Let me be your first seduction

      День второй: пятница, 5 января 1998 года.              После вчерашней встряски Гермиона все еще не могла успокоиться и прийти в себя. Она предпочла остаться в комнате и не высовываться оттуда вплоть до сегодняшнего вечера, но необходимая естественная потребность заставила ее покинуть «безопасное место» и проследовать в уборную под самое утро. Желание воспользоваться единичной возможностью свободного передвижения по дому, в щедро выделенный Снеггом час, при сложившихся обстоятельствах, отпало напрочь. Да и к тому же, крайне сомнительным казалось удовольствие попасться бывшему профессору на глаза и тем самым спровоцировать его на очередную порцию понуканий и ядовитых придирок. Гриффиндорка не могла понять, почему так происходит, почему Снегг при любой возможности старается причинить ей душевные страдания и делает это с какой-то изощренной жестокостью. И самое главное, почему она молчит, терпит все эти унижения и не может дать отпор. На самом деле, где-то в глубине души она знала ответ на терзающий ее вопрос, но пока еще не была готова принять и осмыслить его.       Как абсурдно бы это не звучало, но ответ все это время был на поверхности: Снегг неcпроста озлобился и стал беспричинно изгаляться над ней. Его поведение являлось, самой что ни на есть демонстрацией неудовольствия, выражаемое в виде чрезмерной придирчивости, суровости и бескомпромиссности. Он хотел всеми возможными способами донести свою точку зрения, по крайне мере его вербальные реакции и жесты явно указывали на это. Непокорность и не желание приспособиться к новым правилам – сами по себе имели место быть, но не являлись основной причиной, как считала Гермиона, а лишь сопутствовали ей. Это было не что иное, как скрытая месть, своеобразная реакция на причиненную боль. Доверие к людям Cнегг потерял еще в далекой молодости, оно было таким зыбким и неустойчивым, словно песочная пирамида, кропотливо возведенная детьми во время игрищ на пляже. И стоило потянуть лишь малейшему дуновению ветра в сторону конструкции, образно представлявшей доверие, как та, постепенно рассыпалась, утрачивая свои первоначальные формы, и превращалась в невыразительную массу. В его непростых отношениях с непослушной ученицей, имелись достаточно серьезные основания, подпитывающие мнительность. Взять к примеру тот самый пренеприятнейший случай, в действие которого он невольно оказался вовлечен. Ужасное событие, вспоминать которое было невыносимо больно. Именно оно поспособствовало нагнетанию общей напряженности и усугубило подозрительность.       Когда Снегг увидел девчонку, сидящей на полу в луже собственной крови, то испытал настоящий шок, потрясение. Со стороны она выглядела как сломанная кукла, голова свернута набок, глаза потухшие, кожа мертвенно бледная. Ее дыхание было таким слабым, а кровь продолжала растекаться по кафелю пола, подобно густой темной воде. Вместе с ней капля за каплей, секунда за секундой, вытекала и ее жизнь. Если бы он тогда опоздал, пришел на пару минут позже, случилось бы то, о чем он не хотел даже думать. Лишь одно желание руководило им. Желание запереть наводящие тревогу и неподдельный ужас мысли, и никогда, никогда больше не вспоминать об этом инциденте. Страх навсегда потерять ту, кем он стал одержим, вызвал неосознанное паническое раздражение и поглотил его. Пережитые ощущения в тот день потрясли Снегга настолько глубоко, что и сегодня, спустя прошедшее время, в нем что-то перемыкало, он начинал вести себя подобным образом и демонстрировал дурной нрав во всей красе. Острая потребность отыграться, сделать больно, задеть за живое – превратилась в манию, овладевшую его мозгом и не оставившую в нем никакого места посторонней идее. Пока он варился в котле собственных эмоций, идея реализации плана мести не заставила себя долго ждать. Что уж там скрывать, способ нанесения «ответной сдачи» действительно пришелся бывшему профессору по вкусу. Доставлял некое садистское удовольствие и вместе с тем, наслаждение от созерцания таких сильных эмоций как страх и подавленность, отражаемых мимикой гриффиндорки. Это непередаваемое удовольствие, описать которое практически не возможно - только если сам не прочувствуешь природу внутренних позывов. До чего же волнующе смотреть в глаза и видеть в них тоску и ожидание неизбежного. Чувствовать свою власть, не знающую никаких ограничений, наблюдать за взвинченностью и нервозностью, выражавшуюся в неосознанных и по-детски милых телодвижениях и ужимках. Контролировать, подчинять, придумывать раз за разом новые уловки и поводы для глумления, чтобы вывести на эмоции, а затем бесстыдно вкушать их, подобно редким яствам.              

