Сломленные

Если честно, Лавров в последний раз видел Стаса, наверное, недели две назад, как бы печально это ни звучало. Игорь даже не сталкивался с ним в столовой или в раздевалке, в курилке или в спортзале. Что самое странное и напрягающее выпускника — это то, что за ним теперь даже никто, в принципе, не наблюдал во время тренировок. Конченкова словно вырвали из жизни Игоря. А виной всему одна лишь Манахова. Она, конечно, ничего не подстраивала — она просто приехала и вновь ворвалась в будни выпускника. Вновь вернулись выходные за просмотром кино в компании девушки, вновь вернулись походы в кафе за счет Лаврова, вернулись капризы в духе «мы проводим вместе мало времени», хотя у обоих не было времени из-за учебы. Игорь уже отвык забирать ее после школы, когда та возвращалась с элективов, отвык от этого всего и так привык к свободе, приятно ассоциирующийся с мелким. Игорь забывался в подготовках к экзаменам, даже на тренировки уже особо не ходил — так, когда выдавалось время. Странно, но Стас молчал, ничего не отвечая на сообщения. Молчал и все тут: не брал трубки, игнорировал, наверняка, ещё и избегал на самом деле. Что же творилось с мелким? Где он пропадал? Раньше было как: Конченков всегда был рядом с Игорем на переменах, курил за школой, держался за руку на крышах домов, когда они сидели там вечерами перед ночевкой. Стас был неотъемлемой частью будней — и не только — выпускника, а теперь Диана будто вырвала ее с корнями. Где теперь блуждал мелкий, одному Богу, блядь, известно. И Игорь пиздец как беспокоился, спрашивал у одноклассников мелкого, выслеживая десятый «А», но все безуспешно. Локтева самодовольно фыркала и говорила, что у Стаса все замечательно и без Лаврова, не считая того факта, что он довольно сильно скатился по учебе и часто сбегал с уроков. Оказывается, у него даже родителей как-то к директору вызывали, но тому было по барабану. Не-е-ет, уж кто-кто, а Игорь точно знал, что Конченкову не плевать. Наверняка, ему ещё и дома досталось за это. Беспокойство осело пчелиным роем мыслей, не отпускало во время одиночества, а стонущая под ним Манахова никак не способствовала «умиротворению»: когда она, распластавшись на простынях — на которых, к слову, месяц назад Стас кусал губы, стараясь сдерживать стоны, — хватала Лаврова за волосы — в которые мелкий зарывался перед тем, как провалиться в сон, — выкрикивала имя парня — в то время как десятиклассник обычно как-то выскуливал «Игорь» перед разрядкой. Лавров завязывал презерватив и выкидывал его в ведро, чувствуя полное опустошение в самом что ни на есть худшем смысле. Это было настолько пресно для него и неискренне, что ебля с девушкой, что должна была быть через край чувственная, действительно не вызывала в нем никаких эмоций — лишь скупой оргазм и поджатые губы. Манахова что-то подозревала, но ни слова не говорила: мило улыбалась со своим чертовым контурингом в шестнадцать, накрашенными губами и наманикюренными пальчиками. Но раз все же Игорь увидел Стаса в толпе школьников перед гардеробом. Тот спешил, натягивая куртку по пути, даже не прощаясь с друзьями из компании. Тоже разосрался со своими? Только этого не хватало! Лавров рванул к нему, оббегая девятиклассников, пока его не дернул на себя кто-то. Этим кто-то оказалась чертова — когда это она успела стать чертовой, Лавров? — Диана, а затем потянулась на цыпочках к его лицу и чмокнула в губы, странно улыбаясь. Игорь расстерялся, клюнул в ответ, буркнув, мол, что это ты у нас в школе забыла.  — К тебе пришла, — насупилась та, поджав губки.  — Я спешу, прости, — выпутавшись из рук девушки, он сорвался на бег. Благо, мелкий не успел выйти за пределы школы, Игорь все же нагнал его, положив руку на плечо.  — Эй, мелкий, чего убегаешь? В ответ лишь вздергивание плечом и, на удивление, ненавидящий дырявящий взгляд. Лавров сглотнул, вновь положив руку на ткань куртки Конченкова.  — С тобой всё в порядке? Я давно…  — Отъебись и не трогай меня! — рявкнул Стас. Получилось, что странно, устрашающе, и выпускник все же убрал ладонь. — Иди пизди со своей бабой, а меня больше не трогай. Конченков ускорился, оставляя Игоря наедине с обжигающей тоской прямо в школьном дворе.

