найти никакого логического оправдания такому жестокому и бесчеловечному поведению. И поистине верила, что подобные отрицательные эмоции, которые он с удовольствием выжимал из нее, восполняли его энергопотенциал, делая мироощущение краше и чувственнее. Это было еще одно неопровержимое обстоятельство, упавшее в копилку скопившихся выводов и размышлений, по части гнилой сущности Снегга. В очередной раз подтвердилась теория характеризующая его индивидуальные особенности и самобытность, а именно садистские стремления. С каким упоением он переиначивал все человеческие ценности и внушал свои – искаженные, изуродованные подобия истины.       Гермиона мысленно отмотала время назад, пытаясь припомнить каким было выражение лица бывшего профессора, когда накануне он решил пожаловать к ней в комнату, под предлогом оставить на столике настойку, заявленную как средство избавления от всех бед и недугов. По странному стечению обстоятельств, ближе к вечеру, голова у нее действительно разболелась, в висках неприятно пульсировало, свет резал глаза и вызывал мелькание мушек, но, несмотря на хворь гриффиндорка даже не притронулась к настойке. Пробовать невесть что, на свой страх и риск, она категорически отказалась. Да и к тому же, обстоятельства, связанные с внезапным появлением Снегга показались ей более чем подозрительными. Он никогда не стал бы действовать в ущерб себе и все его, так называемые, благородные поступки –холодный расчет и преследуемые меркантильные цели. В тот вечер, он смотрел на нее так, словно приценивался. Было ясно без каких-либо слов, пояснений или действий, что он над чем-то сосредоточенно раздумывал. И это нашло отражение в скупой на эмоции мимике, хорошо маскирующейся для всех посторонних лиц. Только Гермиона уже давно перестала являться таковой, ведь прожила под одной крышей с этим человеком без малого три месяца. Успела узнать кое-что о характере, привычках, наклонностях, уяснила природу вербальных реакций и усвоила наиболее выгодные подходы к нему. В целом, гриффиндорка имела веские основания доверять своим ощущением. На тот момент интуиция подсказывала ей – что-то не в порядке. Она ощущала опасность всем своим естеством, и все то же развитое шестое чувство подсказало, держаться подальше от Снегга, распознав его откровенные, плотские намерения. Накрутив себя за считанные минуты, она испугалась за свое положение и, действуя инстинктивно, попыталась укрыться от взгляда мужчины, притаившись в углу за тяжелой портьерой, между кроватью и столиком. Молясь и надеясь, что тот оставит грязные помыслы при себе, развернется и уйдет. И не прогадала. Этот взгляд надолго отложился у нее в памяти. Он был не такой как обычно, не пустой, не холодный, а какой-то расфокусированный, порочный, томный. Вероятнее всего, Снегг делал ставки на соблазнительное продолжение вечера, но не стал проявлять настойчивость, и это было крайне нехарактерно для него. Что-то в последний момент уравновесило пыл мужчины, и он не поддался на зов плотских страстей. Везенье это или удачное стечение обстоятельств, в любом случае Гермиона была невероятно благодарна судьбе за такой подарок.       А ведь все могло сложиться совсем иначе. Феноменально отвратительно, страшно представлять если бы Снегг не смог совладать со своим сексуальным изъяном и оказался во власти любовного исступления. Вынудил с силой вступить с ним в половую связь, прямо в этой комнате, прямо на той самой кровати, на которой она спала вот уже несколько месяцев, второй раз она бы этого не пережила. В голове у девушки просто не укладывалась мысль о том, что человек готов пойти на ужаснейшее преступление, ради утоления низменных инстинктов. А еще более непостижимым для нее казалась суть физиологии противоположного пола. Почему представители мужского рода, по природе своей призваны действовать доминантно-агрессивно, считают своим долгом напасть, чтобы все разрушить, завоевать, чтобы поработить, а затем все бросить и перенаправить свои устремления на что-нибудь другое. И вот уж парадокс, при всей своей силе и главенствующем положении в обществе, они оказываются не в состоянии противоборствовать с собственным слабостям и влечениям. При этом не важно, в каком виде преподносится форма проявления агрессии, прямая либо косвенная, физическая или вербальная, увы, это инстинкты, базовые, животные, с которыми, даже попрошествии стольких веков, по-прежнему невозможно полностью совладать, лишь немного урегулировать. Казалось бы, эволюция достигла своего пика, а инстинкты никуда не делись, лишь приняли форму поиска разумных ограничений. Стоит только оглянуться назад и вспомнить о том, как протекала жизнь с момента основания первейших форм цивилизации. Именно патологическая потребность у сильного пола в отстаивании собственных установок, врожденный инстинкт соперничества, ригидность, непреодолимое желание распоряжаться кем-либо или чем-либо, всякий раз побуждает прибегнуть к насилию и является оплотом всех человеческих бед, войн и разрушений.       Возможно психологическая травма, возникшая в результате насильственных действий, вынудила Гермиону прийти к таким умозаключениям. Свободного времени на всякого рода размышления у нее было предостаточно, она не унимала попыток разобраться в первопричине, стоившей ей нормальной жизни. Она копнула настолько глубоко, что как ей казалось, обнажила адовы глубины человеческой сущности. И пришла к выводу, что человек то же животное, только вместо когтей, зубов и брони, природа наградила его интеллектом. А теперь представьте, что будет, если между островками, соединяющими между собой, подобную инстинктам природу базовых потребностей и интеллектом затесается брешь. Которая будет действовать подобно маленькой раковой клетки, начнет разрастаться, стремительно поглощать здоровые, пока не перерастет в злокачественные метастазы. При всей своей внешней адекватности и высоких интеллектуальных способностях, с точки зрения удачности биологического вида – Снегг был неполноценен. Первые зачатки отклонений, по всей видимости, возникли еще на этапе становления личности, в детские, либо отроческие годы, или же передались вместе с прокаженными генами. Постепенно развивались, подпитываясь примесью из личных неудач, потерь, комплексов, затем достигли глобальных масштабов. Постепенно Гермиона пришла к выводу, по крайней мере, ей казалось, что она подобралась уже очень близко, наконец, нащупала самую суть, которой в дальнейшем, возможно, придется апеллировать. Предрасположенность к насилию, эмоциональная сухость, безграничное равнодушие к человеческим страданиям и, конечно же, приобретенная сексуальная патология от которой страдал и был зависим Снегг, не более чем злокозненные происки греховной плоти, серьезное психическое отклонение. Оказывающее пагубное влияние не только на половую жизнь, но и на морально-этическую сущность его личности и жизненной позиции, по итогу сделавшее из него то, что он сейчас представляет. Все эти перечисленные аспекты, несомненно тесно связаны между собой и взаимно обусловлены, ибо всякая нездоровая страсть, болезненная одержимость не может быть априори проявлением высшего чувства, на которое способен адекватный человек. Та любовь, которую Снегг пытался ей навязать, являлась не более чем порождением извращенного разума, одержимого одной идеей, одной страстью. Она была лишена этических и нравственных границ, жестоко перечеркивала все светлое и святое, вызывая у гриффиндорки стойкую неприязнь, отторжение на физическом и эмоциональном уровне. Сей феномен был сопоставим с эпидеминальной вспышкой, от которой инстинктивно хотелось скрыться, убежать, сделаться невидимой. Как же сильно ей хотелось оказаться не правой в своих рассуждениях. Именно потому, что, если окажется права – то никогда, никогда отсюда не выберется. Жадный до теплой крови мрак поглотит ее и погрузит в абсолютную пустоту. В мир заблудших душ, где чётких границ между смертью и бренным существованием – не существует.       Гермиона ощущала всем своим телом, всем своим существом, что впереди ее ожидало что-то непередаваемо страшное. Отчаяние было так велико, что она не могла сдержать слез, в носу уже предательски пощипывало, а губы подрагивали. Она боялась, что ей придется навсегда распрощаться с последними остатками собственного достоинства, все это время бережно охраняемого и поддерживаемого. Девушка опасалась той реакции, которая могла последовать. А учитывая тяжелый и скверный характер бывшего профессора, она могла быть весьма непредсказуемой. И от этого ее неуверенность быстро трансформировалась во что-то ужасное и невообразимое. Как бы не билось внутреннее «я», как бы оно не старалось проломить, начавшую затвердевать броню из противоречий, механизм самозащиты перешел в режим избыточного стимулирования. Страх перед неизвестностью не позволял выйти из защитного круга. А что, если Снегг отреагирует категоричным отказом на ее просьбу и никакие мольбы и доводы не заставят его изменить свое решение? Как в таком случае вести себя дальше? Вопросы. Десятки вопросов и ни одного ответа. Они волновали и мучали ее, заставляя страдать и метаться израненную душу. Снегг был хитер и ловок во всех темных делах, запросто мог переиначить суть на свой лад, продвигая личные мотивы. Он прекрасно знал, на чьей стороне преимущество и за кем стоит власть. Своим положением он откровенно злоупотреблял, мог затребовать такое, от чего мгновенно становилось дурно и кровь в жилах переставала циркулировать. Эта тема была, пожалуй,самой щепетильной и запретной, подобно табу. Любое намек или действие в сторону гриффиндорки, имеющее под собой сексуальную подоплеку, грозило истерикой, слезами, помешательством. Она понятия не имела, как сложится ее жизнь в дальнейшем, сможет ли она когда-нибудь забыть и пересилить страх перед любым мужским существом. Довериться кому-нибудь, открыться для новых отношений, а возможная близость перестанет вызывать болезненное содрогание во всем теле. Ее чувственное начало было загублено, затравлено, истерто в порошок и посыпано пеплом. Половая связь, без чувств, по принуждению – была равносильна тому, чтобы добровольно принести себя в жертву на растерзание древнему божеству, восставшего из недр, учуяв запах свежей крови. Снегг ассоциировался с чумой, болезнями и мором, за ним, по пятам следовали боль, смерть и страдания. Он делал ей больно, физически, морально. Он был для нее отвратителен, низок в своих желаниях, ненормален. Любовь, источаемая его нездоровой, жестокой и неистребимо похотливой сущностью, содержала в себе яд, нравственную проказу, которой он пылко стремился заразить. Стоило только вообразить эту кошмарную картину, как он хватает ее за плечи, навзничь валит на кровать – так, чтобы она не могла отвести взгляд, разрывает одежду, а затем насилует, проявился приступ предельной паники. Все внутренности скрутило в тугой узел, пульс участился, дышать стало почти нечем.Возникло неистребимое желание броситься все и вернуться обратно в комнату, закрыться на замок, упасть на кровать и рыдать пока не заболит грудь, попутно проклиная себя за слабость характера.       «Прекрати. Не думай об этом. Можно дальше продолжать жалеть себя, но ведь это ничем не поможет и уж тем более ничего не изменит. Ибо это тупик, за которым ничего не стоит. Ты уже нашла свой путь, нельзя менять направление и отклоняться от цели. Не забывай, время уходит». Продолжая водить подушечкой большого пальца по бронзовой ручке двери, Гермиона то бледнела, то краснела, но так и не решалась сжать посильнее руку и потянуть дверь на себя. Ситуация казалась до безобразия абсурдной. Подумать только, она добровольно покинула свое убежище, чтобы просить о помощи того, по чьей вине здесь оказалась. Помимо всего прочего, та горделивая составляющая ее характера то и дело напоминала о себе, и пересилить это чувство было непередаваемо сложно. Если бы перед ней встал вопрос выбора, остаться и молча стерпеть жесткий натиск придирок, на который уже начал вырабатываться иммунитет, или же заикнуться о намерении попасть на встречу в Лондон, то, несомненно, выбор пал на первый вариант. Гермиона раздумывала над тем, как бы подступиться к Снеггу. Должна существовать какая-то правильная последовательность, переходить сразу к сути вопроса – заведомо провальное решение. Надо признать, что случай крайне специфический и нужна особая тактика ведения переговоров. Перво-наперво стоит попытаться восстановить доверие Снегга. Начать с малого, завести непринужденный разговор, слегка надавить на жалость, так чтобы со стороны это выглядело как банальная потребность в поддержке, а не спекуляция. Возможно, такой ход усыпит его бдительность, он проникнется сочувствием, решит, что перегнул палку, и сменит гнев на милость. А когда у него возникнет чувство сожаления за бесчеловечное обращение, стоит воспользоваться моментом и вскользь обмолвится, что неплохо было-бы увеличить часы свободного времени. Например: пересмотреть режим дня, добавить в распорядок ежеутренние десятиминутные прогулки. Крайне маловероятно, что все пройдет по задуманному сценарию, но альтернативного варианта попросту не существует. Самое главное оставаться в разговоре предельно вежливой и ни в коем случае не прекословить. Продолжать играть роль послушной и тихой девочки, покаявшейся в своих проступках и пересмотревшей отношение к жизни, и сделать это безупречно. Исполнять робость и застенчивость не придется, это и так стало частью ее новой сущности, а для предстоящего спектакля такая выразительная атрибутика могла положительно повлиять на цельный образ и увеличить шансы на успех. Предельно важно понимать, что ни в коем случае нельзя отклоняться от назначенной цели, какой-бы неожиданный поворот событий не случился. Тщательно контролировать интонацию, мимику, чтобы он ни на секунду не засомневался. А для того, чтобы все прошло как по маслу, нужно не просто спародировать эмоции, а вжиться в образ. Поверить в то, что говоришь, а не притворяться. Если все пойдет по плану, Снегг воспримет происходящее за чистую монету и выскажет свое одобрение по части пересмотра графика, то можно считать основную задачу выполненной. Первые шаги будут проделаны, лед тронется, останется дело за малым – продолжать действовать в том же направлении, не отклоняясь от курса.       Идеальная стратегия, для какой-нибудь вымышленной героини из тривиального женского романа. Только вот в реальной жизни, все гораздо сложнее и, более того, трагичней. Снегг тонкий психолог и профессиональный манипулятор, велика вероятность того, что он распознает ее личные мотивы с первым появлением в гостиной и все надежды лопнут как мыльный пузырь. Она снова окажется загнанной в угол затравленной жертвой, без малейшей возможности к отступлению. Откровенно говоря, в сложившемся была толика вины Гермионы и в частности в том, что она происходила из породы идеалистов, для которых честь, достоинство и нравственные идеалы, стояли всегда на первом месте. Потерять личность, перестать слышать собственные мысли на пороге гибели, являлось для нее самым страшным исходом. Если бы только она пришла к такому решению гораздо раньше и постепенно воплощала задуманную идею в жизнь, то шансов на успех было бы значительно больше. Но сейчас, все упиралось в отсутствии времени и по сему придется действовать спонтанно, на скорую руку, а значит, ошибки неизбежны. Тут остается догадываться, что будет дальше, какую модель поведения выберет Снегг. Решит подыграть или примет наступательную позицию и останется только выслушивать порицания, переходящие в оскорбления. Только бы это не обернулось жестким наказанием в виде лишения свободы, или того хуже, рукоприкладством.        «Будь что будет». С этими мыслями девушка осторожно надавила на ручку, стараясь действовать как можно тише, и потянула дверь на себя. Едва вступив в полумрак комнаты, внимание гриффиндорки привлек творящийся внутри бедлам.