***

      

      С наступлением нового дня Гермиона смирилась с мыслью, что пора перестать отсиживаться в углу. Пришло время для решительных действий. Какое-то глубинное чувство, в виде интуиции, подсказывало ей, что время подходит к концу, и если она не возьмет себя в руки, не выполнит выпавшее на долю испытание, то момент навсегда будет упущен. Судьба преподнесла не лучший путь, тяжелые испытания выпали на ее душу, но ведь она не из тех, кто просто так сдается и отдает себя на растерзание облеченному властью монстру. Она старательно внушала себе мысль, что не должна забывать о других, должна подняться с разбитых колен, утереть слезы и начать действовать ради тех, кого любит. Ради их будущего, ради их спасения, невзирая на все трудности, должна собраться с силами, набраться смелости и сделать уже хоть что-нибудь полезное. Раз и навсегда, она решила отказаться от собственных принципов, пожертвовать ими в пользу других и разогнать тьму скопившегося эгоизма.       В голове созрел небольшой план, но все зависело от того, сможет ли она дойти до конца и выстоять перед своими чувствами. Существовал определенный риск, связанный с тем, что все могло пойти совсем по другому сценарию. Она этого очень боялась. Реакция и ответные действия Снегга могли оказаться непредсказуемыми, и тревога все сильнее теснила грудь. В отличие от него, в критических ситуациях, требующих незамедлительных действий и адекватного реагирования, она впадала в ступор, чувствовала, как каменеет тело, а мысли бросаются врассыпную. В такие моменты, время как будто замедлялось. Связанное с испугом оцепенение поражало все тело, а в ушах вместо окружающих звуков, стоял какой-то гул и только тяжелое бам-бам-бам, отдавалось эхом в барабанные перепонки. А потом уже было поздно. Снегг раскусывал ее маневры моментально и так же быстро нейтрализовывал все жалкие потуги. Как же она корила себя за эти слабости, только толку от этих упреков никакого не было. Обмануть Снегга она никогда не сможет, даже если будет пытаться сыграть определенную роль убедительно, приложит все свои усилия и умения, итог будет один. Так или иначе, он выведет ее на чистую воду. Перспектива снова наступить на одни и те же грабли, совсем не представлялась привлекательной. Не дай Бог, если она снова оступится, ошибется или сделает что-нибудь не так, то рискует навлечь на себя его гнев и подарить очередной повод, чтобы привести в действие методы особого воспитания. За исполнение своего учительского долга, Снегг возьмется с превеликим удовольствием, в этом можно даже не сомневаться.       Буквально днем ранее, когда он решил приструнить ее и завел речь о физическом наказании при помощи розги, каждое его слово звучало настолько убедительно и устрашающе, что всякое желание пойти наперекор и испытать судьбу тут же исчезло. Гермиона до сих пор не могла выкинуть из головы, те слова, что он наговорил ей на ухо, своим охрипшим от возбуждения голосом. К несчастью для себя, она уже хорошо различала его интонации, и какой смысл вперемешку с теми или иными мотивами вкладывал мужчина. Будь то сарказм, упрек, угроза, наставление или неприкрытый намек на порочное желание. И пока у нее внутри все обмирало, она едва удерживала свой страх под контролем, Снегг, напротив, пускал порочные взгляды и всем своим видом показывал непристойное желание, насквозь пропитанное сластолюбием и похотью. Горячий шепот обжигал кожу, смысл, вкладываемый в слова, нес в себе похабный, грязный оттенок, заставлял нервничать и покрываться холодным потом. Словно немая кинопленка, замелькали один за другим кадры, транслирующие воспоминания из недр памяти. Перед глазами возник образ Снегга, а если быть точнее, его рук, медленно расстегивающих застежку и вытягивающих ремень из брючных петель. Через секунду кадр изменился и остановился на его лице. Затуманенное выражение глаз, с которыми он неотрывно смотрел на нее, чуть искривленные-подрагивающие губы. Между тем, он сложил ремень пополам и замахнулся. На этом воспоминания обрываются, уступая место новым ощущением, когда страх смешался с болью и обреченностью. В ушах стоял гул и собственные крики. Такие жалкие-прежалкие крики, на которые никто так и не отозвался, не пришел и не спас ее из лап беспощадного и похотливого деспота.       От этих воспоминаний, Гермионе стало не по себе, мороз прошелся по коже еще раз. Она тряхнула головой, чтобы отогнать наваждение, и заставила себя вернуться к первоначальному плану. Тогда Снегг исполнял свою роль с самозабвенной задачей, почти с извращенным пристрастием. Чем дольше Гермиона оставалась запертой в этом доме, тем лучше она понимала, насколько наивной была тогда ее затея, сколько проблем и страданий она ей доставила. Теперь же, она знала гораздо больше о Снегге, ее представления о степени его опасности значительно расширились. Она убедилась в этих простых истинах на собственной шкуре, усвоила целый ряд правил, как нужно себя вести и чего категорически нельзя делать. В какой-то степени она сумела дойти до прогресса и теперь могла предвидеть, какие из будущих попыток обречены заранее на провал, а какие все же стоит рискнуть и попробовать реализовать на практике.       Тем не менее, план нуждался в более детальной и тщательной подготовке. Все утро гриффиндорка ломала голову над тем, каким образом добиться от Снегга разрешения попасть на долгожданную встречу в заброшенном доме Блэков. Ей было жизненно необходимо встретиться хоть ненадолго с людьми, ставшими ей родными и близкими. Увидеть своими глазами и убедиться, что они целы и невредимы. Надежда получить от Снегга благосклонный ответ, казалась такой призрачной и нереальной, точно сон. Но попытаться все равно стоило, иначе существовала большая вероятность того, что она их больше не увидит. Гарри и Рон, при всем своем желании не смогут самостоятельно отыскать ее. Если Снегг воспримет ее предложение-просьбу в штыки и откажет в содействии, необходимо было придумать план «Б». А именно, способ передать друзьям каким-нибудь манером подсказку или наводку. Таким образом, область их поисков может существенно сузиться. Гермиона прекрасно понимала, что отыскать человека во всей Англии – все равно как искать иголку в стоге сена и никакая магия в этом не поможет. Надеяться на чудо при ее нынешнем положении было бы глупо. У ее друзей, нет никаких зацепок, следов и даже доводов в пользу того, что следует начинать поиски в северной части Англии, и уж тем более наведаться в опустевший промышленный городок Коукворт.              