***

Конченков не появлялсяв школе или приходил лишь на пару уроков, но лишь для галочки, просто потому что сидеть в школе лучше, чем сидеть дома. Слоняться по улицам было скучно, одиноко, но не так больно, как видеть Игоря где-либо, но не рядом с собой. Стас не хотел его видеть, но видел везде, прикосновения, которые тот ему дарил, но продолжал это делать раз за разом. Конченков не хотел раз за разом вспоминать, как впервые увидел ее рядом с ним, увидел ее губы на его губах и ее руки в его волосах. Десятиклассник не мог перестать вспоминать, как по-собственически она обняла его, как, словно по привычке, встретила его у школы. Это было больно. Больно было от того, как Стас рванул к нему от крыльца, потому что хотел пойти в сторону дома вместе, а, может, погулять — а может что-то еще, но лишь бы с ним — а в итоге Лавров его даже не увидел. Он был занят девушкой, как Стасу потом выплюнула в лицо Локтева, его девушкой. Конченков честно не понял сразу того, что случайно вскрылось, но со временем пришло осознание того, что все время, пока Стас трепетал под ним, пока целовался с ним и касался его, шептал все то, что не стоило шептать — у Лаврова была девушка, та, которую он, наверное, любил. Стаса использовали, да? Парень решил, что да, он озлобился просто от того, как сильно жгло все внутри, как разрывалось в груди сердце от одной мысли о том, что Конченков ведь правда влюбился, но, похоже, совсем не в того, в кого стоило. Игорь захватил его мысли, даже если они не виделись — Стас не мог перестать размышлять обо всем, он не мог собраться и учиться, он стал нервным, стал взрываться на каждое сказанное ему слово. Он разругался с учителями, он разругался со своими друзьями, он разругался с самим собой. Все стало настолько плохо, что его родителей вызвали к директору. Конечно же они никуда не пошли, но Стас получил такой пизды, какой уже очень давно не получал. После того, как ему столько недель почти не доставалось, его вдруг отколошматили так, что он еще неделю не выползал из комнаты. Синяки пошли по ребрам, но Стасу было откровенно плевать. Он спал, просыпался и чувствовал, насколько всё плохо, насколько ему плохо. Когда он наконец вернулся в школу, то в ней ничего не изменилось. Изменилась одна важная деталь — это сам Стас. Он больше не ходил в курилку, потому что скуривал почти полную пачку в туалетах, он больше не искал с Игорем встречи, потому что Игорь — ублюдок, использовавший его чувства, да еще и непонятно с какой целью. Может, ему надоело трахать телок и он решил позабавиться с каким-то парнишкой, пока его девушки нет рядом, а, может, ещё какая-то абсурдная причина, которую Конченков даже не пытался искать, ибо все это лишь оправдания, да еще и для Лаврова. Подросток столкнулся с ним в раздевалке. Все такой же — но только не его, хотя он, оказывается, никогда его и не был, он всегда принадлежал другой. Больно до раздражения, до раздирания своей грудной клетки, до взрыва мозга от одних только мыслей о выпускнике. Стас хотел уйти так быстро, как только мог, но все равно увидел ее опять, опять увидел и то, как она поцеловала его. Внутри все опять содрогнулось, ревность и отчаянье смешались вместе, став чем-то отдаленно напоминавшим злость.  — Эй, мелкий, чего убегаешь? — Игорь опустил ладонь на его плечо. От этого простого движения Стас шуганулся, вздрогнул и отодвинулся, бросил на Лаврова взгляд ненавидящий и отчаянный. — С тобой все хорошо? Я давно…  — Отъебись и не трогай меня! — озлобленно, яростно, совсем не так, как было раньше. Стас звучал жестоко, а каждое прикосновение Игоря теперь неприятно обжигало. — Иди со своей бабой пизди, а меня не трогай больше!  — Что ты?.. — Лавров потерянно уставился на Конченкова, что теперь намного больше напоминал того парня, что дрался в кровь за какую-то глупость просто для того, чтобы драться.  — Заткнись! — Стас не думал ни о чем, хотел лишь вылить все, что накопилось, — Я не хочу слышать ни единого слова от тебя, потому что не поверю ни одному из них. Просто иди нахуй, точнее, к ней, посмотри, как она ждет! — Конченков дернул плечом, отошел на пару шагов назад, махнув в сторону Манаховой, и поднял на Лаврова глаза. Повернулся и собрался уйти.