Стеклянные створки книжного шкафа были распахнуты, множество раскрытых книг, каких-то рукописей, свитков, валялись на полу. Одна книга, лежавшая на двухтумбовом столе, была раскрыта на середине, а рядом с ней стояла початая бутылка. Содержимое которой, по всей видимости, являлся алкоголь и, вдовесок, пустой стакан с широким дном и остатками жидкости янтарного цвета. Гермиона немного оконфузилась. Хозяина дома нигде не было видно, кресло обтянутое кожаной обивкой оказалось пустым. В камине горел слабый огонь. Пламя бросало блики по начищенным изразцам, придавая гостиной зрительную таинственность и многомерность. Расположенные над каминной полкой газовые рожки были зажжены, и свет, отражаемый в зеркале, казался более ярким. Боковым зрением девушке показалось, что она увидела какое-то движение в другой части гостиной. Затем, знакомая фигура словно выплыла из темноты, в три стремительных шага пересекла пространство комнаты. Снегг резко захлопнул лежавшую на столе книгу, так что Гермиона вздрогнула, испугавшись неожиданного звука. Мужчина поднял на нее свои глаза, которые изучали недовольство и раздражение. Молчание продлилось недолго, и вскоре было нарушено. Снегг заговорил первым:       - Иной раз я думаю, что время работает против нас и так называемый прогресс, навязываемый Новым светом, не более чем потребительская парадигма, идеологический фантом, созданный с целью вытравить культурный дух, переиначить всю систему национальных ценностей и наше мировосприятие…       Обескураженная таким поворотом событий, Гермиона замерла. Как назло, возникла парадоксальная ситуация, застигшая ее врасплох. С холодным порицанием Снегг продолжал говорить, обводя тяжелым взглядом, стоявшую на пороге девушку.       - Когда-то Англия была великой страной. Посмотрите на нее теперь. Люди, стоящие у власти, заразилась эпидемией преобразования, им кажется, что они наблюдают расцвет идеологии. Стремление вложить в нынешнее поколение "новые идеологические ценности" достигло своего апогея и уже начало давать первые ростки коррозии. Попытки добиться абсолютного мирового превосходства, заполучить ветвь первенства вылились в массовую деградацию общественной морали и деиндустриализацию. Наше культурное наследие теряет первозданный облик, стоит только оглянуться и посмотреть на нынешнее поколение. Моральное безволие, распущенность, безнравственность - процветают и ставят под угрозу нажитое непосильным трудом. Возможно, мои слова покажутся вам не более чем брюзжанием консерватора, но я знаю, о чем говорю, поскольку лично стал свидетелем регрессии. Взять к примеру, вас, Грейнджер, ваши манеры оставляют желать лучшего, и вместе с тем простые формы этикета для вас совершенно чуждый обычай.       Гриффиндорка замерла, ее лицо было искаженно тем, что она испытывала. На нее нахлынуло душевное онемение, слова Снегга пролетали мимо сознания, поскольку все внимание было сосредоточено на бутылке. Она внимательно присматривалась и пыталась разобрать название на этикетке, чтобы иметь хоть малейшее представление, с чем придется иметь дело. Впрочем, все познания в области алкогольной продукции были крайне скудными, ничего крепче традиционного эля ей не приходилось пробовать. Сама бутылка была изготовлена из толстого темного стекла, поэтому определить объем выпитого с такого расстояния было крайне затруднительно. Совокупность неприятных недоразумений так подействовали на девушку, что она растерялась, утратила чувство цели, и это не осталось незамеченным. То ли увиденное было плодом разыгравшегося воображения, то ли ей действительно показалось, что произошла едва уловимая перемена в движениях мужчины, а манера речи претерпела интонационные изменения. В выговоре у Снегга время от времени проскальзывал акцент, обусловленный тем, что он был родом из северной части Англии. Темп речи был медленный, можно даже сказать монотонный, при этом он произносил слова достаточно четко. Но в этот раз, некоторые из них звучали протяжнее, паузы между ними были длиннее, словно мужчина забылся и перестал скрывать акцент. Казалось бы, совсем незначительная перемена, но все же, это ненароком подействовало на слух. Гермиона уже знала на собственном опыте, что невротические накрутки, способны существенно отдалить от истины и принести делу ничего хорошего, кроме вреда. Ведь она не могла знать наверняка, насколько крепок был алкоголь, распитый Снеггом незадолго до ее прихода, и уж тем более, какого было количество выпитого. Был ли он пьян? Определенно — нет, но, так или иначе, возникло стойкое ощущение опасности, смутных вещей, фактически инстинктивное.       - Вы что оглохли сразу на оба уха, Грейнджер? Не стану повторять всех сказанных слов и попробую выразиться иначе. Вас никто не учил, что нужно стучать в дверь, прежде чем войти?       - Нет. Извините. Я зайду в другой раз. – С замершим дыханием девушка понурилась себе под ноги, ухватилась пальцами за ручку и стала медленно поворачивать против часовой стрелки. – Еще раз прощу прощения, что побеспокоила вас напрасно.       - Я еще не закончил говорить с вами, а вы уже повернулись ко мне спиной? - Встрял Снегг и смерил гриффиндорку укоризненным взглядом. Тон его голоса отчего-то был сильно раздражённым.       У Гермионы что-то кольнуло. Она перестала дышать, медленно, на ватных ногах повернулась обратно и встретилась с пытливым взглядом мужчины. Плохо скрываемая ирония. Едва заметная тень улыбки на губах. Он словно бы заранее знал, что это может произойти, и она лично пожалует к нему. Снегг легким движением руки отодвинул книгу, переплетенную в красный том, затем взял за толстое горлышко бутылку и произнес:       - Чем именно вас так заинтересовала эта бутылка?       Гермиона с изумление наблюдала за тем, как мужчина откупорил крышку и налил немного жидкости в стакан. Сердце стучало возле самого горла, она не могла подобрать слов, будто в одно мгновение разучилась говорить.       - Вы решили, что я попытаюсь вас споить, чтобы в дальнейшем воспользоваться вашим состоянием и удовлетворю свои физические потребности? В таком случае, я должен разуверить вас в порождении мнительности. – Не спеша возвращать бутылку на место, Снегг поднес ее ближе к золотисто-красному свету абажура и с какой-то долей театральности начал рассматривать находящуюся в ней жидкость (по факту бутылка была почти пуста). Лицедейство продлилось буквально несколько секунд, затем бывший профессор с легким стуком опустил бутылку обратно на стол.        – Сейчас на моих плечах лежит ваше воспитание, и я как порядочный человек, должен проследить за тем, чтобы вы развивались и процветали, как подобает юной особе. Спаивание, культивирование пошлости, непотребного образа жизни, противоречит основе духовного воспитания и нравственной чистоты. Женская натура хрупкая и ломкая, я бы даже сказал беспомощная. Вы многого не понимаете и недостаточно умны, чтобы постигнуть кое-какие вещи, что является вполне естественным для нежного возраста. Но поверьте мне на слово, вы нуждайтесь во мне, нуждаетесь в моей постоянной опеке и контроле, и я вижу в этом свою главную обязанность.       В камине оглушительно треснуло полено, и Гермиона, нервно обернулась в ту сторону. Душевное онемение тут же спало. Вернулась способность мыслить. Гриффиндорка диким взглядом покосилась на мужчину. «До чего же абсурдно! О какой порядочности может идти речь, если этот человек давно утратил чувство меры и возомнил себя вершителем человеческих судеб! С каких это пор хладнокровное убийство невинного, расценивается как обыденное дело?! На моих глазах он отнял жизнь с такой легкостью, словно не человека убил, а прихлопнул надоедливое насекомое! И все это время он руководствуется какими-то изощренными соображениями, держит взаперти как в темнице, словно я не человек, а собака на привязи. А самое поразительное во всей этой истории, что он совершенно глух и слеп в отношении собственной моральной неполноценности. Он пытается найти своим бесчеловечным поступкам оправдание, прикрываясь какими-то немыслимыми доводами в пользу так называемой «заботы». Но разве забота не является неким возвышенным чувством, идущим из глубины души и призванным действовать исключительно во благо? Нет, у него и на то свои догмы. Он выдает желаемое за действительное, вся эта мнимая забота сосредоточена вокруг покровительства и функционирует через призму замаскированного контроля. Какие жалкие, жалкие попытки оправдать свои пороки и изъяны».       - Так скажите, с какой целью вы ко мне пожаловали? – снова непривычно растянув гласные в словах «цель» и «мне», вкрадчиво переспросил Снегг, затем поднес стакан к губам, и, смакуя, медленно процедил его содержимое сквозь зубы.       Неподвластное описанию возмущение охватило Гермиону. Ее так и подмывало сказать в ответ что-нибудь грубое, но она вовремя опомнилась и прикусила язык. Что стоило поистине титанических усилий. Затем она убрала руку от косяка двери и, сделав неуверенный шаг, отошла в сторону.       - Мне нужно обсудить с вами один очень важный для меня… - Затараторила гриффиндорка, придав своему выражению лица тревожный вид.       - Остановитесь. – Прервал ее на полуслове Снегг. – Вам не кажется, что начинать вести разговор «с порога» - проявление дурного тона? Если вы хотите стать участницей конструктивного диалога, правильно донести информацию, и, самое главное, добиться того, чтобы вас услышали – потрудитесь расположить собеседника к себе. – Заговорил мужчина, полуназидательным, претензионным тоном, как учитель к ученице. – Для начала подойдите ближе. – Снегг протянул руку и пригласительным жестом поманил к себе.       Гермиона раздосадовано выдохнула, она надеялась избежать прямого контакта, но в глубине души понимала, что даже при самом лучшем раскладе – это априори невозможно. В разговоре Снеггу была присуща въедливость, напористость, всякий раз он создавал такую невыносимую обстановку зажима и беспрекословного подчинения, что в душе царила полнейшая апатия и хотелось выть. Ни одна встреча с ним не проходила бесследно. Тревожность одолевала, и девушка машинально разгладила обеими руками перед платья. В этой новой одежде, любезно предоставленной Снеггом, она чувствовала себя скованно. Лиф закрывал грудь до самой шеи, ткань сдавливала плечи, а рукава достигали запястий, приходилось бороться с постоянным желанием закатать их до локтя.С минуту Гермиона смотрела на бывшего профессора, затем кротко кивнула, стараясь справиться с дрожью в ногах, сделала несколько неуверенных шагов и остановилась в метре от кресла.       - Пожалуйста, уделите мне всего несколько минут и выслушайте. – Девушка выждала интонационную паузу и переминувшись с ноги на ногу, встретилась с внимательным взглядом бывшего профессора и продолжила говорить. – Дело в том что, - она запнулась на полуслове, затем и вовсе решила несколько перефразировать предложение, - мой нынешний образ жизни…Я чувствую какое-то странное лихорадочное напряжение, с каждым днем оно становится все ощутимее и ощутимее. Поймите, мне невыносимо находится в этой комнате…       - Стоило вам заговорить, так у меня возникло стойкое чувство дежавю. Грейнджер, опять вы взялись за старое. Мы ведь уже обсуждали этот с вами вопрос. – Надменно прозвучал голос Снегга. Немного погодя, он опустился в косолапое кресло на изогнутых деревянных ножках, вальяжно закинул ногу на ногу, одну руку расположил на подлокотнике, а второй продолжил удерживать стакан. - При сем удобном случае не могу не сделать замечания, относительно того, что ваша голова занята посторонними мыслями, отчего вы так невнимательны и нерасторопны. То и дело прерываете зрительный контакт, отводите глаза и тем самым вынуждаете меня заподозрить вас в неискренности.       Чувство контроля над ситуацией улетучилось бесследно. Гермиона открыла рот, наконец, набравшись смелости чтобы высказаться в ответ. Ее глаза лихорадочно блестели, и одновременно болезненно. Внутри все омертвело, напряглось, и девушка отчаянно боролась с собой, поскольку не хотела демонстрировать слабость такому человеку как он, а еще сильнее не желала сломиться под его гнетом. Почувствовав слабину, Снегг опередил девушку и высказался первым:       - Вы так побледнели, словно вас ледяной водой окатили с головы. На вас больно смотреть, каждый жест выражает неземное страдание. – Не скрывая иронии, проговорил мужчина, пристально вглядываясь в лицо гриффиндорки. - Вам не стоит меня бояться. Проходите. Присаживайтесь. – Кивнул головой в сторону свободного кресла.       - Спасибо. Не думаю, что в этом есть необходимость. Я не отниму у вас слишком много времени, у меня совсем маленькая просьба. – Гермиона встрепенулась, поддалась вперед, и ее рука, стиснутая в кулак, трепетно прижалась к груди.       - В этом доме «я сам» действую, думаю и принимаю решения. Пора бы уже уяснить эти простые истины. – Покачивая в руке стакан, отметил мужчина. - Похоже на то, что вы не уловили мою интонацию и теперь вынуждаете применить иные методы. Сядьте! - Неожиданно сменив мягкую интонацию на повелительный окрик, скомандовал бывший профессор и нетерпеливо указал на кресло.       Гермионе пришлось подчиниться. Она присела на самый краешек приземистого кресла и поджала ноги. Повышенный тон, крики, действовали на нее удручающе. Она никак не могла привыкнуть к такому отношению, очень сильно смутилась, и пребывала теперь в униженном и преисполненным негодованием состоянии. Яркий румянец отчетливо выделялся на ее бедном лице. От огня пылали не только щеки, но и уши и даже шея. «Как глупо было надеяться на его просветление, только зря обольстилась. Пора бы уже свыкнуться с новой реальностью. Он никогда не позволит иметь права выбора, не зависимо от интонации и выражения лица. Любое озвученное им предложение не стоит расценивать как просьбу или приглашение, это всегда будет сухой приказ».       В эту же минуту Снегг наклонился через стол, чтобы взять бутылку, а затем вылил остатки в стакан. Растущие зрачки гриффиндорки сопровождали разрозненные движения мужчины. Теперь до нее дошло, что это были последние капли, и теперь вне всяких сомнений - бутылка пуста. Такое положение вещей, угнетало больше обычного. Она попросту не знала как вести себя в сложившейся ситуации, потому как все происходящее было дня нее в новинку и воспринималось, как нечто немыслимое и совершенно не возможное. От этого самообладание гриффиндорки таяло прямо на глазах, как майский снег под палящим солнцем. Поведение Снегга, его интонация, движения, достаточно красноречиво отражали преобладающий мотив. В очередной раз он завел свою любимую метафизическую игру в «кошки-мышки». И правила в ней меняются прямо на ходу, в зависимости от инициативы ведущего лица. Лишь один неверный шаг, случайное слово – и ты опомниться не успеешь, как зубами передавят хребет. Стеснение и дрожь в руках прошли. Гермиона переборола смятение и решила, что следует продолжать настаивать на своем. Тихонько откашлявшись, она заговорила, стараясь придать голосу оттенок мягкости и наивности:       - Я знаю, но, поймите, так больше не может продолжаться. Я чувствую себя изолированной от жизни, безнадежно отставшей и изнывающей от бездействия. А мысли, безумные мысли, они совсем не дают мне покоя, рвут сознание на части. Весь мой мир – это комната из четырех стен, в которой я задыхаюсь… В которой я схожу с ума…       - Причины, по которой так сложились обстоятельства, вам хорошо известны. Вы слишком узко смотрите на многие вещи, толком не осмыслив произошедших в себе перемен. Так называемый «график» не просто прихоть, или как вы думаете, глумление забавы ради, а крайняя необходимость профилактического свойства. – Откинувшись на простеганную спинку, со стаканом в руке, сухо проговорил Снегг. Его холодные глаза, видящие все насквозь, продолжали пристально рассматривать обеспокоенную девушку.       Гриффиндорка с трудом могла выстоять перед напором пытливого, и одновременно дымчатого взгляда, по всей видимости, распаленного под градусом. Строгая, привычно суховатая манера в исповедовании нравоучений постепенно сделалась аффектированной, и в голосе мужчины зазвучали елейные нотки. Нервно озираясь по сторонам, девушка не могла найти себе места, словно тело и разум в одночасье отдалились друг от друга. Снегг ждал от нее ответа, а Гермиона никак не могла собрать разбегающиеся мысли в голове. В тишине его мерное постукивание пальцев по подлокотнику кресла, усугубило как бы и без того напряженную обстановку. Как обычно в таких случаях, ее тело зажило своей жизнью. Жизнью, не имеющей ничего общего с уверенной девушкой находящейся на пике расцвета женственности, зрелой чувственности и разума. И теперь маленькая, неразвитая девочка, боящаяся чудовищ под кроватью, подменила ее. Не давая отчета своим действиям, Гермиона принялась скрести носком туфли по полу, и поглядывать исподлобья украдкой, словно бы провинившийся ребенок, которого поймали во время кражи печенья из закрытого буфета. Затем случилось следующее: на мгновение девушке показалось, что в глазах у мужчины промелькнуло нечто похожее на одобрение, и вскоре ее неузнаваемо тонкий голос прорезался:       - Сколько, скажите мне, сколько еще я проведу в этой комнате? Сколько продлится мое наказание? Я уверяю вас, что как следует усвоила преподнесенный урок. Пожалуйста, пересмотрите временные ограничения. – Продолжая не слушаться рассудка, говорившего, что нужно заканчивать с опасной игрой и бежать сломя голову в укрытие, тихо, почти шепотом закончила фразу гриффиндорка.       