****

             В этот день Гермиона проснулась рано. Около восьми утра она застелила постель, привела свои волосы в порядок, тщательно расчесав их гребнем и перекинув через плечо. Сделав так, чтобы они оставались распущенными, и в то же время, не мешали во время завтрака. Все эти выдвинутые Снеггом условия порядком раздражали, но другого варианта у нее не было. Гриффиндорка приказала себе собрать всю имеющуюся волю в кулак, и как бы не было тяжко и горько, дождаться прихода своего мучителя и далее строго следовать задуманному плану. Часы медленно отсчитывали время. Она заметно нервничала, елозила на стуле, накручивала пряди волос на палец и подергивала их. Раньше Гермиона не замечала за собой подобной привычки, потому как в жизни не испытывала столько стресса и потрясений, сколько испытала за несколько месяцев проведенных наедине со Снеггом. Предыдущие проблемы, которые она считала когда-то проблемами, можно было смело наименовать «детскими шалостями». Во всяком случае, перепалки со слизеринцам, побег из лап кровожадного оборотня, противостояние тоталитарному режиму Долорес Амбридж,не шли ни в какое сравнение с тем, что происходило в ее жизни сейчас.        А ведь когда-то Гермиона считала, что хуже Амбридж не сыскать на всем свете. Пренеприятнейшая особа, приставленная к школе министерством, в качестве наблюдателя и сборщика информации, а затем неожиданно быстро перескочившая с должности генерального инспектора до директора школы. Пусть и лавры она почивала не долго, ее эпизодическое появление надолго запомнилось всем учащимся школы и оставило неприятный осадок. Бестактная до безобразия, ростом не более четырех фунтов, с глазами бусинами, как у хищного зверька и маленькими пухлыми ручонками, которыми она умудрилась дотянуться до власти и произвести небольшую революцию. Сказать, что она недолюбливала детей, было бы чересчур мягко. Точнее сказать, она их просто ненавидела, а они отплатили ей той же монетой. Такое ощущение, что Амбридж раздражало все, она заводилась с пол оборота, пыхтела как закипающий чайник, раздавала налево и направо оплеухи, пытаясь вбить в головы бедных детей, порожденные маразмом идеи. А чего только стоили эти бесконечные «Декреты об образовании» придуманные старой ведьмой, кажись, дай ей чуточку больше времени и тогда вместо портеров и гобеленов, коих в школе было неисчисляемое количество, все стены были бы увешаны только одними сводами правил и запретов.       Как говорится, все познается в сравнении, и теперь у Гермионы было с чем сравнивать. Вспомнить, к примеру случай, когда на шестом году обучения, им троим выпала честь стать частью серьезной организации со звучным именем. Впрочем, здесь тоже имелись свои нюансы. Они являлись неофициальными участниками «Ордена Феникса» и не обладали даже половиной привилегий. В силу своего несовершеннолетнего возраста, Гарри, Гермиона и Рон не могли участвовать в боевых операциях наравне с остальными волшебниками. Более того, существовавший закон об ограничении использовании магии вне школы, существенно отразился на их роли в качестве участников ордена и значительно сковывал действия. По большому счету, их принадлежность к тайной организации была условной и держалась строго конфиденциально от всех посторонних лиц. На тот момент Гермиона даже представить себе не могла, что означало иметь дело с пожирателями. Все знания об их радикальной деятельности, носили лишь теоретические характер, собранный по кусочкам со слухов и сплетен. В Ордене Феникса, им троим, не доверяли, умышленно утаивали информацию о бесчинствах пожирателей и деталях кровавой жатвы, которую те учинили, с момента первых атак на семьи волшебников. С каким же бурным возмущением они реагировали и обменивались мнениями межд удруг другом, считая отношение «взрослых» необъективным. Все было иначе, совершенно иначе и о некоторых вещах лучше не знать. Такую фразу неоднократно повторяли почетные участники ордена, и как упорно Гермиона не старалась выведать причину сего предостережения, никто из них так и не раскололся. В свою очередь были и те, кто считал идею о посвящении в тайны ордена и вовсе абсурдной. Тот же Кинглси Бруствер, который являлся одним из главенствующих лиц, категорично отнесся к решению Дамблдора относительно участия несовершеннолетних школьников, в опасной деятельности с прямой угрозой жизни, которой занималась организация.       Они были слепцами. Все то время их старательно оберегали от опасных душевных травм и подноготной жестокого мира, в котором нет места состраданию и милосердию. Они злились, проявляли нетерпение и канючили, как малые дети. А потом все вокруг так неожиданно изменилось. Немыслимые обстоятельства, в которых она оказалась, заставили разом вкусить все тяжбы мира погрязшего в войне и крови. Как жаль. У них отняли детство. Резко выдернули из неги беззаботности и счастья, бросили на произвол судьбы и почти убили веру во все светлое и чистое. Гермиона никогда не видела смерть, и до последнего верила, что никогда не увидит, но ей пришлось пройти и через это. Ее заставили смотреть на людские страдания и испытать ужасное чувство вины. А еще, она не знала, что помимо светлой и чистой любви, о которой грезят все благовоспитанные юные девы, существуют темные инстинкты, побуждающие человека творить ужасные вещи. Даже в своем самом страшном ночном кошмаре, она не могла вообразить, что станет жертвой чьей-то нездоровой похоти. Отрицать того факта, что мир держится на закономерном соотношении добра и зла, было бы не правильно. Но зло воспринимаемое ребенком, представляется таким абстрактным и натянутым, что фактически не имеешь понятия, в какой форме оно предстанет перед тобой. Знать о плохих людях и об учиненных ими гадких поступках, совсем не то, что встретиться лицом к лицу с человеком, таящим в своей душе настоящее зло, яд и коварство.