***

— Что ты? — не успел договорить Лавров, как Стас вновь продолжил огрызаться, чуть ли не плюясь ядом в сторону Игоря.  — Просто иди нахуй, точнее, к ней. Посмотри, как она ждет! — подросток вскинул рукой, показывая за спину выпускника.  — Блядь, Стас, да ты не знаешь всей ситуации, — начал было Лавров. Но потом послышался голос Дианы, и всё пошло по пизде, черт возьми. Игорь почувствовал женские руки на своем плече, почему-то ощущая сейчас предтошностное состояние, будто его сейчас вырвет.  — Игорь, ты где пропадаешь? — она удивленно хлопала своими ресницами, переводя взгляд со сгорбившегося выпускника на мелкого, недоумевая.  — Стас, я-  — Пошел ты, Лавров, — выплюнул Конченков, резко разворачиваясь и убегая с территории школы. Такое чувство, будто Игоря сейчас ударили под дых, а затем добавили, огрев чем-то тяжелым по голове. Стас выглядел так… несчастно, оскверненно и злобно, что выпускник почувствовал укол совести, подпитывающийся собственными мыслями. Он сделал Стасу настолько больно? Господи, Лавров, какая же ты мразь. Голос Манаховой доносился откуда-то издалека. Она спрашивала, кто это был и что это за разборки, а Игорь лишь отмалчивался, ведя девушку к ее дому в полной тишине. Было так противно на душе, что никакой секс бы не сгладил это. Диана сейчас скорее бесила, чем успокаивала.

***

Десятиклассник ушел так быстро, как только мог, особенно после того, как подошла девушка. Повисла на нем, заговорила своим голосом сладким, совсем не таким, как у самого Конченкова, и касалась Игоря так, как будто ей все позволено. Вот только и вправду позволено все, она его девушка, а Стас теперь просто парнишка с десятого класса, которому Игорь пару раз помог, подарил хорошие воспоминания и ушел. Наверное, Конченков должен был его ненавидеть, и он и вправду испытывал что-то похожее на ненависть, однако, торопливо уходя подальше от школы и от них, он осознал то, что это ни черта не ненависть. Это просто чертова опустошенность, разбитость, что-то еще, тысяча чего-то еще, о чем Конченков хотел перестать думать. Все, что было — закончилось, а все остальное даже не начиналось, так что ему, пожалуй, давным-давно стоило взять себя в руки, стоило перестать вести себя, как мальчишка, которому все детство пели о какой-то великой любви. Это жизнь: она несправедлива, нужно смириться. Нужно, но кажется невозможным, потому что Лаврова не выкинуть из головы, не выкинуть его слов и их встреч, ничего, что связано с ним, нельзя просто забыть. Стас отлично жил без особенных привязанностей, отлично жил без того, чтобы говорить с кем-то о своих проблемах или своих мыслях, но теперь, после того, как он опробовал эту свободу слов, мыслей и желаний, хотелось большего и хотелось того, что стало буквально невозможным. А еще теперь Конченков буквально не мог справляться с собой; любое давление извне, даже просто попытка разузнать что-то о здоровье подростка оканчивалась тем, что он взрывался, язвил, грубил. Отчиму это не нравилось, подростку, наверное, тоже, но это было словно побочным эффектом от… разбитого сердца.