Снегг с неподдельным интересом продолжать зорко наблюдать за робеющей девушкой. Его завораживало то, как живо меняется ее мимика, как глупо заплетается язык, как она краснеет, и тотчас опускает голову, когда их взгляды пересекаются. Он уже успел раскусить ее опасения по части алкогольного дурмана, якобы постигшего его разум. От того сделалось еще блаженнее и азартнее. Пусть так тому и быть, он с превеликим удовольствием подыграет и выслушает весь этот глупый лепет. А может быть, он действительно был пьян? Только гораздо сильнее его пьянили чувства, растекающиеся тягучей волной по венам, а не алкоголь, к которому организм был необычайно устойчив. Мысленно Снегг уже начал просчитывать наиболее выгодные ходы, чтобы иметь возможность подступиться к объекту вожделения. Так сказать, выгодно исполнить, повлиять на линию поведения, чтобы приоткрыть для себя возможность войти с девчонкой в телесный контакт.       - Вы ошибаетесь, это не наказание. Ваше нынешнее психологическое состояние не вызывает у меня доверия. К тому же, прошло слишком мало времени, чтобы судить об эффективности подобранной «терапии». Динамика есть, но она не значительна. Вы снова стали плохо есть, а ваш вымученный вид, с общими признаками усталости, указывает на то, что вы страдаете из-за беспокойного сна. Скажу прямо, мне не по душе результат, который я наблюдаю, а еще сильнее меня огорчают ваши попытки симулировать то, чего на самом деле нет.       - Простите? Но я не понимаю о чем вы, - неуверенно выдавила из себя гриффиндорка. Ее глаза испуганно заметались по сторонам. Она выждала паузу, пытаясь вернуть ускользающее самообладание. А затем подняла глаза и посмотрела на мужчину с вымученной улыбкой. – Мне гораздо лучше, если не считать небольшой слабости в теле. Но по сравнению с тем, что было раньше, когда я не могла найти в себе силы, чтобы подняться с постели, это сущие мелочи! Уверяю вас, я чувствую себя лучше. Ваша забота пошла мне на благо и заставила болезнь отступить. Если бы мне только было дозволено выйти на улицу, то….       - До чего же славно вы поете, я прямо-таки заслушался. – Не дав закончить, перебил гриффиндорку Снегг. Он деловито развел руками и ухмыльнулся. - Будем считать, что вы запамятовали, Грейнджер, и мой долг, помочь разобраться в возникших перипетиях. Начнем с того, что вы не перестаете жаловаться на недостаток свободы, но при этом открыто демонстрируйте свое пренебрежительное отношение к проявленным мной благосклонностям. – Жестко озвучил свою позицию Снегг, а когда девушка попыталась высказаться в свое оправдание, жестом приказал ей замолчать. Но это не остановило Гермиону. Ведомая чувством, пробуждающимся в душе, она не смогла справиться с нахлынувшими эмоциями, и потоки слов сорвались с языка сами собой.       - В тот день я чувствовала себя неважно: по-прежнему кружилась и болела голова. Мне был необходим покой, поэтому я оставалась в комнате и никуда не выходила. Единственное чего мне по-настоящему хотелось, чтобы боль унялась, и я, наконец, смогла сомкнуть глаза и уснуть.       Мужчина криво усмехнулся, сочтя услышанные оправдания невероятно нелепыми и смешными, поднес стакан к губам, но сначала вдохнул ярко выраженный древесно-терпкий аромат, затем опустошил напиток десятилетней выдержки. - Оставьте все эти несносные россказни, для кого-нибудь другого. Пузырек с настойкой, которая бы отлично помогла справиться с вашим недугом, оказался нетронутым. – Вернув на стол опустошенный стакан, осуждающе произнес Снегг, при этом смерив гриффиндорку критичным взглядом.       Ледяная стрела страха пронзила грудь девушки, так что легкие сдавило до хрипа. Глаза в ужасе расширились, Гермиона отчаянно пыталась вспомнить, при каких обстоятельствах Снегг имел возможность убедиться в высказываемых доводах. Весь вчерашний и сегодняшний день она просидела в комнате и готова была поклясться, что не видела его. Откуда он мог знать, что она действительно не стала принимать настойку. Можно ли сказанное утверждение расценивать как блеф, или же он воспользовался легилименцией, незаметно проник в голову и прочел мысли. Все же, ни тот, ни другой варианты, не подходили под определение достоверного. Имелись кое-какие нестыковки, ставящие под сомнение обе версии. Гермиона была хорошо осведомлена по части магических заклинаний, и знала, что применение навыка легилименции позволяет выяснить, какие мысли заполняют сознание человека лишь только в настоящий момент, а именно тогда, когда происходит контакт с глазу на глаз. Следовательно, оставался третий вариант – Снегг мог проникнуть в спальню ночью, проверить содержимое флакона, когда она крепко спала и видела сны. Какое бы сильное неприятие не вызывала эта мысль, что он прибегнул к такому гнусному методу и нарушил священное уединение, именно в тот момент, когда она была так уязвима и беззащитна, поневоле пришлось свыкнуться с этой мыслью, ибо более правдоподобного объяснения причины не нашлось. Гермиона поежилась, представив, что ночные посещения могли происходить на регулярной основе. «Нет. Ничего такого не могло произойти. У меня такой чуткий сон.Если бы он коснулся меня, то я бы тут же проснулась. Неужели он просто стоял и смотрел, как я сплю? Какое-то сумасшествие. Боже, дай мне сил, чтобы пережить все это». Как прискорбно бы это не звучало, но Снегг в очередной раз подловил ее в момент противоречия, обусловленного банальной растерянностью и испугом. Пытаться дальше придумывать оправдания своим поступкам – не имело никакого смысла. От этого он только сильнее разозлится, а это совсем не то, что ей было нужно. От безнадеги хотелось выть, но Гермиона вспомнила о своей главной цели и тот час же спохватилась, приказав взять себя в руки. Затем, глубоко вздохнула и подняла глаза, в которых читалась чуть ли не мольба.       - Прошу вас, позвольте мне выйти во внутренний двор совсем ненадолго. Всего на пятнадцать-двадцать минут. Уверяю, вам не стоит опасаться, при всем своем желании я не смогу сбежать. Живая изгородь просто-напросто не позволит мне перебраться на другую сторону. Она очень высокая (изгородь, располагающаяся на заднем дворе, на которую можно было попасть только через черный ход с обратной стороны дома, была высотой около семи футов) да и к тому же, кусты терновника сильно разрослись. Даже если я попытаюсь пробраться через нее, то наврежу сама себе.       С минуту Снегг не мигая смотрел на гриффиндорку своими черными глазами, фактически не вслушиваясь в произносимую речь, сочтя ее вызубренной, нелепой на фоне глубокой посредственности и общей халтуры. По большому счету этот диалог не предоставлял из себя никакой информационной ценности и был затеян с целью отвлекающего маневра. Слова лились из аккуратного рта нескончаемыми руладами, девчонка буквально из кожи вон лезла, расточая неуклюжие призывы, упорно стараясь добиться его расположения, но так неумело, по-детски. Она была напрочь лишена, того самого женского кокетства, отдающего пошлым наигрышем, к которому то и дело прибегали более зрелые барышни в попытках добиться своего. Степень неискушенности ученицы четко прослеживалась во всем ее естестве – и это лишь обостряло влечение. В этом ракурсе и аскетичном платье, девчонка казалась ему необычайно привлекательной. Чего только стоили эти глаза, пристыженно глядящие и взывающие. Они были полны смертельной печали, и быть может даже, неприязни, робкой нежности. Вся такая беспомощная, трогательная. Она вызывала чувство схожее с родительской опекой, только вместо того, чтобы приголубить и невесомо приложиться губами ко лбу, захотелось пылко прижаться всем телом, вкусить горячую шелковистость шеи, а затем взять ее лицо в свои ладони и целовать, целовать, целовать. Ощущать на языке сладость мягких губ и солёность слез, перемешавшихся с бисквитным вкусом кожи. «Остановись. Время еще не пришло». Усилием воли мужчина отогнал сладострастные мысли и вновь сконцентрировался на диалоге.       - Как я погляжу, вы времени зря не теряли, изучили всю округу вдоль и поперек. Возможно, я погорячился, позволив вам свободно разгуливать по своему дому в выделенный час. Стоило только поубавить контроль, как у вас возник соблазн вернуться на прежнюю дорожку, попытаться воплотить недопустимые желания в жизнь, и как следствие, сбежать как можно дальше от меня. Похвально, что вам хватило духу высказаться открыто о своих намерениях. Тем не менее, если вы решили быть честной, то в таком случае, нужно быть честной до конца. – Повысив голос, вскинулся Снегг. И пока он произносил свою пылкую речь, не переставая тыкал пальцем в лицо гриффиндорки, словно отчитывая провинившегося ребенка. Уголки его рта аффектировано поддергивались, он то и дело морщился, словно бы ему приходилось озвучивать нечто немыслимое и противоречащее личным интересам.       Процесс пошел. Игра затягивала, приятная и опасная, распаляя интерес и усиливая предвкушение. Подобно кукловоду он знал, за какую ниточку нужно потянуть, чтобы в подходящий момент повлиять на происходящее незаметно. Теперь настал его черед демонстрировать свои таланты. Девушка зажмурилась. Все накопившееся эмоции, которые она подавляла усилием воли, так и норовились вырваться наружу, вместе со слезами. Она схватила себя одною рукою за локоть другой, продолжила сидеть неподвижно и мрачно глядя в одну точку. Обида и чувство униженности заполнили все ее существо, но пойти напопятную она уже не могла. Ситуация требовала незамедлительного решения, и все что ей оставалось - продолжать просить и умасливать Снегга.       - Пожалуйста, не оставайтесь равнодушным к моей просьбе. Смена обстановки поможет мне прийти в себя и восстановиться окончательно. Если бы вы разрешили мне выходить на внутренний двор, хотя бы на десять минут в день, я была бы вам безгранично благодарна. Я обещаю, что начну лучше стараться соблюдать режим, принимать пищу изо дня в день в одни и те же часы, в необходимом количестве. И таким образом быстрее пойду на поправку. - С трудом выговорила гриффиндорка. Ее голос звучал уже не так уверенно, как прежде. Скорее напряженно, обрывисто. Пальцы впились в кожу локтя, но боли она не чувствовала. Только отчаяние, стыд и безысходность. Больше всего она боялась потерять ту единственную нить, которая, в конце концов, могла вызволить ее душу из чертога теней.       - Мой ответ – нет, и перестаньте, в конце концов, что-то требовать с меня. - Покачал головой мужчина и скептически скривил губы, явно намекая на свое раздражение. – Неужели вы ставите под сомнение мою компетенцию и правильность подобранного метода? Вы как «носитель» не в состоянии самостоятельно справиться с этим недугом, ровно, как и трезво рассуждать на тему собственной адекватности. Вы сильно заблуждайтесь, раз считаете, что зашлакованный воздух, тривиальный пейзаж и прочие атрибуты лжетерапии подействуют на вас чудотворным образом. Это не поможет избавиться от душевных недугов, поразивших ваш незрелый разум. На фоне самовнушения вам может показаться, что стало лучше, но это ощущение обманчиво. Проказа засядет еще глубже, и искоренить ее станет сложнее.       Зайдя с тылу, Снегг продолжал оказывать моральное давление на гриффиндорку, ясно осознавая, что она вот-вот сорвется и наделает каких-нибудь глупостей. «Эмоции мешают ей трезво и объективно понимать ситуацию. Как слепой котенок, она запуталась и теперь тычется носом в разные стороны». Самодовольная ухмылка. Он чувствует крайнюю степень ее благоговения и страха, со священным упоением наблюдая за ней. Вот она кусает губы, стараясь не заплакать. Сердце стучит, словно маленькая птичка, бьющаяся в ладони. Прозрачные слезы застыли где-то в уголках глаз. Терпит. Молчит. Проводит ногтями по коже руки, оставляя белые полосы. Он намеренно подводил ее к интересующей теме, внушая беспомощность и заражая унынием. Незримая петля подготовлена и ждет своего часа, чтобы захлестнуться на шее. Еще немного осторожных движений и киренийская лань будет порабощена.       - Я не требую, а прошу! Пожалуйста, подумайте еще раз. Если вам кажется, что десять минут слишком много, я согласна на пять. – Задыхаясь, проговорила гриффиндорка. Все попытки обуздать эмоциональный порыв оказываются тщетными, слезы прорвались наружу и покатились мокрыми дорожками по щекам.       - Что в слове «нет» вам не понятно, Грейнджер? На сегодняшний день я вижу, что вы еще не готовы к таким переменам, ни морально, ни физически, поэтому мы вернемся к этому вопросу через неделю, возможно две. – Холодно возразил мужчина, затем скрестил пальцы рук и приложил к подбородку.       Тягучая, высокопарная речь, окончательно подорвала хрупкое самообладание девушки. Обида, сдерживаемая где-то глубоко в груди, засаднила занозой. И была она связана с чувством несправедливости исхода разговора, давшегося с таким трудом. А еще эта пустая бутылка, словно насмехаясь над жалкими человеческими усилиями, поблескивала стеклянными гранями, все распаляя и распаляя и без того напряженное состояние. Гермиона ощущала себя задетой в этом неприличном и настойчивом допытывании, словно она натворила что-то плохое, постыдное, и требующее ввести в исполнение позорное шествие. Самим существом, кожей, нутром она чувствовала открытую издевку. Хотя по-другому попросту не бывало, издевка чувствовалась всегда, таков был его стиль. При этом всем своим видом Снегг демонстрировал совершенно безучастный интерес к действиям гриффиндорки, но глаза, хитрые, черные глаза, мерцающие в полумраке, выдавали растущее и прогрессирующее с каждой секундой чувство внутреннего триумфа. Так и есть, он испытывал истинное наслаждение и в полном смысле слова упивался ролью своего положения. Но какие иные варианты могли быть? Решение бросить эту затею и сбежать, как последняя трусиха – впоследствии станет самой большой ошибкой в жизни. Она потеряет навсегда возможность увидеть тот самый идеальный мир, или возможное его возрождение. И все через что она прошла, испытав чудовищные муки, окажется напрасным.       - Две минуты.…Проявите милосердие.…Две минуты…Я не могу там находиться, не могу, там ничего нет, это тюрьма! Самая настоящая тюрьма! Я хочу жить, а не существовать! Это так чудовищно поступать со мной таким образом! Вы продлевайте агонию моей болезни! – Дрожащим голосом и запинаясь через слово, Гермиона пыталась говорить, но ее слова плохо складывались. Слезы душили. Сил договорить предложение до конца не хватило, ее голос сорвался где-то на середине. Раздосадованная своим незавидным положением и рухнувшими надеждами, девушка окончательно выбилась из колеи, громко всхлипнула, затем руками закрыла лицо и заплакала жалостно, навзрыд, как плачут маленькие дети.       - Для начала успокойтесь, невозможно продолжать пока у вас каша во рту. Я не разобрал и половины произнесенных вами слов. - Началось прежнее лицедейство. С наигранным возмущением Снегг прикрикнул на девушку, а в довершении образа громко стукнул ладонью по подлокотнику кресла. - Перестаньте торговаться со мной, мое решение окончательное и бесповоротное.       В это мгновение дрогнула чуть изогнутая линия губ, обнажились зубы, обычная ирония превратилась в сладострастный оскал. Он намерено изображал жесткость, чтобы вывести из себя и лишить самоконтроля гриффиндорку, и, несомненно, вскоре, в этом преуспел. Девушка сложилась пополам, уткнулась лбом в колени, как от боли, и тихонько взвыла. Подавшись вперед, мужчина пристально следил за тем, как в порыве горькой обиды и отчаяния, вздрагивали узкие девичьи плечи от непрекращающихся судорожных вздохов. Где-то в отдаленных клеточках сознания гриффиндорка понимала, что нужно остановиться, но никак не могла. Ее будто прорвало, словно наконец-то вскрылся давно назревший нарыв. План не сработал, попытка добиться от Снегга нужной реакции потерпела фиаско. Довольный результатом, мужчина томно вздохнул. Не было зрелища более волнительного, чем это. Жадный взгляд пополз по хрупкому стану, желая запечатлеть возникший перед глазами образ навеки. Рассыпавшиеся по плечам темные волосы. Изящные кисти. Мягким перегибом отмечена талия. Немного погодя между пальцев прорвались слезы и капнули на натянувшуюся на коленях тонкую ткань. Его замутило от жуткого вожделения. Вот она, совсем близко, только рукой подать. Захотелось притянуть к себе и сжать зыбкий стан почти до хруста…       Через несколько мгновений случилось нечто такое, чего бывший профессор никак не ожидал. Девушка судорожно подскочила с места и рванулась в сторону двери, в движении вытирая рукавом слезы со щек. Выражение лица переменилось, взгляд стал затравленным, потухшим. Она окончательно сломалась. Расшатанные нервы не смогли вынести цинизма, необоснованной холодности и презрения. Внутри все клокотало от бессилия, тревоги и горечи. Гриффиндорка вспыхнула. Казалось, еще немного и она сорвется на безрассудный крик.       -Вы подлый и жестокий человек! Вы не можете запрещать мне выходить на улицу, я вам не какая-нибудь вещь! У меня есть права, как у любого живого человека!       В один миг лицо мужчины изменилось, потемнело, словно его накрыла тень,кривая улыбка исчезла. Снегг нахмурился, разумом он понимал, что негодование его преувеличено, но чувствовал, что оно растет внутри и мутит голову. Возникло острое желание утвердить свою власть, хорошенько проучить девчонку, чтобы указать ей на свое место и заставить отказаться от всякого сопротивления. По большей части он был возмущен не столько фактом неожиданной выходки, а тем, что паршивица посмела повлиять на ход разыгравшейся пьесы. И теперь в тщательно продуманный сценарий вклинились посторонние фрагменты. Осознание пришло внезапно, как вспышка молнии. Снегг даже зарделся от удовольствия, легко подхватил заданный тон переменившейся игры. Так даже выходило как будто лучше, ведь таким образом гриффиндорка избавила его от массы лишних телодвижений, лишь только ускорив долгожданную развязку.       - Вы забывайтесь, - угрожающим шепотом произнес мужчина. – Вы и ваша жизнь целиком и полностью зависят от меня. Что касается прав, скажу вам следующее: все права на вас теперь находятся у меня, с того самого момента как был заключен непреложный обет. И напоминаю - вы добровольно согласились принять выдвинутое предложение.       Глотая яд и слезы, девушка пробиралась на выход из гостиной, прямиком к двери. «Добровольно? Это был шантаж и аферизм чистой воды!» Перед глазами все плыло от гнева и унижения. Медленно и непреодолимо Гермиону повело в сторону, она отшатнулась назад, словно на мгновение потеряла чувство координации. От неизбежного падения девушку спало лишь то, что она успела вовремя ухватиться за волнообразный край спинки банкетки. Она была ужасно бледна, руки дрожали, не слушались от охватившего мучительного порыва. Едва оправившись от падения, Гермиона вцепилась обеими руками в дверную ручку, и что было сил, отчаянным движением дернула на себя – та не поддалась. Закрыто. Не желая верить в такой исход, она дернула еще сильнее – увы, это не помогло. Гриффиндорка толком ничего не понимала, действовала по наитию, эмоции бушевали, как огонь в кратере вулкана. Она осознавала только одно: случилось нечто непоправимое, теперь она заперта наедине с кошмаром всей своей жизни и без жертв, без крови, не обойтись.       Развернувшаяся драма, приправленная болью и стенаниями, никоим образом не повлияла на мужчину. Преисполненный чувством внутреннего ликования, Снегг продолжал сохранять завидное хладнокровие, мысленно списав истерику с припадком на засевшую внутри душевную болезнь. Пусть сцена была разыграно натужно, «отеческие» чувства вновь обострились, вспыхнули в сознании яркой вспышкой и заполонили собой все естество. Склонив голову набок, мужчина подпер ладонью подбородок и продолжил рассматривать объект своего стремления и одновременно мук.        - Вы знали, что человеческий мозг по-разному реагирует на правду и ложь. Хотелось бы подчеркнуть одно любопытное свойство, ваше тело достаточно красноречиво отзывается на сомнения, укор и то, когда, как вам кажется, вас пытаются в чем-то дискриминировать. Стоит слишком близко подобраться к правде, так у вас тут же обостряется чувство несправедливости, и вы ощущаете себя несчастной жертвой обстоятельств. Вы пытаетесь подавить гнев, закусываете истинные эмоции, но язык вашего тела выдает всю правду. Поэтому я смело заявляю, до чего же липовый театральный дух. Вы пытаетесь играть роль, которая вам не под силу. Пытаетесь отвлечь мое внимание, демонстрируя специфику понимания и смирения, но это лишь жалкая бутафория, пыль в глаза, в исполнении бесталантной и нерадивой актрисы.       - Откройте дверь! Выпустите меня! Я хочу наверх к себе в комнату! – Находясь в состоянии сильнейшего аффекта, девушка продолжала кричать пронзительным голосом. Она тряслась всем телом, пальцы были сжаты в кулаки, а лицо исказила чудовищная гримаса: мучительно сдвинутые на переносице брови, болезненно изогнутый рот, глаза, покрасневшие с лопнувшими жилками.       - Цель вашего визита совершенно иная, этими хождениями вокруг да около вы только отдалили себя от достижения желаемого. - Понизив голос, медленно и раздельно проговорил мужчина. С невозмутимым самообладанием он продолжал буравить гриффиндорку вызывающим взглядом, прижав палец к плотно сжатым губам. – Дверь открыта, вы можете идти, раз вам так хочется.       - О чем вы говорите… Она закрыта. … Зачем вы обманываете…- Голос девушки прерывался на каждом слове, она судорожно вдыхала воздух сквозь полусжатые губы, и оттого получалось какое-то невнятное поскуливание.       Тем временем мужчина, не торопясь и не высказывая ни малейшей озадаченности, словно совершая прогулку, поднялся с кресла и подошел к книжному стеллажу. Любовно провел рукой по корешкам фолиантов, затем сделав мысленный выбор, остановился на наиболее подходящем варианте и извлек увесистую книгу. Вжавшись спиной в стену, внутренне обмирая, гриффиндорка уставилась на мужчину, боясь моргнуть – лишь бы не упустить малейшей детали, когда тот решится подобраться к ней вплотную. Сердцебиение никак не унималось, казалось, она слышит глухой стук у самого горла. Пути к отступлению отрезаны. Он уже извел ее, затравил, вынудил загнать себя в угол, а теперь обхаживает, как хищник, прицениваясь с какой стороны совершить решающий удар. Дрожащими пальцами она быстро нашарила ручку за спиной, покрутила так и сяк в разные стороны, но дверь оставалась глухой к ее просьбе. Продолжая не обращать внимания на жалкие потуги гриффиндорки, Снегг открыл книгу приблизительно на середине, пролистал несколько страниц, кивнул про себя, захлопнул. Затем целенаправленно устремился прямо навстречу млеющей от страха девушки. Шаг. Второй. Он близко. Гермиона зажмурилась, быстро вытащила руки из-за спины и выставила вперед обе, ладошками кверху, демонстрируя тем самым, что ничего нет. Снегг масляно улыбнулся с каким-то садистским удовольствием, заметив, как нежное лицо сверкает росою слез. Вблизи девчонка казалась ему еще привлекательней. Чего только стоило это лицо, мучительно прелестное лицо. От нее излучалась какая-то неповторимая наэлектризованность, которая подавляла здравый смысл и заполняла все страстным чувством. Одной рукой мужчина взял девушку за талию, ненароком нащупав ребра, и сместил чуть вправо, не дав разыграться новому душевному припадку в виде стенаний и брани. Все произошло так быстро, что гриффиндорка толком не успела сообразить и должным образом отреагировать. Слегка рассеянное внимание и заторможённые реакции были обусловлены нервным перенапряжением, тяжелым чувством подавленности и страха. Она распахнула глаза в тот момент, когда Снегг склонился над ней, и они оказались в неимоверной близости друг от друга, так что Гермиона почувствовала исходящее от чужого тела тепло и легкий запах алкоголя. Видно было, каких фантастических усилий стоило Снеггу, чтобы оставаться внешне спокойным, в то время как на него давила зыбь неудовлетворенности, как болезненный груз, запираемой на десятки замков страсти. Перед глазами мелькал пробор темно русых волос, ростом гриффиндорка едва достигала до его ключиц. И этот запах, детский, чистый запах, сводил с ума, проникал в кровь и заряжал безумным желанием войти в тесное соприкосновение. Ахая про себя и стеная, бывший профессор стиснул зубы до скрежета, стараясь отогнать нахлынувшее наваждение.       Задрав голову, гриффиндорка в упор смотрела на мужчину, потрясенно замерев, боясь пошевелиться, боясь вымолвить хоть слово. И этот взор расфокусированных черных глаз, испытующе смотревших из полу-прикрытых век, вызвал стук сотен молотков в голове. Все закружилось сумасшедшей каруселью. Краски смешивались, образуя неимоверные очертания. Она потеряла цель, сдалась, так и не успев достигнуть. То, что он делал с ней, доводило до умопомрачения, стирало все границы между реальностью и забытьём. Зачем она здесь? Неужели она снова оступилась и совершила ошибку? Куда он пытается завести ее душу? Это все так…неправильно. Она обязана выполнить нравственный долг перед семьей, друзьями, другими людьми. Обязана. Затем гриффиндорка заметила, буквально краем глаза, что свободная рука, которой он секунду назад бесцеремонно касался ее, направилась дальше. Все последующие движения были нарочито медленными, Снегг взялся за ручку двери и, потянул на себя. Раздался характерный щелчок, и дверь отворилась. Из коридора повеяло глубокой тишиной и прохладой, сквозь раскрытую створку двери до ушей донеслось мерное гудение газовых светильников.       - Она была зак-крыта! Я клян-нусь, она была закрыта! – раскрасневшись, принялась отчаянно оправдываться девушка. Голос ее совершенно переменился, стал глухим и невнятным. Она всеми силами старалась подавить приступ заикания, проскальзывающий при судорожном подборе слов.       - Факты говорят сами за себя. Дверь все это время оставалась открытой, ее никто не запирал. – Хрипловатым шепотом сказал мужчина, при этом самодовольная ирония сквозила в чертах его лица.       - Это вы т-так сделали! Вы вс-с-е это подстроили! – Девушка перевела дыхание, пытаясь выровнять речь, а затем продолжила. - Вы пытаетесь выставить меня сумасшедшей, пытаетесь изолировать от всего мира под предлогом несуществующей болезни! Я н-не позволю себя одурачить! Не позволю!– Кратковременное заикание почти прекратилось. Гермиона пристально смотрела незабвенными глазами на Снегга, а ее худенькие плечи сотрясались в нервном ознобе. Всякий раз она вжималась в стену, когда он, как ей казалось, нарушал, те жалкие миллиметры личного пространства, отделяющие их друг от друга. В спину веяло холодом, будто кто-то тихонько подул в шею, в то время как, где-то в части солнечного сплетения все заходилось от удушливого жара и чувства стеснения. Что это за неведомый контраст? От волнения шумело в ушах, спустя столько времени она впервые позволила себе не просто повысить голос, а сорваться на окрик. Девушка осеклась, встретившись с сощурившимися до размера маленьких щелочек глаз. Осознание того, что она натворила, накрыло с головой, рука с тонкими пальцами, потянулась ко рту, желая зажать рвущийся наружу не то всхлип, не то стон. До того ей стало страшно… Вот-вот напускная благодетель закончится, настанет час расплаты и тогда, он спросит сполна, дабы пронять чувство вины и под страхом боли признаться во всех повинностях. О, этот ритуал был излюбленным мероприятием, отработанным до мелочей. Воплощался в действие путем возникновения малейшего повода, раздутого до масштабов вселенского потока. Но отчего-то, Снегг медлил и такое нехарактерное поведение настораживало еще больше, от этого Гермиона не могла понять, что же за ним таилось.       На губах у Снегга промелькнула лукавая улыбка, затем он заговорил медленно, снова растягивая слова в непривычной манере, и в голосе слышалось легкое опьянение. Сосредоточенный взгляд стал блуждающим, то опустится на красиво вздымающуюся от шумных вздохов грудь, то снова пытливо всматривается в расширенные от ужаса зрачки. Он рассмотрел трепетную жилку на фарфоровобелой шее, которая билась, вторя ударам сердца. И это стало чуть ли не апогеем, испытываемым бесовским искушением. С легким придыханием мужчина потянулся пальцами к плечу юного создания, только та, быстро опомнившись от окоченелого забытья, увильнула от его рук. А затем появился этот взгляд, ошеломленный, укоряющий за напористость. Гриффиндорка судорожно дернула плечиком, когда он снова приблизил к ней пальцы, демонстрирую свое явное нежелание быть растленной, граничащее с отвращением. Снегг ухмыльнулся, наслаждаясь актом проявления глубокой застенчивости, которая, по всей видимости, была природной. Эдакое врожденное чувство порядочности и целомудрия, которое возбуждало плотское желание запятнать, оставить свой след.       - Ваши заявления звучат оскорбительно и они же вас уязвляют. Моя неотъемлемая обязанность указывать на то, что в вашем поведении является отклонением от нормы, поэтому вам придется выслушать меня до конца, хотите вы этого или нет. Слишком долго я пытался найти логическое объяснение вашему поведению и чем больше углублялся в волнующий вопрос, тем очевиднее для меня становилась причина. Вы слишком молоды для такой задачи. Слишком неопытны, чтобы понять сокровенной смысл всей это тяжести, но я, как человек, поручившийся за вас, постараюсь объяснить, какая здесь имеется связь. Речь пойдет о стремлении, только не в привычном понимании этого слова, а о том самом стремлении, которое выражается в подсознательной, если выразиться точнее, гипертрофированной тяге к страданию, мученичеству и нетипичному самопожертвованию. Если вы когда-нибудь наблюдали за поведением ночного мотылька, то быстро уловите суть сей парадигмы. Глупое божье создание тянется к теплу и свету, обжигается, а затем беззаветно сгорает. Вы напоминаете мне эту самую маленькую бабочку, устремившуюся в огонь. И ни удушающий жар, ни смертельные языки пламени не являются для нее преградой, она продолжает слепо тянутся к огню, позволяя языкам пламени отобрать жизнь.…       - Я не понимаю, к чему вы клоните, ведя подобные разговоры и каков ваш мотив… – Натужным шепотом выдавила из себя девушка и благочинно потупила глаза в пол. На самом деле, ей страстно хотелось облегчить душу, высказать все, что она думает, все, что накопилось за дни одиночества, когда на нее обрушалась пытка, в виде бессмысленного существования взаперти комнаты. Но из-за страха перед физической болью, которая хорошо сохранилась в памяти, она смолчала. Мысли теснились в голове. Их было так много, так много хотелось сказать, но вместо разоблачающей речи, получился лишь прозаический лепет. Гермиона боязливо глянула исподлобья и застала тот момент, когда засияла аффектированная улыбка на лице у Снегга. Заученные повадки, пугающая, лживая любезность и предупредительность могли ввести в заблуждение кого угодно, но только не ее. Она знала, что за этой улыбкой скрывается целая выгребная яма разлагающихся чудовищ, гниющих и смердящих на весь мир пустоты в его сердце. Ни малейшего намека на просветление, вся его сущность представляла самобытный комок в виде изъянов. Мнительный, жестокий, циничный, сопереживание ему чуждо, а восприятие взаимоотношений совершенно иррационально. Лишь только неутолимое желание владеть движет им и направляет губительные для окружающих стремления. И самое ужасное и непоправимое в том, что своим появлением, она поспособствовала обнажению темных углов души, отягощенной и без того тяжкими преступлениями. Пробудила то, что было скрыто за семью печатями. Мрачные, темные и отвратительные чувства…       - Отрицание - примитивный защитный механизм психики. Пока ваш разум отказывается принимать действительность, временное расстройство душевной организации перейдет в хроническое состояние, и тогда, я не смогу вам помочь. Поймите, если вы будете дальше продолжать лгать самой себе и отвергать свою истинную сущность, внутренний диссонанс достигнет масштабов стихийного бедствия и подорвет окончательно вашу нервную систему. При том, что подсознательное «я» будет продолжать искать различные эквиваленты в достижении желаемого.       - Ради Бога, о чем вы говорите?! Я не хочу это слышать…Я не хочу принимать в этом участие и быть объектом ваших иррациональных теорий… - Сказала дрожащим голосом гриффиндорка, тщетно пытаясь придать тону больше уверенности.       - Вы понятия не имеете о том, как долго были обмануты и насколько губительны вбитые в юную головку шаблоны и установки пуританского воспитания. Я имею склонность предполагать, что испытываемое вами чувство глубинного стыда перед наготой и страх перед коитусом являются следствием родительской ошибки. Все эти годы на вас оказывалось ненавязчивое влияние, взращивалось поощрение к ханжеской морали и отвращению, того что, по мнению вашей матери, а я более чем уверен что это ее заслуга, является непозволительным и непристойным. Мне известно, что стыдливость является одной из форм женского самосохранения, но как всякое проявление оно должно быть нормированным и не переступать грань, между этическим обычаем и психологической патологией. Тоже самое можно сказать и в отношении женского стремления к сопротивлению, которое расценивается как природой заложенный рефлекс, однако, ваш случай гораздо более запущенный и находится за границей общепринятой нормы. Как итог, вы видите в том, что считается естественным для человеческой природы, нечто постыдное и унизительное. Но это не ваша вина, вы всего лишь жертва обстоятельств, результат родительской «любви» и «заботы». - Все таким же хрипловатым полушепотом сказал Снегг, склонив голову чуть на бок и поглядывая с каким-то особым выражением. В его глазах запылали загадочные огоньки, верхняя губа дрогнула, улыбка стала шире, обнажив верхний ряд мелких зубов. Его буквально распирало от нетерпения и жажды действий, находясь в такой неимоверной близости от обожаемой юницы. Желание как можно быстрее сломать незримую преграду, раздавить, стереть, взыграло с новой силой. Он взглянул на ученицу так, словно желая вобрать полностью. До чего же она была красива, то была страшная околдовывающая красота, побуждающая совершать безумные поступки, и притупляющая способность здраво мыслить. А тем временем платье, больше напоминающее подрясницу и так славно сидящее на тонкой девичей фигурке, продолжало истлевать под его жадным взглядом.       - Как вы смеете говорить мне в лицо все эти гнусности и порочить честь моих родителей!? Хотите сказать, что это естественно распоряжаться чужой жизнью, объявив своей собственностью и удерживать против воли? Разве это естественно так бесчеловечно и жестоко обращаться с живым человеком, у которого есть свои мысли, свои чувства, свои цели и при этом получать удовольствие от его страданий! Скажите, разве это естественно испытывать влечение к едва достигшей совершеннолетия ученице и принуждать физической силой к… - Оборвавшись на полуслове, задохнулась от возмущения Гермиона.       - Закончите фразу! – Непреклонным тоном потребовал мужчина.       Гермиона промолчала, потому что инстинктивно чувствовала, что не стоит повторно испытывать его самообладания, а затем посмотрела с каким-то мучительным беспокойством. В настойчивости тона Снегга, в самих упреках, стал ощущаться явный деспотизм. Высказывания становились все некорректные и язвительнее. Было невыносимо выслушивать столь унизительные откровения, ей страстно хотелось закрыть глаза, заткнуть пальцами уши, лишь бы ничего не видеть, лишь бы ничего не слышать. Весь этот разговор, как и происходящая ситуация были такими неправильными. Гермионе казалось, что на самом деле она спит, видит кошмарный сон, порожденный изнуренным сознанием, но никак не может проснуться. Целый спектр чувств рождал в душе бурю эмоций: отчаяние, злость, унижение. «Он пытается меня скомпрометировать, безбожно коверкая смысл всего происходящего на свой лад. Это всего лишь ловко скроенная ложь, излюбленный метод манипуляции. Я знаю себя настоящую, знаю какая я на самом деле…Мои родители тут совершенно не при чем...».       - Грейнджер, у вас плохо получается строить из себя дурочку, вы прекрасно помните каковы были условия нашего «договора». Я повторюсь, что когда-то открыто высказался в отношении своих помыслов. Ничего не утаивая, заметьте,и ничего не скрывая. Далее, вы продолжаете упорно отвергать вероятность собственной привлекательности, вы фактически насильно подавляете развитие чувственности и сексуальности. В конечном итоге, ваш страх вызывает ослабление целой либидозной структуры. Неважно с чем была связана моя прошлая деятельность, в первую очередь я мужчина. Мое влечение – не более чем рефлекс, естественная реакция организма на внешний раздражитель, поэтому все ваши попытки пристыдить меня в перманентной физиологической потребности – равносильны тому, чтобы обвинить во всех бедах и грехах биологическую природу человека.       Не став слушать, девушка отвернулась, уперлась ладонями в грудь и попыталась оттолкнуть мужчину от себя. Пребывая в полном отчаянии, в висках у девушки стучала только одна мысль: пощады не будет. Такое поведение послужило определенным толчком для последующих действий. Подпитанный роковым вожделением, гнусный замысел пришел в исполнение.Снегг обладал поразительной проницательностью и способностью разбираться в людях, ему было достаточно один раз взглянуть, чтобы изучить натуру, выведать сильные и слабые стороны.Профессиональные привычки, отложившиеся в памяти после преподавательской деятельности и дошедшие до рефлексии, лишний раз напомнили о себе. Малейший жест непослушания мгновенно превращал Снегга в деспота и посему он с завидной регулярностью отвешивал оплеухи паскудникам в наказание за нерадивость. В его глазах подавляющее большинство юнцов прослыли тупоумными, прискорбно невежественными и морально ограниченными животными, которых без всякого на то сожаления следовало методично пороть. По его мнению, даже собаку было проще обучить, чем этих скудоумных бездарей, сопротивляющихся получению знаний. К счастью, а может быть и, к сожалению, к учащимся женского пола физическое наказание не применялось, более того, считалось недопустимым. Хотя каких-то двадцать лет назад, воспитанницы школ отбывали не менее суровое наказание за провинность: в виде пяти хлестких ударов розгой по вытянутым рукам. Бывали случаи, когда особенно нерадивых учениц и их приспешниц, выдворяли из класса и производили судилище прямо в Большом зале. На глазах у остальных учащихся зачитывался унизительный выговор, виновниц запирали в чулане, где они находились в полной темноте до позднего вечера, а затем ложились спать голодными.       До чего же славные были времена, не без сожаления предавался воспоминаниям Снегг. В случае с гриффиндоркой все было несколько иначе. Однажды продемонстрировав силу и превосходство, он хорошо знал, на какие приемы нужно полагаться, чтобы сбить спесь с вышедшей из-под контроля девицы и подчинить своей воле. В попытке утихомирить панический приступ, почти детского страха, бывший профессор схватил за плечи гриффиндорку и сжав пальцы, надавил на тонкие костяшки, не так чтобы сильно, но с явным намерением доставить неприятные ощущения и тем самым, переключить внимание. Девушка издала слабое восклицание, поморщилась, но вырываться тут же перестала. Подобный поступок, обличающий всю чудовищность и бесчеловечность целенаправленных действий, подействовали на нее мгновенно. На пушистых черных ресницах заблестели слезы, худенькое тело обмякло, перестало трепыхаться и подавать бессмысленные импульсы к самозащите. Тем временем,в груди росла тревога и билась в сердце неровным болезненным стуком, вызывая во всем теле нервную дрожь. Внезапно голос прорезался от гневного молчания, и девушка громко закричала, с какими-то доселе неслыханными истерическими нотками.       -Вы изнасиловали меня! Изнасиловали! Разве может быть этому какое-то оправдание!? Природа ваших желаний отвратительна! Вы глубоко порочный и безнравственный человек, полностью лишенный права быть оправданным!       Все когда-то достигает кульминации, крайней точки кипения, и сие взымело действие с Гермионой. Поддавшись эмоциям в ходе бурной сцены, гриффиндорка решилась на отчаянный шаг. Она еще раз судорожно дернулась в руках, как пойманная птица, и снова попыталась отстраниться, но мужчина крепко удерживал ее.  Гнев поднялся как буря в груди, он сжигал изнутри и рвался наружу. Он буквально душил ее и покрывал бледностью красивое лицо, придав поразительное сходство с мифической утопленницей. В бешеном порыве отчаяния рука гриффиндорки оказалась в опасной близости от лица мужчины. Снегг отреагировал мгновенно и машинально перехватил тонкое запястье, сжав его так сильно, что девушка закусила губу от боли и замотала головой. Затем, Гермиона непроизвольно взглянула в глаза бывшего профессора и слабо воскликнула. Этот прожигающий взгляд в упор. Его глаза, будто бы стали темнее и глубже, они гипнотизировали, полностью подчиняя своей воле. Она осознала, что перешла черту, и терпению Снегга пришел конец. После приступа неведомого ранее гнева, девушку охватил животный ужас. Пришло понимание, что под этими пальцами, которые словно тиски, сжимали ее кисть до странного онемения в пальцах, тонкие кости не выдержат и вот-вот сломаются. Она издала легкий стон и выгнулась в спине, пытаясь избавиться от нарастающего болезненного ощущения, когда мужчина стиснул пальцы еще сильнее.       - Не усугубляйте…- Едва шевеля губами, ядовито прошипел Снегг. В тот момент на его лицо набежали быстрые тени, придавшие лицу мрачности.- Вы могли избежать потрясений, связанных с актом дефлорации, если бы слушали меня и делали, то, что вам говорят. Ваша психологическая травма результат ослушания и банального пренебрежения наставлениям. Вы противились исполнить свой долг передо мной, и тем самым вынудили совершить плохой поступок, чего на самом деле я хотел избежать. Сейчас ситуация повторяется, вы оказываете сопротивление и провоцируете меня причинить вам боль. – Снегг медленно поочередно разжал пальцы и выпустил девичью руку. - Иной раз мне приходит мысль в голову, что вам нравится испытывать это ощущение…       Все еще находясь под впечатлением от только что пережитого, несколько заторможено девушка принялась растирать рассеянными движениями, то место, где сжимали его пальцы. Она знала, что завтра темно-бардовый кровоподтек опаясает запястье. Такова была неприятная особенность ее тонкой кожи, что при любом прикосновении оставались отпечатки, а при более настойчивом нажиме - синюшные пятна. «Он мог сломать мне руку». Гриффиндорку ужаснуло столь ненормальное положение вещей. Отвратительный липкий ком страха, подкатил к самому горлу.       - Пожалуйста …Просто позвольте мне уйти … - Всхлипывая, только и смогла выговорить упавшим голос девушка, напуганная столь напористым натиском. На ногах она держалась с большим трудом, пульс зашкаливал, вероятно, за сотню. Еще немного и ей казалось, что земля вот-вот уйдёт из-под ног и от нервного перенапряжения она потеряет сознание и рухнет прямо на пол. В какой-то степени она даже мечтала, чтобы так и произошло, но спасительный обморок так и не пришел. «Он не оставит меня в покое. Не позволит мне уйти. Боже, ты должен мне помочь».       - Как я уже говорил, вам никто, и ничто не препятствует. Вы можете уйти прямо сейчас, если желаете дальше оставаться в полном неведении. – На удивление ровным и спокойным голосом сказал бывший профессор.       Странное оцепенение спало, интуитивно почувствовав благоприятный момент, гриффиндорка опустилась вниз, вывернулась из объятий мужчины и через долю секунды протиснулась в дверной проем. Признаться, она никак не ожидала такого поворота событий и что у нее получиться выкрутиться из столь неприятного казуса. Охваченная внезапным успехом, Гермиона не придала значению подозрительно удачному стечению обстоятельств, ведь при обычном раскладе без боя бы дело не обошлось и привыкший добиваться своего Снегг, сделал бы все возможное, чтобы остановить ее. Казалось, все сложилось как-никак лучше, танталовым мукам пришел конец, но и здесь не обошлось без ложки дегтя. Гриффиндорка успела выбежать в коридор, когда до нее дошел смысл сказанных слов, и резко остановилась. На смену окрыленности пришло чувство болезненного любопытства. Сердце забилось так сильно, что у нее перехватило дыхание. Несколько секунд прошли в полнейшей тишине.       - Что вы имеете в виду? – понурив голову, не оборачиваясь, упавшим голосом отозвалась гриффиндорка.       - Если мне не изменяет память, ваша встреча в поместье Блэков должна состояться девятого января, в семь часов пополудни. Что, собственно, означает, что через два дня вас ожидает очень важное событие. Не так ли?       Вот она долгожданная истина, которая так неожиданно обрушилась на голову и которую она так пламенно желала. Но отчего-то чувство удовлетворения так и не наступило, вместо него на душе стало невыносимо гадко. Подумать только, каждое движение, каждое слово и даже интонация – все было спланировано заранее. Видимо для него она действительно была как открытая книга, все мысли и желания, тайные и явные, отражались на лице. Исхитрившись, он проник в ее натуру и выудил наружу особенности внутренней природы. Как бы тяжело не было признавать, но он оказался прав, актриса из нее действительно никакая, что даже по прошествии столького времени, она так и не научилась притворству. Известие о приближении к дате долгожданной встречи, о которой она только и делала, что грезила в последние месяцы своей жизни «под замком», обернулось чувством полнейшей растерянности. Все старания оказалась напрасны, хотя поначалу у Гермионы было стойкое ощущение, что она верно движется к цели. Замысел казался идеальным, продуманным до мелочей, и ничто не должно было встать между планами и их достижением. Но все пошло наперекосяк, все, что только могло. Снегг оказался куда более дальновидным и чутким, чем она сама. Предвосхитив события, он намеренно создал иллюзию того, чтобы она поддалась влиянию, поверила в убедительность собственных речей и незаметно для самой себя выполнила все условия разыгравшейся аферы. Он дал мнимую возможность почувствовать себя идущей в правильном направлении, позволив случаю, стать олицетворением надежды на лучшее, раздразнил, а затем отобрал обратно. Теперь круг замкнулся. Каким-то образом Снегг выведал, где находится слабое место. Действуя с методичностью, давил на него изо вех сил, окончательно сломив эмоциональный барьер и выведя из душевного равновесия. Затем предпринял еще один ловкий ход. Неожиданно раскрыв все карты, он обеспечил себе преимущество, теперь гриффиндорка целиком и полностью зависела от его воли и желания. Ее псевдодобровольная зависимость – есть гарант высокого конечного результата. Хитрейший план усмирения сработал как нельзя лучше, и было уже поздно что-либо менять. Гриффиндорка невольно поставила себя в безвыходное положение, позволив невидимой удавке схлестнуться на шее, тем самым воплотив задумку в реальность. Безграничный рефлекс самоотверженного самопожертвования «во имя» спасения всех слабых и нуждающихся - запустился, взыграл как сильнейшее высшее чувство. И она была не в силах ему противостоять.       Пребывая в состоянии сильнейшего волнения, девушка потерла ладонями виски. В одночасье мир перевернулся вверх тормашками,она была измучена, испытывала досаду обманутой надежды. Голова гудела, мысли в ней скакали и путались. Исчезла способность логически выстраивать систему рассуждений, и какое-то странное состояние душевного ступора овладело разумом и чувством. Более гриффиндорка не думала о том, как бы выгодно исполнить, подобрать слова, интонации, она выпрямилась и обернулась к Снеггу, а затем заговорила, и слова эти шли из самой души.       - Прошу…Я должна увидеть их…Должна… - Ее щеки пылали, а в глазах сохранялся все тот же нездоровый блеск. Губы легонько дрогнули, и возникла вымученная улыбка. Гермиона понимала, что со стороны представляет из себя жалкое зрелище, но теперь это уже не имело никакого значения. Она стала рабом нравственного чувства, обозначив для себя уже новую цель. И была готова унизиться, готова была упасть ему в ноги и умолять со слезами на глазах, чтобы он проявил милость, ибо после всего услышанного, просто взять и вернуться к привычному ходу вещей – казалось чем-то вопиющим. Оказавшись снова в комнате, принцип бессмысленных хождения по кругу возобновился бы. Стены продолжили давить на нее, своей незримой массой, воскресив помимо клаустрофобии, ужас одиночества, и тогда, она бы не смогла смириться с мыслью, простить самой себе, что упустила шанс увидеть близких людей и своим равнодушием предала их доверие.       - Боюсь это не возможно… - Отстранено проговорил мужчина, при этом выражение его лица продолжало сохранять беспристрастность, можно даже сказать сардоническую холодность.       Однако это было вовсе не так, в душе Снегг торжествовал, упивался очередной победой, жадно ловя каждый отблеск страдания в глазах измученной девушки. Все неожиданно закрутилось, завертелось, триумф был полный, по его ощущениям окончательный. Самоограничение. Смирение. Жертвенность. Это то, что было частью натуры Гермионы Грейнджер, ее внутреннего «я» и теперь эти чувства, вызванные неожиданной откровенностью, вспыхнули в душе гриффиндорки с необычайной силой. Однажды она уже совершила ошибку, и эта ошибка стоила жизни совершенно невинному человеку. И пусть бессознательно, легкомысленно, она не ведала, что творила и не могла даже представить во что их побег, однажды, может вылиться, но все же она была причастна к этому убийству. Можно было и дальше продолжать убеждать себя, что Полумна стала жертвой трагических обстоятельств, но это было бы слишком большой ложью. И пусть пришедшая истина жгла душу, подобно раскаленному железу – от нее нельзя было отречься. Ее душа, которая горела энергией и самопожертвованием, теперь отчаянно рвалась в бой. Гермиона видела в этом свое спасение, шанс искупления за содеянные грехи, ниспосланный кем-то свыше.       