***

      Когда стрелка подобралась к половине девятого, часы издали характерный звук, похожий на приглушенный звоночек. Девушка встрепенулась, щетка для волос съехала с колен и упала на пол. «Успокойся, только успокойся», - настойчиво прозвучал в голове внутренний голос. Гриффиндорка наклонилась, подняла с полу щетку и положила ее рядом с собой на прикроватный столик. «Возьми себя в руки, иначе глазом моргнуть не успеешь, как он все поймет и разгадает твои намерения. Тогда все усилия пойдут насмарку и еще неизвестно, чем это закончится». Спустя тридцать минут невыносимого ожидания, ручка двери медленно повернулась. Сердце непроизвольно затрепетало в груди у гриффиндорки, как у загнанного в ловушку зверя. Она сделала глубокий вздох – долгий, медленный вздох, и в голове снова прояснилось. Чуть побледнев, девушка перевела на дверь обреченный взгляд и медленно начала считать про себя до ста.       Снегг наведался к ней ровно в девять утра. По расписанию это время было обозначено как «завтрак». Мужчина молча подошел к кровати, поставил на стол поднос с тарелкой и стаканом очередного разбавленного зелья, под видом клюквенного морса, а затем стал дожидаться. Гермиона сидела за столом, сложив руки на коленях, как подобает всем прилежным девочкам-ученицам. По крайней мере, она так считала и старалась придать своим действиям больше убедительности, чтобы Снегг остался доволен. При таком раскладе, ему будет не к чему придраться, ведь теперь она учла предыдущие замечания и провела их в жизнь. Придав лицу спокойное выражение, девушка упорно смотрела в одну точку на противоположной стене, боясь соприкоснуться с мужчиной взглядом, и продолжала отсчитывать про себя цифры. Когда перед глазами появилась тарелка с овсянкой, гриффиндорка осторожно пододвинула ее к себе за краешек.       Как бы Гермиона не старалась вести себя как можно более естественно, ее неловкие и скованные движения выдавали нервозное состояние. Чуть склонив голову, Снегг с любопытством следил за разыгравшимся представлением. Он заметил небольшую дрожь в тонких руках, когда девушка опустила ложку в тарелку, а затем поднесла ко рту, подула и осторожно попробовала. Бывший профессор ухмыльнулся, а затем наклонился так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и заглянул гриффиндорке в глаза. Гермиона остановилась и прекратила есть. Она не понимала, что именно означал этот жест и как правильно на него нужно реагировать, чтобы не вызвать у Снегга лишние подозрения. Но отворачиваться или отводить глаза не стала, хоть это и оказалось невыносимо сложным, под давлением его испытующего взгляда. Подозрительно сузив глаза, Снегг изучал лицо девушки, будто пытаясь заглянуть в самую душу.       - Есть что-то, о чем ты хочешь мне рассказать? – внезапно обратился к ней, со спокойным тоном мужчина. От неожиданности Гермиона часто заморгала и открыла от удивления рот. Затягивать, и медлить с ответом было недопустимо. Драгоценные секунды шли, душевное онемение спало, и она сказала первое, что пришло ей в голову.       - Мне…я…я неважно себя сегодня чувствую. – В самом начале, запнувшись от смущения, тихим голоском ответила Гермиона и опустила взгляд в тарелку. На какое-то мгновение ей показалось, что Снегг не расслышал ее, поскольку ответной реакции не последовало, и он продолжал дальше буравить ее своими черными глазами. Затем случилось следующее - он прижал тыл своей холодной руки к ее лбу. Ощутив прикосновение, Гермиона судорожно сглотнула и неожиданно почувствовала себя такой уязвимой. « Как можно было сказать такую глупость, он же сейчас все поймет и попытается вывести меня на чистую воду. Какая же я дура, у меня был реальный шанс, а я все испортила,придумав нелепую отговорку! В следующий раз, этот вариант уже не подойдет и сразу вызовет у него подозрения. Нет! Я не могу позволить себе ждать следующего раза и подходящего момента, время уходит. Стремительно уходит. Я чувствую это. Отвести его подозрения – единственное, что сейчас имеет значение».       - Я думаю, что это из-за нехватки свежего воздуха. Вчера вечером и сегодня утром у меня слегка кружилась голова, - быстро добавила Гермиона, искренне веря, что сейчас решается ее судьба.       Убедившись, что у гриффиндорки нет никакого жара и температура тела вполне обычная, мужчина убрал свою руку и с расстановкой в голосе продолжил говорить, будто обращался к глупой маленькой девочке:       - Такая реакция организма вполне обусловлена, как минимум одним имеющимся фактором. Длительное пребывание в замкнутом пространстве негативно сказывается не только на психологическом, но и физическом состоянии. Я не исключаю вероятности возникновения головных болей, общей слабости, головокружений при нахождении в помещении без надлежащего притока свежего воздуха.       При этих словах Гермиона в надежде подняла свои большие глаза на Снегга. «Неужели он разрешит мне выйти! Неужели я увижу белый свет, золотые лучи солнца. Смогу вдохнуть чистый и морозный воздух. Почувствую, как ветер треплет мои волосы. Увижу других людей! Ах, эта долгожданная свобода, как же она пьянит, дурманит, кружит голову!». Гриффиндорка уже было поднялась на стуле, но тут же резко стала оседать, внезапно побелела, словно превратилась в матовое стекло. Снегг продолжил говорить, его тон изменился, стал под стать переменившемуся ехидному выражению лица.       - Какие существенные метаморфозы предстали сегодня перед моим взором. Да вы только посмотрите на это благообразное и очаровательное дитя. Посмотрите на эти честные глаза, взирающие на меня без всякой задней мысли. Как тут можно устоять и не проникнуться. Сегодня ты так стараешься, что даже дышишь через раз. Ни разу не прервала меня, ни разу не нахамила, это прямо-таки нонсенс какой-то, большое достижение. - Снегг распрямился, положил свою руку на русую голову девушки и ласково принялся гладить, приговаривая: - А может мне стоит проявить каплю милосердия в качестве благодарности? Скажем, поощрить старания такой славной девочки. Позволить почувствовать тебе себя хоть ненадолго вольной, выпустить прогуляться, подышать свежим воздухом, посмотреть на здешние «красоты». Это ведь пойдет тебе на благо, не так ли, Грейнджер? – с сарказмом процедил мужчина, понизив голос. Казалось его глаза стали еще темнее и превратились в бездонные омуты, а на лице возникла гримаса пренебрежения.       Уже на середине монолога Гермиона уловила, так называемый, посыл. Снегг откровенно издевался над ней, высмеивая простоту ее суждений и наивность мечт. От фальшивых ноток сочувствия, проскользнувших в его голосе, девушке стало не по себе. Ей даже показалось, что она услышала тихий издевательский смешок, и оказалось права. Снегг действительно улыбался во весь рот, своей искусственной улыбкой, скаля мелкие, чуть заостренные зубы. Казалось, нет ничего альковного в таком прикосновении. Вот только одно существенное различие все же имелось: когда подобный жест позволял себе отец, то сердце наполнялось покоем и благоговением. Отцовское тепло, приятно обволакивало и успокаивало, все невзгоды и печали тут же исчезали. Не нужно было никаких слов и объяснений, впрочем, это было лишнее, ведь родительская забота и ласка обладали чуть ли не исцеляющей силой. Но в прикосновениях, которые позволял себе Снегг, был вложен совершенно другой смысл и намерения, хоть и со стороны могло показаться, что ничего дурного за этим нет. Самое настоящее проявление чувств любви и заботы, производимое с благими намерениями, хоть это было далеко не так. За личиной опекуна и благодетеля, коим Снегг старательно пытался стать для нее, скрывался самый настоящий властолюбец, погрязший в собственных пороках и грехах. И хватка у него была мертвая, собственническая, ничего общего с опекунской деятельность не имела. Увлеченный до степени одержимости, он по инерции тянул за собой в бездну сластолюбия, чистую и светлую душу. Увлекая все глубже и глубже в неясный пугающий мир, не оставив при этом других вариантов и права выбора. Ведь он давно отнял эту возможность, подстроив все таким образом, чтобы гриффиндорке казалось, что судьба неотвратима, как бы она не билась и не пыталась убежать.       - Зачем вы так поступаете? – с трудом выдавила из себя Гермиона. Ее голос едва уловимо дрожал от обиды, она даже смутилась, залилась краской. Вовсе не такую реакцию ожидала увидеть девушка.       - Что я слышу, слова обиды или мне стоит расценивать это как упрек в свой адрес? В любом случае это не имеет значения. До чего же ты наивна, Грейнджер, раз решила, что я поверю в эту историю. Если желаешь знать, я объясню тебе свою позицию, и почему так происходит.        Рука Снегга заскользила вниз по волосам, прошлась вдоль позвонков тонкой и изящной шеи, а затем мягко принялась поглаживать спину. До чего же нежной и приятной на ощупь была кожа гриффиндорки, что до отчаяния захотелось приникнуть к ней губами, оставить влажную дорожку чувственного позыва и насладиться запахом юности и чистоты. Лицо девушки стало напряженным, словно она заставляла себя перетерпеть нечто неприятное, требующее неимоверных усилий над собой. Она чуть свела плечи, спина выгнулась дугой, будто само тело пыталось противостоять непристойному прикосновению. Ее пальцы так сильно сжались, что теперь ногти болезненно впивались в ладони, оставив на коже багровые полумесяцы.        – Потому что ты гадкая, гадкая девчонка с дурными манерами, потерявшая мое доверие. Скажи мне, эта история с головной болью, ты придумала ее только что или все спланировала заранее? Откровенно говоря, импровизация – твое слабое место. Даже если я и допускаю небольшую вероятность правдивости твоих жалоб, не может быть ни какой речи о возможности выхода за пределы дома. Ты нужна мне здесь. – Снегг мрачно осклабился и его ладонь попыталась проникнуть за шиворот ночной рубашки. Он стремительно терял контроль и переходил границы дозволенного, которые гриффиндорка могла хоть как-то осилить. К огромному разочарованию все ее старания не давали результата, Снегг оставался непреклонным в отношении ее просьбы, но в то же время действовал все настойчивее. Гермиона не удержалась и дернула плечом. Сил терпеть эту муку больше не было.       - Прошу…не надо… - девушка резко развернулась на месте и остановила руку мужчины, не давая дотронуться до себя, - я действительно чувствую себя неважно, зачем мне лгать об этом? Пожалуйста, поверьте мне.       Устремленные на Снегга глаза гриффиндорки взволнованно блестели, грудь тревожно вздымалась и опускалась. Сердце бешено колотилось, готовое разорвать грудную клетку и выскочить наружу. Казалось, она вложила в свои слова все оставшиеся силы и с содроганием ждала своей участи. С минуту Снегг пристально смотрел на нее, а на его лице блуждала странная улыбка. Секунду позже, гриффиндорка почувствовала давление. Бывший профессор с легкостью перехватил ее руку, сжал тонкое запястье и с силой принялся опускать вниз. Даже если бы она принялась упираться двумя руками и попыталась сдержать его, это ровным счетом ничего бы ей не дало. Когда дело доходило до применения физической силы, она совершенно не могла противостоять и обороняться, в итоге становилась мягкой и податливой как пластилин. Гермиону пугала собственная слабость и заметная несоразмерность сил, а на Снегга, напротив, это действовало возбуждающе. Она никогда не задумывалась над тем, сколько возможностей было у Снегга, чтобы поддаться своим низменным инстинктам и взять ее с силой, но он терпел и сдерживал себя. Несмотря на то что, желание понежить юную ученицу было просто чудовищным. Но эта мысль не заходила в ум гриффиндорки. В силу своей нравственной чистоты и не испорченности, она не представляла, что бывает гораздо хуже. А за пределами тихого дома, который она теперь считала своей тюрьмой, в разгар войны творились такие дикие вещи, о которых даже вслух заговорить страшно.       - Я могу предложить альтернативный способ решения проблемы, если, конечно, такова действительно имеется. От умеренной головной боли и недомогания хорошо помогает настойка из лирного корня. Так уж и быть, я уделю внимание этому вопросу и ближе к вечеру приготовлю отвар персонально для тебя. Будешь принимать его дважды в день, строго в определенные часы для лучшего усвоения. Дополнительно, я хочу обратить твое внимание на один небольшой нюанс. Перед приемом отвара желательно поесть, поскольку возможен приступ тошноты. Ты еще толком не восстановилась, и пищеварительная система может отреагировать не совсем адекватно. Но поверь мне, буквально после нескольких приемов ты забудешь о том, что испытывала дискомфорт. – Сардонически проговорил Снегг, покосившись на гриффиндорку своими хитрыми глазами. С того момента, как Гермиона увернулась от его прикосновений, он все еще крепко держал ее за руку и казалось, вовсе не собирался ее отпускать. Мужчина искал любой возможности прикоснуться к девчонке, хоть какой-нибудь частью своего изнывающего тела, пусть даже пальцем, и так же неохотно позволил ей увернуться от более интимных прикосновений.       - Это означает, что мы ограничимся только настойками… и я не смогу выйти на свежий воздух, - не желая терять надежду, продолжила допытываться гриффиндорка. С этими словами она прижала тыл руки к щеке, будто в смущении, и нервно закусила нижнюю губу, полностью вобрав ее в себя. Она попробовала высвободить руку из крепкой хватки мужчины, чуть потянув на себя, но безуспешно. Снегг только издевательски усмехнулся, его глаза опустились ниже, и он сосредоточил свое внимание уже на какой-то другой части тела. Гермиона проследила за взглядом бывшего профессора и поняла, что теперь он неприлично рассматривал ее губы.       - Могу предложить тебе один вариант, в качестве небольшого поощрения за твои старания. Не уверен, что ты сочтешь это достойной заменой уличным прогулкам, но как говорится, за неимением большего, стоит довольствоваться малым. Я могу приоткрыть для тебя окно, на пять минут, но ты не должна подходить слишком близко и тем более высовываться из него. Тебе решать, принимать мое предложение или нет.       - Я согласна. - Не минуты не колеблясь, коротко ответила Гермиона и перестала терзать зубами нижнюю губу. Ее взгляд стал таким серьезным и сосредоточенным, она заняла позицию терпеливого ожидания.       Снегг почувствовал прилив крови к голове, после того, как его взгляд упал на пухлые губы девчонки, поблескивающие от слюны. Желание притереться к юному тельцу, стало таким сильным, почти что неконтролируемым, оно мучило и терзало его, истощая запасы титанического терпения. Он приподнял одну бровь, в попытке избавиться от захлестнувшего наваждения и медленно выдохнул. Его внимание переключилось и теперь пальцы увлеченно прощупывали каждую жилку, каждую косточку голой руки гриффиндорки, будто наровясь проникнуть внутрь. Между тем, Гермиона вопросительно взирала снизу вверх, переводя взгляд на окно, то обратно на профессора. В ее глазах застыл вопрос и смятение, но она смиренно терпела, когда Снегг выйдет из томного забытья порожденного нездоровым зноем, перестанет поглаживать, тискать ее несчастную руку и исполнит обещанное секундой раннее.       Про себя девушка отметила, что прикосновения мужчины стали какими-то алчными и ненасытными. В такие моменты, когда Снегг переходил черту и принимался за свои грязные делишки, ей воображалось, что она добыча, маленькая бабочка, угодившая в липкую сеть паука. Чем отчаяннее она пыталась вырваться из смертельных сетей, извиваясь и трепыхаясь своим обессилившим тельцем, тем сильнее он впивался в нее своей мертвой хваткой, постепенно изнуряя в неравной борьбе. Злость вперемешку со страхом все накапливалась и накапливалась. Гермиона сдерживала себя из последних сил, чтобы не поддаться желанию и со всего маха шлепнуть мужчину по руке, так нахально ощупывающей ее. Поступи она сейчас таким образом, это был бы провал. Конец всего. Всех надежд на светлое будущее и всего, что она пыталась сделать. Чтобы хоть как-то перестать фиксировать свое внимание на неприятных ощущениях, Гермиона принялась считать по второму кругу до ста. «Шесть, семь, восемь…успокойся…держи себя в руках… девять…это сейчас прекратится…еще немного». До чего же неприятно и омерзительно до тошноты было сносить непозволительную похабщину от человека, слывшим когда-то уважаемым профессором, но по воле судьбы вмиг утратившим все свои последние остатки человечности. И представшем перед всеми в своем истинном уродливом обличье, уже не скрывая признаки врожденного извращения. Гриффиндорка зажмурилась и решила повторить еще раз:       - Я согласна на ваши условия, пожалуйста, откройте окно…- произнесла Гермиона каким-то потерянным и чужим голосом.       