***

Игорь не задумывался о этом, однако теперь у него осталась только Диана — друзей каких-никаких, Стаса он уже потерял. Всё это так давило на мозги, что иногда мысли мешали сосредоточиться на сраных заданиях ЕГЭ, благо Лавров знал, куда пойдет после одиннадцатого класса хоть. Учеба по-прежнему была полной нудятиной, пускай выпускник и пустился в тяжкие после разговора со Стасом. Стас. Черт возьми, Игорю с каждым днем всё сложнее выдерживать взгляд десятиклассника в столовой или гардеробе, всё сложнее молчать, когда твои попытки заговорить игнорируют. Конченков злобно щурился, едва ли не скалился — как казалось самому Лаврову, — желая ответить болью на причиненную боль. Его позиция вполне даже понятна Игорю — он думает, что тот воспользовался им. Это, конечно, была неправда — в любом случае, Лавров знакомился с мелким поближе не поэтому. Стас всё еще оставался ребенком, как бы сильно он не кичился, а реальность в лице липнущей Дианы всё испортила. Стас ведь считал себя натуралом до этого, да? Или как это называется? Да плевать, суть-то та же. Игорь воспользовался им, соблазнил, унизил и оставил после себя дыру в груди, наверное, разбив сердце. Первый поцелуй Конченкова достался именно выпускнику, а не какой-нибудь там Локтевой. Блядь, Игорь же был первым во всех аспектах, блядь-блядь-блядь! Хотелось хвататься за волосы, выть от осознания своих ошибок. Он оттолкнул единственного искреннего до морщинок в уголках глаз человека, ёб твою мать! Именно он, а не Манахова или ещё кто-либо там. Именно он позволил такую слабину в первую очередь себе, именно Лавров оскорбил подростка. У него ведь столько проблем: отношения с родителями, учеба, эти вечные разборки между группировками, так ещё и выпускник тут нарисовался, понимаете ли. Сама же девушка, к слову, начала что-то конкретно подозревать. Игорь чуть ли не игнорировал ее, продолжая погружаться в самокопание, отказывая в прогулках и прочих романтичных радостях. Он мог бы напиться, но собственно заданная планка не позволяла «опуститься» до такого уровня. В этот раз девушка не выдержала и напросилась к Лаврову в гости. Пришлось даже прибраться, чтобы не было стыдно за пыль и немытую посуду. Всё давалось с такой апатией — странно, ведь такого не было даже во время развода родителей. Без Стаса плохо, без Стаса не просто скучно — без Стаса пугающе ужасно. Девушка мелькала туда-сюда, видя раздражительность выпускника, раскладывая покупки на кухне. Игорь расположился в зале, дожидаясь, пока Диана принесет чего «вкусненького», ведь «он какой-то грустный в последнее время». Они должны были смотреть фильм, но Лаврову совершенно плевать на происходящее на телевизоре — на нем ведь Конченков рубился вместе в Мортал Комбат. Десятиклассник вновь всплывает образом в подсознании на долю секунды, от чего Игоря передернуло. Манахова выглядит слишком взволнованно, это бесит. Манахова бесит, ее беспокойство бесит, ее смех бесит до психоза. Может у Лаврова начался ПМС, иначе как объяснить подобную реакцию? Диана целует в губы, скользя ладонями к бляшке ремня — это чертовски бесит. Как можно ебаться сейчас? Выпускник оттолкнул ее в сторону, вытирая губы. Противно.  — Что случилось? — она хмурится. Это вполне обоснованно, Лавров, это твоя реакция ненормальна.  — Всё нормально, я просто не хочу, — бурчит Игорь, отводя взгляд. Ему неловко, потому что впервые ему противно целовать свою, мать вашу, девушку. Ему стыдно за свое поведение, но апатия сильнее.  — Да ты никогда, блядь, не хочешь, — фыркнула Манахова. — Ты вообще какой-то странный в последнее время. Иногда я действительно задумываюсь, может ты тогда действительно сосался с парнем… Что? Она сказала «парнем»? Настя, сука такая, распиздела всё? Стыд меняется на гнев, поднимающийся откуда-то из груди к горлу, подступая комом. Лавров резко садится на разложенном диване, хватая Диану за руку, хмурясь. Его взгляд меняется.  — Что? — получается слишком громко, из-за чего девушка вздрагивает. В глазах — страх, потому что от Игоря веет раздражением за километр. — Что ты сказала?!  — Отпусти! — хватка слишком сильная, отчего она вскрикивает. Игорь, наверное, перебарщивает, поэтому резко отпускает девушку. Она начинает собираться, надевать свою толстовку поверх футболки.