Гриффиндорка расцепила пальцы, которые несколько секунд назад в волнении выкручивала и постаралась отогнать от себя внезапно охвативший трепет. «Где же твоя собранность? Ты же так ждала, так готовилась к этому...Тогда почему сейчас эти слова, стали настоящим откровением, и прогремели в сознании, как гром среди ясного неба. Только не молчи…Ради всего святого, не молчи!». Глаза у нее были на мокром месте, очерченные скулы напряглись. На безупречном лице проступил отпечаток безграничной боли и ненависти. Такой страшной ненависти, прокалывающей сердце сотнями игл. Девушка сделала несколько неуверенных шагов навстречу своему притеснителю и измученно взглянула из-под припухших век.       - Вы же знаете, как это важно для меня…Мы условились…Гарри и Рон будут ждать меня … - Гриффиндорка резко замолчала, на щеках проступили неровные пятна румянца. Затем нервно сглотнув слюну, она продолжила говорить тихим, виноватым голоском, словно извиняясь за что-то. - Если я не появлюсь в доме Блэков, они заподозрят нечто неладное, начнут волноваться и искать меня…       - Послушайте меня. С того момента, как до Темного Лорда дошли известия относительно возможного месторасположения штаба «Ордена», площадь Гриммо представляет для него особый интерес и непосредственно затрагивает его. Со дня на день Пожиратели могут найти способ обойти защиту Дамлбдора. После его ухода из жизни заклинание мало-помалу начало ослабевать и не далек тот день, когда действие Фиделиуса прекратится окончательно.Это место опасно и представляет из себя сплошной рассадник, беспрестанно снующих по всему периметру, самых рьяных и убежденных последователей Волан-де-Морта. – Снегг покачал головой, его темные глаза внимательно следили за каждым движением девушки, в них читалось нетерпеливое предвкушение торжества. -Поэтому тот вариант, к которому вы пытаетесь меня склонить – даже не обсуждается. Он не возможен, ни при каком раскладе. Смиритесь.        Гриффиндорка подбиралась к мужчине все ближе и ближе, ноги сами вели ее в ту сторону. Непоседливые руки теперь теребили кончили волос. В голосе Снегга звучала какая-то лисья вкрадчивость, Гермиона явно ощущала подвох, что та, скорее всего она напускная, и под завуалированным бархатом манер, скрывалась жесткая и грубая натура самоуправца. Пусть эта избитая истина вертелась в голове, вселяя все большую неудовлетворенность и уныние – однако теперь не только ее судьба, но и судьбы остальных, зависели от чудовища без сердца. Девушка вытянула к бывшему профессору руки, будто ребенок, ищущий поддержки и утешения. Она действовала ощупью, едва соображая, словно бы ее душа покинула тело и теперь она наблюдала за происходящим откуда-то со стороны. Теперь ей оставалось только одно, сдаться на милость победителю.Пошатываясь, гриффиндорка подступила практически вплотную к Снеггу и, не отводя молящего взгляда, залепетала:       - Нет-нет-нет! Это не может быть правдой! Не может! – Отрицательно замотала головой девушка, не желая мириться с тем, что несла реальность. - Я ни в коем случае не могу подвергать их опасности! Я должна предупредить их, чтобы они держались подальше от этого места! Я не вынесу, если с ними что-нибудь случиться по моей вине!       Гермиона закрыла ладонями измученное лицо, глаза жгло так, словно в них попал песок, слезы приносили не облегчение, а болезненный дискомфорт. Ее била мелкая дрожь, но не от холода, а из-за переполняющих душу эмоций. Она уцепилась за предплечье мужчины и заглянула ему прямо в лицо, ища отклик на свой призыв, затем прижав тыльную сторону ладони ко рту, густо-густо покраснела.       - Постарайтесь посмотреть на эту ситуацию объективно, уповать на везение – все равно, что подписать смертный приговор. Ваши силы несоизмеримо слабее сил потенциального противника и вы должны перестать предаваться экзальтированным фантазия о победе.Шансы того, что ваши друзья выберутся оттуда живыми - минимальны. А что касается вас, скажу следующее: война не место для женщин и посему ваше присутствие там совершенно не уместно.       - Ради Бога, проявите милосердие! Они будут рисковать своими жизнями, разыскивая меня! Они могут погибнуть! Неужели вам все равно? Неужели вы позволите погибнуть Гарри… Он же единственный родной сын, той женщины, которую вы любили…. – Удручённая, заливаясь слезами, всхлипывая и прерываясь на каждом слове, пробормотала гриффиндорка. Она отчаянно цеплялась за каждую возможность, чтобы остановить надвигающуюся на всех беду, так отчаянно старалась найти хоть какое-то разрешение немыслимой ситуации. Ибо сейчас решалась не только ее судьба, но и судьбы близких людей. Казалось, всю свою накопившуюся за долгие месяцы боль, она вложила в эти слова, и, отпустив их, достигла долгожданного умиротворения. И самое главное – больше не нужно было притворяться, лгать и изворачиваться. Под этим внимательным взглядом, она чувствовала себя тем, кто она есть на самом деле.       - Прошлое похоронено окончательно и бесповоротно. Нет смысла лишний раз ворошить то, что осталось позади. Ваши слова звучат так, словно вы пытаетесь подбить меня на диверсию… Право, Грейнджер, говорить такие глупости. Кажется у вас жар, от которого вы помутились рассудком… - Снегг приложил руку ко лбу девушки. Температуры не было. Лоб оказался чуть теплым.       - Помогите… мне… - это были последние слова, на которые нашлись у гриффиндорки силы. Очевидно, они причиняли ей сильнейшие моральные страдания, и отражение сего положения, нашлось в мученическом выражении лица, которое бывает у детей, перед тем как зайтись ревом. Прощение помощи чрезмерно ущемляло ее гордость, но иного выбора быть не могло. Недавние враждебность, отчужденность, полная досады гордость, отступили, растаяли и подчинились служению истине. Впервые за всю жизнь, Гермиона испытала глубокое чувство долга, обязанность по отношению к близким, оно победило чувство самосохранения и сломало сдерживающие оковы. Охваченная страхом за жизни близких людей, ее мировоззрение перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья. То, что казалось абсурдным и чудовищным, стало обыденным, она поняла чтобы получить желаемое, отчего - то нужно избавиться.       - Сейчас в вас говорят эмоции, а не разум. Вы призываете меня оказать содействие в помощи разыскиваемому «преступнику», но при этом не придаете значения серьезности последствий. Темный Лорд не потерпит предательства, такой рискованный шаг может не только очернить мою репутацию и пошатнуть положение в обществе, но поставит под угрозу жизнь. Грейнджер, я не могу не высказаться относительно своих наблюдений. Я заметил одну удивительную тенденцию в вашем поведении, а именно то, каким образом срабатывает защитный рефлекс, когда дело доходит до исполнения «взрослых обязанностей». Мне неоднократно удосуживалось наблюдать проявление этого явление как внутренне, так и внешне. Маленькая, закомплексованная и робеющая девочка, живущая внутри вас – своеобразный гарант неприкосновенности. Обращаясь к ней, вы пытаетесь отгородиться от существующей действительности и снимайте с себя все обязательства. Но вы уже давно не ребенок, и прекрасно это понимаете. Пора научится нести ответственность за свои решения и поступки. Мир предельно закономерен, существует определенная плата за возможности. Соответственно, для достижения желаемого, вам придется чем-то пожертвовать. Вопрос в следующем, на что вы готовы ради благополучия близких людей?       Не раздумывая ни секунды, Гермиона открыла было рот, чтобы ответить, но Снегг прервал ее на полуслове:       - Я не хочу на вас давить… - Сказав это, в глазах у мужчины блеснул хитрый огонек, лукавая улыбка чуть-чуть тронула губы, и тут же погасла, огромным усилием воли он заставил себя принять невозмутимый вид. - Подумайте хорошо, ваше решение должно быть полностью осмысленным, потому как пути назад уже не будет. Вы должны понимать, что втягивая меня в столь опасную авантюру, вы обязуетесь беспрекословно исполнить следующее: мои условия таковы – с этого момента вы перестанете фантазировать и искать встречи со своим прошлым, это касается не только родственников, но и друзей, знакомых или даже тех, кого вы мало-мальски знали. Далее, вы всегда стремились к выражению почтенных идеалов, к осуществлению самоотверженного служения во благо, я готов пойти вам навстречу, предоставив возможность проявить духовно-нравственные потребности в полную силу и посвятить всю свою жизнь целиком и полностью мне. Если ваше решение будет в пользу моего предложения, со своей стороны я обязуюсь сделать все возможное, чтобы вывести Поттера и Уизли в безопасное место, а дальше, наши пути разойдутся.       С минуту Снегг внимательно смотрел на обомлевшую девушку, при этом сардоническая холодность и расчетливость сквозили в его глазах. Создавалось впечатление, что он проявлял совершенно безучастный интерес ко всему происходящему. По крайней мере, таким - непрошибаемо безразличным, мужчина казался со стороны, но это был всего лишь ловкий ход, внутренне он блаженствовал. Услышав это заявление Гермиона болезненно сжалась, потупилась. «Остаться с ним…». Девушка вздрогнула от этой мысли, представив, какой может быть ее дальнейшая жизнь. Ведь так легко говорить о мужественном исполнении долга, нежели исполнить его в действительности. Она ощущала себя полностью опустошенной, как иссохшее озеро, ощущала себя жертвой силы, тирании и несправедливости и ясно осознавала, что за согласием, последует сплошная вереница страданий. Но неотступный страх за жизни близких людей, не давал ей покоя с той самой минуты, как Снегг поведал ошеломительную правду….       - Я согласна… - едва разборчиво сорвалось с бледно-розовых губ.       Сузив глаза Снегг продолжал следить за реакцией гриффиндорки очень пристально, пытаясь выведать возможную фальсификацию эмоций. Чтобы развеять дымку недосказанностей и закрепить свое влияние, он стиснул пальцами дрожащий подбородок гриффиндорки и запрокинул голову, так чтобы она смотрела на него. – Повторите то, что вы сказали, только в этот раз четче и глядя мне в глаза.       - Согласна… - боясь пошевелиться, повторила девушка, взирая на мужчину с широко открытыми глазами.       Услышав долгожданную фразу, сработавшую как «бальзам на душу», на лице у Снегга разрослось всепоглощающее чувство удовлетворения. Он расплылся в сладчайшей улыбке, той самой, отталкивающей, злорадной и вселяющей беспокойство. Наконец все препятствия были успешно ликвидированы и теперь перед ним открылась перспектива беспредельного блаженства.        - Вы сделали правильный выбор…       Огромные карие глазищи гриффиндорки стали еще больше, когда мужчина, взяв в свои ладони порозовевшее лицо, чистое, без единого изъяна, принялся вытирать подушечками больших пальцев слезы со щек. Как завороженная, гриффиндорка смотрела прямо в приближающиеся бездомные омуты, каким-то отрешенным, полудиким взглядом. Руки безвольно свисали вдоль тела, колени подгибались, а сами ноги тряслись от мышечного напряжения. В ту минуту Гермиона была близка к умопомешательству и теперь во всей полноте ощущала, как дверца ловушки, в которую она сама себя загнала, захлопывается. Пути назад не было, своим порочным подстрекательством Снегг добился того, что хотел и вышел победителем.       Каким-то внутренним чутьем, бывший профессор уловил легчайшую перемену в ритме дыхания обожаемой юницы, рефлекс сработал, как пружина спускового крючка, более он не был в состоянии бороться с постоянным напором невыносимого соблазна. Снегг наклонился к округлой возвышенности девичьего лба и прижал к нему губы. Затем, опустился ниже, прямо к веку, мягко приложился, собрав губами солоноватую влагу. Его расклад был близок, влечение, вызываемое юной особой, было так чудовищно, что невозможно было передать никакими словами. Вопиющий параксизм слился с омерзительной похотью. Этот затравленный взгляд, от которого кровь закипала в жилах, хаотичные движения, преисполненные животного страха, гипнотизировали, прельщали, заставляя погрузиться в какой-то липкий озноб. Обволакивающий ореол скромности и невинности, неопытность молодой плоти – раздражали корешки нервных окончаний, отвечающих за сексуальный интерес. Казалось, сам воздух стал другим, наполнился едва уловимым мускусным ароматом, пробуждающим древнейшие греховные инстинкты. Внутренне изнывая от желания предаться знойным наслаждениям, Снегг мягко положил руку на русую головку ученицы и, поглаживая по волосам, прошептал:       - Вы же понимаете, что последует за вашим согласием…       На лице у девушки промелькнул испуг, в глазах вспыхнула боль от того, что он стал свидетелем ее беспомощности и позорного порабощения. Она зажмурилась, точно перебарывая отвращение и стыд, а затем, потупившись себе под ноги, кротко кивнула.       - В таком случае поднимайтесь в спальню и ждите меня там. – Мягким, почти отеческим тоном сказал мужчина и почувствовал в теле приятное предвкушение. С каждой секундой проведенной в близости со своей ученицей, он все больше и больше усилий прикладывал на то, чтобы унять зов больной и безнравственной плоти, остервенело терзающей нутро, десятками раскаленных осколков. Томно вздохнув, Снегг провел языком по пересохшим губам, пытаясь отогнать возникший в голове образ предстоящего мускатно-сладкого эпизода. Еще немного…и можно будет развеять нежную поволоку невинности бескомпромиссным вероломством и научить хрупкую ученицу, как можно сладко и блаженно грешить. Розовые губы девчонки вопросительно приоткрылись, она ошеломленно покосилась на мужчину, а затем, закусив очаровательную полную губу, отвернулась и вперилась взглядом куда-то в темный угол, совершенно по-дилетантски исполняя, неожиданно возникший интерес. В голову ударила кровь, что за дикая пытка… Он предчувствовал, как надвигается нечто сладкое и головокружительное. Страсть к этой девице ослепляла, душила, вынуждая покрываться холодным потом от чудовищного вожделения. Каждым таким неосмысленным жестом, она лишь только сильнее задевала натянутые до предела струны алчущей плоти. «Ох, не нужно смотреть так затравленно, моя дорогая. Если ты не создашь мне трудностей, я буду предельно деликатен и покажу тебе диковинный мир, исполненный большей сладострастной прелестью, чем ты когда-либо знала».       По всей видимости, страх перед приближающейся неизбежностью, лишил гриффиндорку голоса. В том случае если бы она заговорила, то с языка бы сорвалились бессвязные горестные стенания. А там недалеко до истерики, слез, причитаний и жутких гримас. Надежда спастись была безжалостно вырвана, Гермиона непрестанно настраивала себя, что ее жертва не станет напрасной и послужит во благо. Эта мысль главным образом грела израненную душу, не позволяя растерять крохотные остатки самообладания, хотя внутри все опускалось от тревоги и страха. Находясь в состоянии какой-то глубокой прострации, ближе к психологическому шоку, шаркая ногами, девушка побрела прямо по коридору. От волнения у нее заболел живот. Обхватив себя руками, и еле волоча ноги, Гермиона медленно поднималась по лестнице, стараясь любыми средствами оттянуть момент вступления в уготованное ей будущее, словно виновница,шедшая на плаху. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Увидев мелькающий впереди порожек спальни, ее затошнило, перед глазами все поплыло, она судорожно вцепилась в перила, боясь потерять равновесие и упасть. Лестница на второй этаж состояла из двух маршей, соединяемых между собой горизонтальной площадкой, и если бы она сорвалась и покатилась вниз, то видит Бог - сломала бы свою тщедушную шею о первый попавшийся косяк. В лучшем случае смерть была бы быстрой, а в худшем, обрекла себя на физические страдания и муки, прозябая в постели с переломанными конечностями, зато не униженная и не оскверненная. Такое положение вещей пришлось бы ей чрезвычайно по сердцу, если бы не ложка дегтя, без которой никогда ничего не обходится. Месяцы страданий научили гриффиндорку стальной выдержке, перспектива пройти через десять кругов ада – не казалась такой страшной, как смерть родных и близких.              