Секунды шли, а он все не отпускал. Гермиона уже начала переминаться с ноги на ногу, явно растерявшись от происходящего. Отчаяние охватило ее, внутри словно что-то упало. Сердце уже вовсю заходилось от волнения. Кровь стучала в висках, а сердце перехватывало от страха. Снегг как будто почувствовал ее напряжение, передаваемое ему дрожью изящной руки. Его глаза прояснились, с них как будто сошла мутная поволока, он чуть расслабил руку, которой удерживал гриффиндорку, а затем нехотя разжал пальцы и отпустил.       Форточная задвижка, находящаяся практически под самым потолком, задребезжала и опустилась вниз. Створка окна отворилась, и живительный поток морозного воздуха вперемешку с первыми снежинками ворвался в комнату. Впервые за долгое время заточения Гермиона почувствовала себя почти свободным человеком. Очарованная дневным светом, девушка сделала неуверенный шаг навстречу к распахнутому окну и с радостью отдалась во власть переполнявших ее чувств, похожих на благоговение и восторг, самые что ни на есть вершинные переживания. Она закрыла глаза и с наслаждением втянула свежий воздух, блаженствуя забытым запахом. Небо было чистое и нежно голубое, все вокруг покрыто снегом: тротуар, деревья, вся улица и крыша расположенного по соседству дома.       - Не испытывай мое терпение, Грейнджер. Больше ни шагу в сторону окна, - приказным тоном велел Снегг. Его палочка уже была наготове, на тот случай, если гриффиндорка все же рискнет испытать судьбу и выкинет что-нибудь.       Не обращая внимания на холод, пронзивший все тело до мозга костей и наставления Снегга, Гермиона продолжала стоять, превозмогая все неудобства. Она не могла надышаться и насмотреться на представшее великолепие. Одно дело наблюдать со стороны за тем, что происходит по ту сторону, и совершенно другое быть частью живого мира. Девушка продолжала делать большие глотки, потом медленно выдыхала и снова вдыхала порцию свежего воздуха. Темно бардовые портьеры развивались на сквозняке открытого окна, длинные волосы и ночная рубашка колыхались им в такт. Тело уже начало подавать сигналы об истаптываемом неудобстве, и кожа девушки покрылась «гусинными» пупырышками. Она сделала еще один шаг в сторону окна, в этот раз уже более смелый. Оставалось всего полметра. Расстояние между первым и вторым этажом не такое уж и большое, впрочем, вероятность отбить ноги все же велика, но если хорошо постараться, можно удачно приземлиться и отделаться лишь парочкой синяков и ушибов. Ровно один шаг теперь отделял ее от долгожданной свободы. Стоило только перескочить через подоконник и броситься к калитке, а там уже мчаться навстречу ветру и судьбе. «Это сумасшествие. На мне практически нет одежды, я замерзну насмерть от холода быстрее, прежде чем меня отыщут пожиратели смерти или Снегг». Наверное, это самая глупая идея, которая когда-либо приходила ей в голову. Тем не менее, она назойливо продолжала пульсировать в мыслях.       - Достаточно! - внезапно рявкнул Снегг и раздражённо махнул рукой. Окно резко захлопнулось с такой силой, что стекла задребезжали и едва не вылетели из рамы. Задвижка щелкнула, и теперь ставни были намертво закрыты. Гермиона вздрогнула от резкого звука, и только она собиралась обернуться и посмотреть на Снегга, как он, опередив ее, схватил за локоть и оттащил от окна. То ли от боли, то ли от испуга гриффиндорка ахнула и на ее лице возникла мучительная гримаса.       - Пожалуй, хватит на сегодня альтруистических поступков, а то так можно и разбаловать. Организованность и уважение к старшему прививается жесткой дисциплиной и внушением правил субординации. Я знаю, о чем говорю и неоднократно сталкивался с распоясавшимися маленькими ублюдками, жертвами неправильного воспитания бесхребетных родителей. Как показывает практика, частые поблажки чреваты не самыми хорошими последствиями, а кнут все же более действенен, чем пряник. Но очень многие допускают ошибки, в силу своего безвольного и слабого характера, пытаются достучаться до разбалованного оболтуса и привить любовь к знаниям и чувство ответственности. Нянчатся с ними вместо того, чтобы воздать по заслугам, а потом из таких, как они, вырастают самые настоящие и неблагодарные свиньи. За тебя я плотно возьмусь Грейнджер, ведь ты у нас слывешь несносной и неугомонной девицей. С большим натягом поддаешься воспитанию, и, учитывая этот нюанс, нечего с тобой зря размусоливать, иначе совсем от рук отобьёшься. – В словах Снегга звучала холодная ирония, а губы кривила едва заметная усмешка. Гермиона с негодованием смотрела на лицо мужчины и молча хлопала глазами, боясь произнести хоть слово. Она так напугалась, что совершенно забыла о ноющей боли в руке, поскольку Снегг продолжал держать ее на весу и стискивал пальцы так сильно, будто намеревался оторвать.       - Хорошо подумай над моими словами, свободного времени у тебя предостаточно. - С мстительным удовольствием проговорил мужчина и ухмыльнулся, в который раз почувствовав свою силу и превосходство.        Эта игра была такой упоительной и сладостной. Снеггу нравилось забавляться с девчонкой, нравилось запугивать, демонстрировать свою власть, нравилось смущать, говорить сальные дерзости и наблюдать за тем, как она отводит глаза, переминается с ноги на ногу, виновато жмурится и пытается подобрать отговорки или наоборот, злится, сжимает кулаки, а в глазах отражается ледяной гнев, борящийся с горячей слезой. В такие моменты она была совсем как ребенок, только нестерпимо привлекательный с головы до ног и смутно порочный из-за округлившихся форм. А до какой степени она была желанна, ее гибкое, молодое тело с персиковым оттенком кожи, могло подарить безумное наслаждение, и Снегг в этом ни капли не сомневался. Стоило только правильно подобраться, найти самое уязвимое место и шантажом заставить прыткую ученицу познать тайны физического услаждения. Ох уж эти влажные фантазии, вскипающие внутри изнуренного тела, они снова возбудили острое влечение. Пришла пора отступать, уйти в тень, чтобы не спугнуть неопытную избранницу, видом своих напряженных и полных муки чресел.       