***

Если честно, Стас раздражал сам себя даже больше, чем Игорь. Стас раздражал себя своей наивностью, своей глупостью, а теперь еще и внезапной смелостью, а может безразличием. Сейчас ему было откровенно плевать на вообще все, он это даже контролировать не мог. От всего спектра эмоций осталось раздражение и злость. Он почти не ходил в школу, что расстраивало учителей и родителей — людей, которые пытались ими быть, пытались делать вид, что воспитывают его, а не утопают в бухле. Он почти все время таскался по городу, зависал в сомнительных компаниях недодрузей, курил больше, пил. Вообще-то он никогда алкоголь не любил, но сейчас почему-то приспичило, сейчас хотелось его все больше и больше, чтобы пьяным не чувствовать боли от ударов, не слышать криков, не думать о том, о чем постоянно думается.  — Ты мелкий ублюдок! — взвизгнула его мать, подобно свинье, он почувствовал клокочущий гнев, что поднимался в нем буквально из самых недр. — Ты ебучая ошибка, мне стыдно, что ты, блять, существуешь, кусок дерьма! Пьяная настолько, что шатается даже когда стоит, она размахивает руками неуклюже и как последняя мразь, она хватает его за помятую рубашку и отвешивает тяжелую пощечину, продолжая причитать. Пиздит о прогулах, конечно, ведь перед людьми из школы они строят из себя как минимум трезвых, но точно не адекватных, пиздит про вонь от сигарет и алкоголя, как будто сама ими не пропахла, как будто он не видел недавно появившиеся следы от инъекций у нее на руках. Пиздит и отвешивает пощечину за пощечиной, справа налево, слева направо, сильнее по правой щеке, потом сильнее по левой. Интересно, били ли ее родители, когда она была маленькой? Что-то подсказывало Стасу, что били. После очередного удара по лицу, очередного оскорбления и нулевой заинтересованности в жизни Стаса, ее ебучего сына, он по-настоящему харкнул ей в лицо. Просто взял и харкнул, словно она ублюдок из группировки Игоря. Опять Игорь, какого черта, блять, он до сих пор в его голове. Время шло и Стасу казалось, что если он не стал взрослее, то точно стал более серьезен, более груб. Раньше ему было так больно, словно он совсем еще ребёнок, который порезался ножом, сейчас ему больно так, словно его внутри расхерачили и превратили в месиво. И эта боль подавлялась жестокостью и молчанием. Мать ошарашенно пялилась на него, размазывая рукой по лицу «гнев» Конченкова, а он, не дрогнув, кажется, ни одним мускулом, влепил ей пощечину. Такую звонкую, такую хлесткую и, наверное, болезненную, что мать выпустила его рубашку, даже немного отшатнулась, тут же схватившись за горящую щеку. Конечно, Отчим не оставил этого без внимания, Стас тут же получил по щам, ему вновь разбили нос — сколько уже можно? — еще оставили ссадину на щеке, повалили на пол и буквально испинали со словами «поднял руку на мать, сученыш». В этот раз били больнее, говорили больнее, а Стас почти впервые пытался отбиваться, размахивал руками и ногами, попадая туда, куда только мог достать. Кажется, поставил ублюдку пару синяков, но в итоге оказался на улице. Оказался на улице в джинсах, рубашке и с рюкзаком, в котором была едва ли треть учебников, но в котором не было денег и ключей.