***

      

      За окнами давно стемнело. Плотный, густой туман низко опустился на землю и поглотил улицу. Желтое свечение одинокого уличного фонаря едва проникало через мутную толщу. В комнате стоял такой же полумрак, как и во всем доме. Камин в спальне не был предусмотрен, и температура здесь по ощущениям была значительно ниже, чем в отапливаемой гостиной на первом этаже. При дыхании шел пар изо рта, но распаленная переживаниями девушка не чувствовала пронизывающего холода. Теперь это место не казалось спасительным пристанищем, в которое она так рвалась несколькими мгновениями ранее, и в одночасье стало каким-то чудовищным, чужим… Слезы горячей мутью застилали глаза. Бледная как матовое стекло, она опустилась на самый краешек кровати и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Накрутив себя до отчаяния, девушка сложилась пополам и замерла в ожидании повторения боли. Нервы были так напряжены, что ладони стали мокрыми от холодного пота. Подтянув к себе ноги, гриффиндорка обхватила их тонкими руками и тихо всхлипывая, принялась раскачиваться взад-вперед. «Нужно всего лишь перетерпеть, пережить это….И все будет хорошо… Он предупредит их, он обещал, они будут живы…и это самое главное…».       Гермиона вспомнила, как в прошлом году (тогда шел второй школьный семестр) проснулась посреди ночи и стала невольной свидетельницей разговора о чем- то животрепещущем двух соседок по комнате. Парватти Патил и Лаванды Браун приглушено хихикали и перешептывались между собой. Не то чтобы Гермиона слыла изгоем, по крайней мере, она старалась поддерживать дружеские отношения со всеми, однако сверстницы сторонились ее и предпочитали не посвящать в свои женские секреты и сокровенные тайны. Притворившись спящей, Гермиона сосредоточилась на диалоге двух подружек и вскоре поняла, что тема полуночного разговора оказалась весьма неблагопристойной. На предпоследнем году обучения, предмет интереса у подавляющего большинства подростков, находящихся в пубертатной стадии развития, склонился в определенную сторону. Ночные посиделки с бесконечными разговорами приобретали все более и более раскованный характер. С бесстыдной непринужденностью Лаванда Браун предавалась рассуждениям о физической любви между мужчиной и женщиной, вынуждая тем самым тихонько извиваться под одеялом и краснеть от неловкости впечатлительную Гермиону. Будучи по природе застенчивой и разборчивой недотрогой ее повергало в ужас, смелое и бесстыдной поведение Лаванды, и то, как та, в дерзкой и откровенной манере кокетничала с представителями мужского пола. Учитывая легкомысленный характер ушлой девицы, неудивительно, что та оказалась такой разнузданной для своих лет. Стоит отметить, что умственное развитие Лаванды шло черепашьим ходом, малодушие и недалекость сквозили в каждой черте, она с трудом разбиралась в Травологии, была на редкость неподатлива в изучении Заклинаний, а потуги изучать Историю Магии оказались начисто бесплодны. Единственное что могло увлечь это малоприятное существо и найти хоть какой-то мыслительный отклик – занятия на курсах Прорицания. Первые зачатки ранней порочности проявились уже на втором году обучения в школе. На уроках «Защиты от темных искусств», едва достигшая четырнадцати лет Лаванда Браун то и дело прерывала Локонса глупыми замечаниями и задавала бесконечное количество вопросов, без капли стыда метая вызывающие, томные взгляды, а когда тот, пораженный раскованностью юной девицы старался сохранить невозмутимый вид и пропускал мимо ушей добротную половину сказанного, Браун переходила на более тяжелую артиллерию и тогда принималась испускать различные нечленораздельные звуки и кокетливые смешки.       Взглянув со стороны на происходящие бесчинства, Гермиона сделала свои выводы и решила как можно реже контактировать с вульгарной сокурсницей, сочтя поведение оной неподобающим и дерзким. С каждым годом, неприязнь между ними только росла и крепла. А когда на одном из уроков Транфигурации, подняв столешницу, Гермиона обнаружила карикатуру на саму себя, только с нимбом над головой и надписью (знакомым почерком с приторными завитушками) «Жалкая будущая монашка», отношения испортились окончательно. Лаванда Браун оказалась не единственной, кому претило общество безупречной отличницы, но только она одна решилась высказаться о своей позиции открыто. Остальные воспитаницы сторонились Гермиону, поскольку, при таком волевом характере, мало кто мог с ней потягаться. Пройдясь по истокам прошлого Гермионы, можно было отследить, что детство и юность было счастливым и беззаботным. Она не знала нужды и горя, все эти годы ее холили, лелеяли и усиленно опекали. В то же время она выросла не избалованной, без тех моральных вывихов присущих разнеженной молодежи, а очень трудолюбивой и смышленной. Распущенность она не любила всей душой и действительно в формировании благопристойных взглядов и здоровой нравственности, огромную роль сыграла ее мать, тщательно оберегавшая репутацию дочери и следившая за тем, чтобы ненаглядное чадо не спуталось с «неправильными девочками» из соседнего двора.       Вернемся обратно к полуночному разговору между двумя закадычными подругами. В этот раз Лаванда Браун в красках расписывала Парватти Патил, что той предстоит испытать в момент первого полового сношения. Той весной бесстыдница Браун уже успела вкусить запретный плод и разделила свой первый опыт с пятнадцатилетним Оливером Вудом. Прямо в лесной чаще, среди кустов лещины и боярышника, когда светило солнце и над головой щебетали птицы, разгоряченные неопытные тела отчаянно предавались любви. Лаванда Браун согласилась на сию авантюру по большей части из любопытства, в то время как Оливер Вуд находился на той стадии полового созревания, когда гормоны сильно ударяют по мозгам и альковные мысли терзают неискушенный организм сутками напролет. Дорвавшись до желаемого блудливый Оливер оказался по-молодецки легкомысленным, но в то же время достаточно резвым и неутомимым, правда в конечном счете переоценил свои ребяческие возможности, сведя первое эротическое переживание на пресно-механический половой акт. По словам Лаванды, боль при разрыве девственной плевы совсем незначительна. Неприятные ощущения бывают у всех, но затем быстро привыкаешь и вообще это «прикольно» и «так делают взрослые». Когда, наконец, разговоры утихли, и соседки по комнате улеглись спать, Гермиона почти всю ночь провела без сна от лихорадочного возбуждения и смогла сомкнуть веки только под утро. Вопреки ожиданиям все оказалось не так радужно, как рассказывала Лаванда Браун. Гермиона явственно помнила свои ощущения, когда Снегг раздел и грубо взял ее, вот тогда-то обещанные несколько минут нестерпимой боли показались целой вечностью. И пусть Браун пребывала тогда в латентной фазе девичества, ее тело едва сформировалось, все же стоит учитывать значительные расхождения между детским размером и взрослым мужским, а если прибавить сюда подавленное состояние «жертвы», скованность мышц, полное отсутствие смазочных выделений – как итог, весьма омраченный опыт и психологическая травма.       Старый, привычный мир оказался разрушен. Оттого на всем остался оттенок мрачных воспоминаний, которые отчаянно хотелось стереть, но, увы, не получалось. В то роковое утро, попытка Гермионы прийти в себя и подняться с постели не увенчалась успехом, хотя в душе теплилась надежда, что спасительный обморок, перешедший в многочасовую отключку – подействует чудотворным образом. Как обманчивы порой бывают человеческие ощущения, когда только отойдя от упоительной неги начинает просыпаться главный регулятор деятельности организма - человеческий мозг и обезболивающий эффект довольно быстро утрачивает свое свойство. Стоило только оторваться от подушки и немного приподняться на локте, как волна слепящей боли, вспышкой пронеслась по нервным волокнам и тут же достигла основного сосредоточения танталовых мук. Едва разлепив сонные глаза, побелевшая от боли Гермиона отчаянно схватилась за живот, и, действуя исключительно на интуитивных порах, попыталась найти менее травмирующее положение, сменив горизонтальную позу на сидячую. Облегчения не последовало, стало только хуже. В ужасе гриффиндорка осознала, что в сидячем положении боль приобрела более интенсивный характер. Она была такая, словно ей разворотили все внутри. Ошарашенная таким внезапным открытием, девушка застыла с открытым ртом, словно бы удивленными ахами, а затем, обхватив себя руками за живот, упала обратно на подушки. Закрыв глаза и терзая губы, она втягивала с судорожным шипением воздух, страх был сильнее, первичнее и главнее боли. Основывался он главным образом на первичности ощущений, моральной неподготовленности и весьма ограниченном представлении о природе плотских отношений.        До этого момента все ее представления о любви, о чувствах были такими возвышенными, мечтательными, вызывали трепет и естественное смущение. Как и большинство юных дев Гермиона была романтична и частенько витала в облаках, воображая своего суженного молодым, высоким и красивым. Можно сказать, она уже даже строила планы, с присущей пылкостью и мечтательность молодой и порывистой души, верила, что встретит того самого, кто поймет и разделит ее взгляды, станет опорой и поддержкой. Самым волнительным для нее являлись мечты о том, каким будет признание в любви. Она ожидала чего-то большого и пленящего, первые поцелуи, нежные прикосновения, полные обожания взгляды…заставляли сердце биться чаще и трепетно вздыматься грудь. Вот только действительность, как и сама жизнь, оказалась не такой, какой она себе представляла. Могла ли она когда-нибудь предположить, что ее первый мужчина будет старше на целых двадцать лет – никак нет, а то, что им станет Снегг, и подавно, не говоря уже о череде низменных домогательств и сексуальном растлении через которые ей пришлось пройти. Но это действительно случилось, и увы, реальность была такова, что теперь ей придется подчиниться и исполнить все его изощренные прихоти, ибо выбор сделан и пришла пора заплатить назначенную цену.Тот день оказался самым ужасным, расколовший душу пополам и побудивший на тяжкий грех. Так невыносимо, страшно, остаться один на один со своей бедой, со своими страданиями, будучи раздираемой унижением от пережитой постыдной и омерзительной болью. Таково это было ощущать себя жертвой извращенного вожделения, залившем незаслуженным стыдом невинную и чистую душу. Об этом никто не должен знать, даже под угрозой умерщвляющего заклинания она не расскажет. Никогда. Ничего. Никому. Слишком чудовищно… вопиюще… Очень скоро это повторится снова. Через какое-то время Снегг поднимется в спальню и совершит над ней повторный акт гнусного надругательства. И теперь Гермионе больше ничего не оставалось, как с замершим сердцем считать минуты до его прихода.              

***

      

      Через пятнадцать минут дверь в спальню отворилась. Гермиона знала, что рано или поздно он придет, но это произошло так неожиданно, так внезапно, что она даже не услышала звук приближающихся шагов. В таких случаях, верно говорят, что перед смертью не надышишься. Сама ситуация казалась донельзя абсурдной, неправильной, и ни один здравомыслящий человек при таких обстоятельствах не сможет оставаться совершенно спокойным, зная что вот-вот его распят на дыбе. До того момента как отворилась дверь, Гермиона вслушивалась в мерное постукивание веток и листьев в окно спальни, пытаясь не думать о предстоящих танталовых муках, пытаясь отвлечь свое внимание и монотонно водила кончиками пальцев по деревянной поверхности кроватных столбов, украшенных витиеватой резьбой. Снегг имел характерную особенность создавать эффект внезапности, и передвигаясь плавной поступью, появлялся всегда неожиданно, точно вырастал из земли. Сначала показалась рука, а затем и вся его темная фигура. Гермиона подскочила с края кровати, словно бы ее застали за чем-то неприличным, скрестила лодыжки и потупила взор. «Только бы он не зажег свет…Пожалуйста… Не нужно света…». Короткий взмах палочки и вопреки ее мольбам зажглись свечи в нескольких канделябрах, разбавив сумрак комнаты мягким свечением. Кривая, подобострастная ухмылка промелькнула на лице мужчины, когда он воззрился на боязливо ссутулившееся юное создание. Преисполненный дикого ликования, он подступал к ней все ближе и ближе, ведомый чувственным позывом. Вот она…хрупкая душенька, угодившая в ловушку жестокого, коварного и алчущего власти монстра. Он видел ее перед собой с близкой к галлюциногенной ясностью. Вся такая нежная, нестерпимо привлекательная, мысль о ее тонком стане, карминовых губах и молочной шелковистой коже, вызывала дрожь в ногах и желание застонать. «Что за сладострастная фантасмагория. Я потеряю рассудок, если не буду ей обладать». Пришло время перейти к чему-то более основательному, рассматривать волнующие изгибы с плотоядным бесстыдством было упоительно приятно, но уже недостаточно. Продолжая надвигаться, он чувствовал невыносимое давление и страдал от тесноты одежд. «Держи себя в руках...Держи себя в руках». Каким бы сильным не было желание всласть прижаться к хрупкому стану, перво-наперво нужно подготовить юницу для тайного услаждения.       Гермиона никак не могла отделаться от приступа паники охватившего все ее естество, стоило только Снеггу приблизиться к ней ровно на шаг, как страх разлился неприятным холодом по всему телу. Словно маленький, запуганный зверек, она сжалась еще сильнее, будто желая сделаться невидимой и раствориться во тьме. Осознание собственной полезности не могло в полной мере избавить ее от рвущихся наружу удушливых слез и банального чувства страха. Измученная, она дрожала всем телом, в то время как пальцы нервно теребили оборку платья. Закрыв за собой дверь, Снегг подступал к ней все ближе и ближе. Со священным ужасом девушка наблюдала за действиями мужчины, когда тот обошел кровать. Раздался едва слышный скрип, он опустился на край. Гермиона неосознанно поддалась назад, но то было лишь желание, кратковременный импульс, но так вышло, что сил отступать не оказалось. Она чувствовала себя беззащитной перед вызывающим взглядом бесстыдных голодных глаз, и это приносило неимоверные страдания вкупе с отторжением. Весь вечер сегодняшнего дня он оказывал на нее давление, вынудил против воли поддаться на провокации, словом истерзал морально, а сейчас будет терзать физически. «Ирод. Душегуб. Ненавижу его. Ненавижу!» Не выдержав, Гермиона приложила руку к трепещущей груди и отвернулась в сторону, чтобы скрыть подступающие к глазам жгучие слезы. Не нужно было быть особенно наблюдательным, чтобы заметить, как, несмотря на внешнюю сформированность, внутри гриффиндорка оставалась по-прежнему ребенком, неискушенным, бесхитростным ребенком и это проявлялось в движениях, ужимках и даже во взгляде. Что уж далеко ходить, на фоне крепко-сложенного мужчины, которому шел уже четвертый десяток, молоденькая ученица весьма хрупкого телосложения, выглядела и ощущала себя именно так. Не в силах больше совладать с неутолимым жаром чувственного позыва, в один миг Снегг усадил милое создание себе на колени и теперь цепко удерживал. Девушка приглушенно вскрикнула от неожиданности и невольно рванулась из рук мужчины.       - Тихо, тихо, не нужно бояться… - Сбивчатым шепотом проговорил Снегг, придвинув голову так близко, что темные пряди ученицы, коснулись его виска.       Личные границы были вероломно нарушены, миниатюрная юница теперь оказалась до одурения близко. Возникшее чувство было ничем иным как вожделение, он поглощал ее глазами, любуясь раскрасневшимся и слегка припухшим от пролитых слез лицом. Вблизи, под таким освещением, девчонка казалась до неприличия соблазнительной. Чуть воспаленная кайма красных губ, слипшиеся черные ресницы, копна темных волос, обрамляющих красивое лицо, с утонченными линиями. А какая у нее была кожа…Такая бледная и тонкая, что было видно голубоватые прожилки вен... Ошеломленная девушка стала одной напряженной струной, когда рука бывшего профессора подхватила ее под спину, а вторая сжала до онемения кисть. И теперь боль, тоска, скорчившие тело в невыносимых муках, порожденные прискорбнейшими обстоятельствами, разрослись до чудовищных размеров. Свободной рукой девушка поспешила одернуть юбки, чтобы прикрыть колени и целомудренно сдвинула ноги.       - Вы делаете мне больно.…Пожалуйста, отпустите мою руку…- Воскликнула гриффиндорка и замерла. Изумление на ее лице сменилось страдальческой гримасой, ощутив, как тянущая боль сводит сдавленные пальцы, вынудило ее оказать сопротивление. Гермиона попыталась выдернуть руку, но Снегг только сильнее впился в нее, со жгучим наслаждением ощущая под пальцами неистовое биение сердца.       По какой-то необъяснимой причине миниатюрность ученицы, слабость и неспособность к сопротивлению, как и телесная робость, действовали на мужчину как-то по-особому, вызывая дрожь души и жгучую плотскую жажду. Такое изощренной половое влечение невозможно вытравить или побороть, с каждым разом оно только будет въедаться в нутро все сильнее, и терзать до тех пор, пока не осуществится сладострастный замысел. И ведь действительно, он предпринял не одну попытку пытаясь избавиться от навязчивой мании влечения к юному созданию, пытаясь воззвать к здравому смыслу и убедить себя в ненормальности порочных желаний. Однако, познав проблеск более пронзительного блаженства в соитии с молоденькой ученицей, зрелые человеческие самки, вместе с их вульгарной сущностью и грузными телами, впредь вызывали только тошнотворный рефлекс. Вдобавок ко всему, гриффиндорка была ангельски чиста, скромна, как подобает всем благовоспитанным молоденьким девицам. А этот затравленный взгляд, раскрасневшихся от слез глаз, робость и застенчивость, проявляющиеся в каждом движении, искушали и вызывали состояние припадочной похотливости. И посему она располагала к грубости, хотелось намеренно сделать ей больно… Наказать…Унизить…       Снегг стиснул девушку еще сильнее и прильнул к ней всем телом, чтобы окончательно сократить те жалкие сантиметры расстояния, отделяющие их друг от друга. От ее тела юницы шло такое блаженное тепло, что напор крови мешал здраво мыслить. Сладострастный, пьянящий туман охватил рассудок. Под тяжестью прекрасных девичьих ног, покоившихся поперек нижней части его тела, судорожно сглотнув, он ощутил нечто липкое и горячее, волной разливающееся по животу, бедрам и отдающее в пах. Так откровенно, распаляюще было желание, что перед глазами все задрожало мелкой зыбью… Испустив глухой стон мужчина уткнулся лицом в густые волосы. Почувствовав , как сводящий с ума запах проник в ноздри, в голове помутилось. От юной ученицы пахло чем-то таким неуловимо нежным, можно сказать детским, этот запах оттенял чувственность и неискушенность во всей полноте. Он почувствовал, как надвигается нечто сладкое, головокружительное и постыдное…Его рука отправилась в путь по худенькой вогнутой спине, прощупывая кожу сквозь ткань платья. Нащупав замок молнии, Снегг нетерпеливо потянул его вниз, тем самым спровоцировав новый приступ паники и стенаний у юницы. Осознав, что сейчас ее разденут, и тем самым, лишат единственного чувства защищённости, Гермиона бросила дикий взгляд на мужчину, начала отталкивать от себя, отчаянно извиваясь всем телом в его руках, неосознанно создав волшебное трение в той самой низменной части его существа, которая от напора крови, преобразовалась в опухоль нездоровой страсти. Теряясь в едком зное, Снегг выдохнул сквозь зубы воздух, затем, перекинув через плечо длинные волосы, прижался губами к открывшейся тонкой шейке. На лице гриффиндорки промелькнул испуг, ее дрожащий рот, прискорбно кривился от горечи осознанного. До конца не веря в происходящее, она задрожала всем телом и теперь испытывала жгучий стыд, от того, что Снегг увидит ее нагой. Свет исходивший от массивных белых свечей, поначалу казавшийся таким приглушенным, а теперь, когда глаза привыкли, можно было хорошо различить многие предметы, укрепил фобию перед телесной наготой. Однако, увлеченная отчаянным сопротивлением Гермиона, упустила из виду, стоявшее чуть поодаль от кровати напольное зеркало (которого раньше не было). Губы мужчины переместились на ключицы, даря жадные прикосновения и оставляя на нежной коже влажные следы. Гермиона вздрогнула, когда бывший профессор перестал тискать ее запястье, и мягко положил руку на колени. Сердце бешено заколотилось от прожигающего стыда. Она вцепилась пальчиками в запястье Снегга и, приложив все силы, на которые только была способна, попыталась выдворить бесстыдную руку.       - Вас так и тянет мне возразить, Грейнджер. Между прочим, в вашем возрасте стыдно быть наказанной….Но если вы и дальше продолжите вести себя таким образом, то ничего другого мне не останется… – Укоризненно цокнув языком, а затем, чуть растянув слова, пробормотал мужчина, вперившись затуманенным взглядом на тщетно сопротивляющуюся девушку. Попытки напустить на себя строгость и холодность, не увенчались успехом. Жар возбуждения проник во все жилы, и в тот же миг открылась старая рана. Алчущая плоть, зажатая между бедром ученицы и его животом, отозвалась болезненным спазмом. От прикосновения к трущимся друг о дружку коленям ученицы, по телу пробежал неистовый и сладкий трепет. Странная, блуждающая улыбка расползлась по лицу Снегга.       – Будьте послушной девочкой и сделайте то, что вам скажу… - Продолжил мужчина все тем же безапелляционным тоном. – Довольно скрывать то, что по праву мне принадлежит. Я хочу, чтобы вы приподняли юбки, и показали мне себя… - Между двумя рядами зубов показался красный кончик языка, которым он нарочито медленно облизал нижнюю губу.       - Нет…. – Девушка зажмурились, словно в ожидании удара и судорожно затрясла головой. Щеки ее раскраснелись, дыхание стало частым. – Я не могу! Пожалуйста, не заставляйте меня!       Тихое «наказанной», сказанное мягким бархатистым тоном, вызвало у гриффиндорки беспокойство. Произошедшие метаморфозы теперь четко прослеживались в ее нынешнем состоянии, усмиренная его строгостью она более не пыталась взбунтоваться. Можно сказать, что за несколько месяцев безумных экспериментов у нее выработался «собачий рефлекс». Прекрасно осознавая свое превосходство и авторитет, Снеггу достаточно было бросить осуждающий взгляд и припугнуть многонедельным заключением, как она тут же становилась покорной. Физическое наказание или какой-нибудь другой метод судилища, воспринимались ею, как нечто ужасное и постыдное. Особый эффект взымало действие с откидыванием в сторону полов фрака и кроткое касание к пряжке ремня. Она предельно ясно помнила, на что он способен…       - Я сделаю все, что вы скажете…Только, пожалуйста, потушите свет…       В тот же момент рука мужчины уже пробралась под ткань аскетичного платья и теперь скользила верх вниз по теплой спине, красиво суживающейся книзу. Гермиона испытывала сильнейшее волнение буквально до тошноты, до головокружения, от неправильности и унизительности происходящего. Этот неутолимый напор и попытки возбудить желания и помыслы чуждые ее мировосприятию, отзывались стойким неприятием и щемящей болью в сердце. Самым отвратительным было ощущать себя слабой, беззащитной и обязанной, позволяя делать Снеггу все что он пожелает. Откровенно говоря, девушку шокировал напор бывшего профессора. Его возбужденное состояние выдавало сбившееся дыхание, пропитанное алкогольными нотками, которое Гермиона ощущала на своем виске. Прикосновения становились все более горячими, липкими, что даже через плотную ткань одежды, она чувствовала жар исходящий от его тела.       - Я вижу заблудшую душу, которая самостоятельно не может выбраться из лабиринта страхов, комплексов и предрассудков, которые сжирают изнутри и не позволяют в полной мере раскрыться.Я хочу помочь вам искоренить это ложное ощущение. И потому выслушайте меня, вы не должны стесняться собственного тела – своей физиологии, естественных отправлений плоти и всего того, что от вас скрывали за ложной завесой приличия. Секс. Любовь. Рефлексия. Такова истинная природа влечений, которая зиждется вокруг чувства и составляет прочнейшую основу всех побуждений. Вы уже больше не ребенок, а полностью сформировавшаяся в физическом плане юная особа, вызывающая соответствующий интерес… - Продолжая окутывать трепещущую девушку сетью настойчивых ласк, хрипло прошептал на ухо мужчина и запечатлел влажный поцелуй около подрагивающего уголка рта. Его волновала девчонкина реакция, мельчайшие полутона мыслей и чувств, которые та, так неумеюче скрывала. Несмотря на любострастность и неправильность отношений, а так же на гриффиндоркину озлобленность, которую Снегг целенаправленно стремился сменить на почтительность, в его интересах было сделаться для нее единственным авторитетом, наставником и просветителем в тайный мир чувственных увлечений.       Пытаясь побороть растущее отвращение и избавиться от следов порочной страсти, девушка приподняла плечико и потерлась об него щекой. Большие глаза, оттененные длинными ресницами, уставились прямо на мужчину. Они казались потухшими и мрачными от пролитых слез. Обреченная, и поникшая, едва приоткрыв нежные губы, она прерывисто выдохнула, и, взяв пальчиками ткань, медленно потянула на себя. От созерцания заголившейся кожи прелестнейших девичьих ножек, чувство невыносимого томления сделалось интенсивнее. Кровь закипела, забилась в висках. Ох, то была самая настоящая буря чувств и восторгов, неумолимо вскипающих в изнуренном желанием теле.       - Выше… - Непреклонным тоном потребовал Снегг. Он видел, какие муки доставляют гриффиндорке его неприличные просьбы, видел, как на глазах она бледнела и трепетала, как тревожно волновалась грудь, и это вызывало острые приступы какой-то извращенной жалости вперемешку с грубым возбуждением, в ощущении которых сосредоточилось все его существо. Ткань медленно и верно поднималась все выше и выше, скользя по шелковистой поверхности молочной кожи, пока не показалось основание округлых бедер. Гриффиндоркины руки тряслись, она остановилась в нерешительности, и в отчаяние жалобно заглянула в глаза мужчине.       - Не мог-г-у… - Тихо прошептала девушка. Прозрачные слезы покатились по ее щекам и, не задерживаясь на гладкой коже, срывались с подбородка и падали прямо на грудь мужчины.       Снегг властно коснулся пальцами дрожащего подбородка девушки и мягко повернул ее голову, заставляя посмотреть куда-то в сторону. Гермиона изумленно захлопала ресницами. Из зеркальной поверхности на нее взглянуло отражение. То была запуганная, бледненькая девица, с огромными заплаканными глазищами и спутанными волосами. Молча смотря на эту ужасную картину, насквозь пропитанную греховностью и непристойными вольностями, ей захотелось отвести глаза. Сейчас же. Немедленно. Так получилось что, неосознанно опустив взгляд, Гермиона узрела свои бесстыдно оголившиеся ноги. Щеки у нее тут же разгорелись от созерцания столь непристойной картины, и гриффиндорка пристыженно опустила голову. Намеренно искушая ученицу изощренейшими способами, Снегг пытался вызвать у нее чувство неполноценности, некой дефективности, с целью навязать мысли и желания, совершенно непостижимые для нее и далекие от принципов всеобщей морали. Взяв на себя крест обязательств, перешагнув через гордость и отвращение, гриффиндорка позволяла событиям стремительно развиваться дальше. Если бы не прямая зависимость и смертельная угроза над жизням родных и близких, она бы сделала все возможное, чтобы пресечь противозаконное подстрекательство. Защищала бы свою честь с исступлением, билась до конца, до последнего вздоха, до последнего удара сердца, отдав предпочтение смерти, а не утолению животного сладострастия монстра.       - Не отворачиваетесь, - продолжая удерживать завоеванное преимущество, Снегг стиснул подбородок гриффиндорки и поднял его кверху. - Нам нужно разрушить этот барьер болезненной стыдливости. Смотрите на свое тело без страха и сожаления. Вы привлекательны, чувственны, сексуальны. Вам пора смириться с тем, что вас хотят и вожделеют… Платоническая любовь, к которой вы неоднократно мысленно возвращаетесь – ложно обозначенное чувство. Нонсенс. Отклонение. Её не существует.       Жадный взгляд пополз по целомудренно стиснутым коленкам вверх к оголившимся бедрам. В голове что-то щелкнуло, гортань сдавило. Клокотание похоти достигло своего апогея, Снегг уже не разбирал жалкий гул молящего шепота. Его рассудок перешел в некую плоскость бытия, где ничто не имело значения, кроме увещевания неистового стремления к обладанию ученицей. Даже будучи умеренным и до крайности разборчивым, вид сокровенных частей желанного женского тела, доставил не только эстетическое удовольствие, но и пробудил погребенного когда-то сластолюбца. Ищущая рука коснулась нежной оголившейся кожи, и чуть поглаживая кончиками пальцев, поползла вверх. Растущие зрачки гриффиндорки сопровождали ловкие движения мужчины, и когда бессовестная рука подкралась достаточно близко к месту отмеченного тенью приличия, лицо гриффиндорки сделалось стыдливо-испуганным. Не в силах оставаться равнодушной к происходящему, девушка сжала ноги. Пробирающаяся к энному месту рука, прощупывающая нежнейшую кожу молочной белизны, оказалась зажатой между двух стройных ног. Снегг укоризненно цокнул языком, и масляно блестя глазами пробормотал.       - Грейнджер, перестаньте противиться… Ничего страшного не произошло, это всего лишь прикосновения, нацеленные на то, чтобы сделать нам обоим приятно…Расслабьте ноги…       Глотая слезы, гриффиндорка отрицательно замотала головой. Она испытывала мучительный, сжигающий до самых костей стыд, а когда прикосновения приняли более интимный характер, на нее нахлынула невыносимая тревога. Вообразив какую боль предстоит испытать, девушку пронял холодный озноб. Снегг дотронулся до самой болезненной точки, и гриффиндорка едва смогла это перенести. Надежда на помилование померкла, сжалась и погасла. По всему телу выступила испарина, и внизу живота резко потянуло. Закрыв ладонями лицо, Гермиона разрыдалась. Громко и жалостливо. Ее плечи судорожно вздрагивали, и с трудом можно было разобрать, что она лепечет сквозь слезы.       - Я вас п-прошу…Умол-ляю…Что угодно, я сделаю чт-то угодно, только не это…Только не сейчас…Я н-не готова… Прошу не д-делайте мне больно-о…       - Право, Грейнджер, на вашем месте надо быть осторожнее, делая такие громкие заявления. - Понизив голос, сказал Снегг, в голосе которого слышались какие-то настораживающие, резкие интонации. Он всем видом выражал недовольство тем, что его вынудили прерваться на самом пикантном моменте. Оглядев ученицу, находящуюся на грани нервного срыва, долгим и внимательным взглядом, он решил снизойти до жалости. Сбросив латы напускного безразличия и непреклонной строгости, он отобрал руки ученицы от лица, подтянул к себе, и, глядя в упор, продолжил, смягчив голос:       -Вами движет глубинный страх, зыблющийся вокруг «преумноженной боли» и деформированном представлении о чувственности и сексуальности, на которые вы смотрите через призму греховности. Сейчас вместо наслаждения вы испытываете физическую и психологическую травму. Это природа. Так было ею задумано, что поначалу женщина испытывает боль. Но, придет время, и вы постигните природу этих ощущений. Напрасно вы воспринимаете меня как разрушителя, как зло, я хочу помочь вам избавиться от мучительного состояния страха, хочу помочь раскрыться и дать почувствовать полноту физического естества.       - Ради Бога, зач-чем вы так муча-а-ете меня…Что я вам сд-делала …Я н-не виновата в том, что у вас было такое детство…Я не виновата, что с вами т-так обращались…Я не виновата в том, что Лили Эванс пред-дала ва-ас…Мне очень жаль ….Правда оч-ч-ень жаль…Но поч-чему я…Почему-у? - Слабеющим голоском отозвалась Гермиона, не слушая речей мужчины и еще пуще залилась.       Гриффиндорка постанывала и тряслась от озноба в настойчивых объятиях, в этот раз все было взаправду. Не нужно было быть слепцом или равнодушным лицемером, чтобы попытаться проигнорировать истинность эмоций, и воспринять фиктивно разыгранное представление, как способ увильнуть от исполнения закрепившегося долга. В очередной раз, осознав запущенность случая и воочию узрев степень невменяемости ученицы, у которой разразившейся истерика грозила помрачнением рассудка, возможно даже необратимым. Несмотря на желание отдаться чудовищной и безобразной страсти, Снегг явственно осознавал, что придется отказаться от зноя наслаждений, которые подразумевал собой естественный половой акт (который теперь он не мог добыть силой) и найти какую-нибудь достойную альтернативу ласок, несущих за собой долгожданную разрядку. Чувствительные струны низменной плоти были напряжены до предела и вступили в фазу неистовства, он приложился губами к виску ученицы, а затем, переместившись к пунцовому уху, прошептал:       - В таком случае, задам вам встречный вопрос. Почему вы мучаете меня? Я взял на себя обязательства в опеке над вами, я защищал вас, оберегал, и как мог, проявлял заботу. Ваша жизнь беспечна, вы и понятия не имеете, что творится под самым боком. Потому что я огородил вас от этого! И вместо того чтобы быть благодарной и отплатить той же монетой, вы продолжаете оставаться равнодушной к чужим желаниям и потребностям. Взывая к вашей совести спрошу, разве это справедливо по отношению к человеку, который дважды спас вашу жизнь и теперь в угоду вашей эмоциональной составляющей поставил на кон все:наработанную репутацию, положение в обществе и даже свою жизнь? Так вот слушайте меня внимательно, то, что сейчас произойдет - необходимость… Вы обязаны смириться и принять это как должное. Если вам стыдно… Можете закрыть глаза…       Снегг привлек девушку к себе за бедро, дабы она убедилась в степени выраженности его чувств (несмотря на то, что умышленное терроризирование оказалось и без того успешным) прочувствовала жар его желания и жесткость чресл. В то время как ноги ученицы сделались более расслабленными, рука мужчины высвободившаяся из тесного плена, теперь массировала и мягко обхватывала изнанку шелковистых бедер. Чаша чувств наполнилась до предела. Предчувствуя близкое наслаждение, мужчина начал терять голову. Дрожащие колени то сжимали, то разжимали его кисть, он приспустил с точенного плеча платье и принялся целовать оголившуюся кожу. Давление в нижней части тела, делалось невыносимым, он потянул и ослабил пряжку ремня, затем расстегнул замок. Зажмурившись до боли в глазах, Гермиона терпела. Повлажневшие от слез губы, шептали несвязные фразы. Услышав характерный звук расстегивающейся ширинки, ее буквально парализовало. По спине пробежали мурашки, девушка шумно вздыхала воздух. Отвращение, страх и позор, застряли комом в горле, мешая сделать полноценный вздох. Хотелось открыть рот и закричать, но вместо этого она лишь беспомощно стонала, боясь посмотреть в глаза своему кошмару.       Снегг поймал гриффиндорку за худенькую кисть и направил прямиком в сосредоточение похоти.. Едва точенные пальчики коснулись алчущей и полной муки плоти, мужчина прикрыл глаза и простонал от установившегося, глубокого удовольствия. Нервы наслаждения теперь были оголены. В напряженных чреслах установилось жгучее наслаждение. Он накрыл маленький кулачек собственной рукой и заставил обхватить тяжкую плоть. Звучно всхлипнув, гриффиндорка позволила свершиться задуманному. Волосы, обрамляющие нежное лицо, теперь прилипли к повлажневшим от слез щекам. Девушка впилась ногтями в мякоть свободной ладони, и пусть они были не длинными, потому как Снегг заставил обстричь их под корень, от оказываемого давления, кончики пальцев заболели. Но даже эта боль не могла унять страдания и отчаяние, захлестнувшее ее душу. Испытывая тошнотворное томление в груди, она могла думать только об одном - поскорей бы все это кончилось. И уже не важно как... Воздуха не хватало, губы пересохли, она хватала ртом воздух и жалобно поскуливала. Шокированная грязными проявлениями недобросовестной страсти, раздавленная своим повиновением и рабской подчиненностью, Гермиона горько плакала, пока Снегг в перерывах между стонами, нашептывал ей какие-то бессвязные слова, вроде тех, что должны успокоить и поддержать (при нормальном ходе вещей). Мужчина терялся в мутном мареве, зарывшись лицом в шапку темно русых волос, не помня себя от счастья. Сладкая влажность неумолимо подступала…Своей рукой он задал необходимый темп, заставив маленькую руку двигалась быстрее. Нечто чудесное и чудовищное слились воедино, предоставив миру новый экзотический плод. Кровь, бегущая по венам, то приливала, то отливала. Хрипя от удовольствия, мужчина инстинктивно подался бедрами вперед. Пара целенаправленных движений, с легким нажимом направляющей руки, мышцы живота напряглись и спазм прошелся по сетке нервных корешков. Наслаждение достигло высшего пика блаженства, и предельная судорога скрутила всего его тело.       Словно впав в какое-то бесчувствие, Гермиона перестала реагировать на происходящее. Краска нестерпимого, мучительного стыда залила все ее лицо, легкие разрывало от судорожных всхлипов, так остро она никогда еще не ощущала унижения. Ее рука, орошенная горячем семенем, зависла в воздухе и тряслась. Тягучая влага собиралась в большие капли и медленно стекала вниз, прямо на оголившиеся коленки. Все еще боясь открыть глаза и вновь увидеть то, что перед ней было все это время: своего истязателя, который ради прихоти своего извращенного рассудка проявил бесчестие и надругался над слабым существом. Девушка чуть качнулась назад, затем ссутулилась, сжалась, ощущая себя жертвой грязного растления. Как маленький потрясенный ребенок, она не могла выразить всей меры своего потрясения. Случившееся представилось ей, как беспредельное безобразие. Вместе с тем полностью отдавая отчет своему поступку, Снегг испытывал не только физическое удовлетворение, но и упоение от мучительного осознания глубины собственной подлости. Вместе с тем, сама мысль, идея о вероломном надругательстве над невинной душой, возбуждала в нем неимоверное наслаждение. Помимо тяжелого дыхания мужчины, комната наполнилась звуками рыданий. Девушка плакала так горько, так безутешно, всхлипывая жалобно и протяжно, что Снегг прижал ее в груди и начал гладить по голове, перебирая пальцами спутавшиеся пряди, приговаривая, уже чуть восстановившемся голосом:       - Тише, тшш. Все хорошо. Не надо плакать. Все хорошо...