Снегг ушел, заперев дверь с обратной стороны на ключ. Ему пришлось собрать в фокус все свое вожделение. Все шло строго по задуманному плану, недопустимо было проявить безрассудство и пойти на поводу собственных слабостей, когда он уже так близко к заветной цели. Никаких резких движений, никакого давления, упертый ум девчонки нынче преобладает в устойчивом смятении, еще немного и она обязательно попадет в уготованную ловушку. Стоит только грамотно подвести ее к черте и ловко накинуть на шею петлю, чтобы она, как говорится, уже не рыпалась и приняла свою предначертанную судьбой участь.       День сменил вечер, а вечер – ночь. Он был так изнурен, так чувственен и надеялся перехватить девчонку, где-нибудь в просторах дома, чтобы под каким-нибудь очередным предлогом, ввязать ее в пикантную авантюру, ненароком притереться и потискать. Но как назло, как будто почувствовав опасность, уловив сочные флюиды его невыносимого томления и не стала выбираться из своей раковины-убежища. Как же он разозлился, как сильно негодовал из-за отнятой возможности реализовать хитроумный план по укрощению несносной юницы. Мало того, что он потратил несколько часов в лаборатории на изготовление настойки из лирного корня, так гадкая девчонка даже не удосужилась высказать слова благодарности. Стоило ему подняться на второй этаж, чтобы вручить горькое лекарство, якобы изнывающей от головной боли обманщице, так она, едва услышав шуршание за дверью, забилась в самый дальний угол спальни, время от времени выглядывала оттуда, как напуганный зверек и выжидала, когда он поставит стакан с зельем и уйдет. Боже мой, какая невежда! А манеры просто отвратительны, для полного искоренения дурных привычек потребуется длительное время и значительные усилия. Но самое прискорбное в данном случае то, что девчонка посмела так грубо обнадежить его, заставила томиться наедине с чудовищным вожделением, которое, как известно никогда не бывает умеренным.       Эта ночь стала еще более мучительной, чем предыдущие. Демоны бессонницы взялись за него вплотную. Неимоверно раздасованный таким положением вещей, Снегг пытался сосредоточиться на чтении книги, то откладывая ее в сторону, затем снова брал в руки и принимался за изучение, однако его глаза, раз за разом, пробегали по одной и той же строчке. В голове клубился целый ураган непристойных фантазий. Мысли все время возвращались к одному и смысл текста никак не хотел фиксироваться в памяти. От огня свечи зыбкие тени плясали по комнате. Погода улучшилась, и ночью было необычайно тихо. Двери в гостиную были распахнуты настежь, время от времени мужчина прислушивался к шорохам и поскрипываниям, наполнявших старый дом, чтобы не упустить того опасного мгновения, когда произойдет что-нибудь нехорошее и прыткая негодница попытается проскользнуть мимо него. Снегг хотел до последнего оставаться начеку, чтобы в случае чего быть готовым действовать. Попадись гриффиндорка сейчас ему на глаза, случится нечто большее, чем невинные касания к зыбкому девичьему телу, ибо в этот терпкий момент, он больше не волен контролировать неутолимый жар своего желания. Край сладострастной бездны уже разверзся под ногами, она прельщает, манит за собой в долину порока, место греха и искушений. А он, подобно рабу своей плоти, стоит на самом краю пропасти, готовый развести руки и в любую секунду шагнуть навстречу сладострастной неге.       Пусть он и отчаянно желал, свободно вступить с девчонкой в грех и насладиться поволокой невинности, насильственные действия впредь были недопустимы. Удовольствие от такого акта, когда женское тело напряженно, как тетива и окутано страхом – минимально. Не говоря уже о высокой степени травматичности и психологического ущерба, которые можно причинить хрупкой душеньке, во время грубых насильственных действий. Снегг пытался реабилитировать ситуацию, хоть сам прекрасно понимал, что компенсировать моральный ущерб не так просто как хотелось бы. Вина такого рода остается до самой смерти, и искупить ее при всем желании не возможно. Но надежда и шанс, что сексуальная сущность юной ученицы не была окончательно растоптана, вселяла веру в ее чудесное исцеление. И чтобы намек предаться сладости порока, не вызывал у девчонки дичайший ужас и отторжение, требовалось огромное терпение и деликатность в этом щепетильном вопросе.       Постепенно, маленькими, но уверенными шажками он целенаправленно подготавливал ее для тайного услаждения. Позволял себе легкие, почти невинные прикосновения, а сам, то и дело, ночами грезил о худеньком девичьем стане и нежных губах, внутренне изнывая от сильного вожделения. Из-за вынужденного подавления сексуальной потребности, дошло даже до того, что ему пришлось приспособиться и найти компромисс с собственным телом. Выход из непростой ситуации Снегг нашел, и когда желание достигало возможного пика, бороться с ним не было сил, а тело начинало диктовать свои условия. Влажные фантазии накатывали, как волны шторма, одна сильнее другой. Он вдыхал запах изъятой комбинации, которая когда-то плотно облегала маленькую грудь девчонки. Этот легкий, молочный запах, пропитавший собой ткань, сводил сума, опьянял, так что из груди рвались глухие стоны и долгожданный миг, сопровождаемый телесными конвульсиями, наступал, унося сознание во влажную истому и даря облечение. Но скоро, очень скоро все его мечты осуществятся, круг сомкнется и наступит время торжества темных сил над невинными душами.