***

— Куда ты? — выходит слишком резко, и этого «слишком» через край. Его нервирует напряжение, возникшее в комнате.  — Хватит с меня этого всего, — фыркнула девушка, выдергивая свою зарядку из розетки, сразу же кладя ее в сумку. — Ты пиздец странный в последнее время, и с меня хватит всего… этого.  — Что тебя, блядь, не устраивает? — Лавров встает с дивана, нависая над Дианой, неосознанно горбясь.  — Да всё это, понимаешь? Люди вокруг говорят, что видели тебя на каких-то вписках, ты ведешь себя странно после того разговора с этим дрыщем, — Игорь сжал кулаки, сглатывая своё «не смей его так называть». — Я понимаю, что мы пара довольно известная в определенных кругах, и о нас часто врут, но с каждым… С каждым твоим молчанием и угрюмостью… Господи, всё так плохо? Диана медленно впадает в истерику и её нужно успокоить, нужно прижать ее к себе, заверить, что это какие-то бредни пиздюков, которым он надаёт пиздюлей.  — Я думаю, что ты действительно с тем пидором пососался, знаешь… Меня бесят эти слухи или вовсе не слухи, ты вообще молчишь! Откуда мне знать, что ты не врё… Лавров понимал, к чему она вела. Он ждал этого: ждал давно, ждал с нетерпением, хотя сам себе признался в этом только сейчас. Манахова должна разосраться с ним, они должны разойтись на какое-то время, чтобы выпускник успел помириться со Стасом, а там уж и можно будет решить вопрос с отношениями. Однако, в голове Игоря эхом раздаются лишь обзывательства девушки в сторону Конченкова. Она не смеет так говорить о мелком — не ей вовсе судить о том, какой он человек. Девушка заходится в слезах, в своем словестном поносе, ожидая от непробиваемой стены молчания Игоря хоть что-нибудь, а в итоге не выдерживает, выкрикивая ему куда-то в грудь:  — Ну чего ты молчишь?! Бесит. Крик ее бесит, слова ее бесят, она сама бесит. Забота раздражает, фальшивая искренность месивом выходит из нее помоями улыбок и ласковых прозвищ. Манахова такая лживая, они ведь встречались, в принципе, только из-за статуса пары в кругах бывших общих друзей. Какая может быть любовь в шестнадцать, когда штукатурки больше, чем настоящей радости в глазах? Выпускник наклоняется к ней и медленно произносит:  — Не смей, блядь, больше так говорить о Конченкове. Ты меня поняла? В глазах Дианы изумление — хоть что-то искреннее. Она дрожит, открывая-закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Лавров чувствует, как горит щека от пощечины, чувствует ее дыхание на уровне ключиц. Она хватает сумку и с хлопком двери выбегает из квартиры, пища напоследок:  — Видеть тебя не хочу, Лавров. Кажется, это не просто ссора — это полноценное расставание. Он рыча выпрямляется, сминает в ладони пачку сигарет, что лежала секунду назад и, прихватив с кухни зажигалку, выходит на балкон, чуть не споткнувшись об ступеньку. И с него уже хватит, не одна Манахова натерпелась дерьма.