Музыка во мне.

Ведь каждый, кто на свете жил, Любимых убивал, Один - жестокостью, другой - Отравою похвал, Коварным поцелуем - трус, А смелый - наповал. Один убил на склоне лет, В расцвете сил - другой. Кто властью золота душил, Кто похотью слепой, А милосердный пожалел: Сразил своей рукой. Кто слишком преданно любил, Кто быстро разлюбил, Кто покупал, кто продавал, Кто лгал, кто слезы лил, Но ведь не каждый принял смерть За то, что он убил. Оскар Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы. Глава 1.       Я не знал, где нахожусь. Первым, что я увидел, открыв глаза, был большой таракан, бегущий по полу прямо перед моим носом. В ушах звенело, тело было тяжелым, а сил совсем не осталось, будто я пробежал несколько километров без остановки.       Я не знал, где нахожусь. Не знал, как сюда попал. Кое-как поднявшись на ноги, я огляделся по сторонам. По грязному полу, на котором я пролежал невесть сколько времени, бегало бесчисленное количество серых блестящих мокриц, тараканов и других насекомых, которых я ненавидел с детства. Мой брат всегда надо мной смеялся из-за этой моей фобии.       Я брезгливо отряхнул одежду, подавляя рвотный рефлекс, когда несколько мелких тварей свалились с моей одежды, и торопливо взъерошил волосы, понимая, что наверняка кто-то заполз и туда.       Я не ошибся.       Отряхнувшись, огляделся по сторонам и глубоко вздохнул. Окон нет. Стены обиты старыми досками, местами треснувшими, пол – бетонный. Что-то еще было сложно рассмотреть из-за малого количества света, проникавшего в комнату из приоткрытой двери. Воздух вокруг был затхлый, тяжелый и пах плесенью и сыростью. Звать кого-то на помощь я не осмелился. Кто-то же меня здесь оставил. Не думаю, что тот, кто меня тут бросил, желал мне добра.       Кстати. Дверь.       Стараясь не шуметь, я направился к ней, больше не желая оставаться в этом жутком помещении. Под подошвами предательски хрустели мелкие камешки, а насекомые россыпью разбегались в разные стороны. Было страшно, но другого выбора у меня не было. Только туда.       Я взялся за круглую дверную ручку и тут же в отвращении скривился. Гладкий холодный металл был обмазан чем-то склизким. Я даже представлять не хотел, что это могло быть, учитывая состояние двери. Такая же старая, как и все вокруг, местами выщербленная, слегка покосившаяся. Переборов брезгливость, я покрепче сжал её и отворил.       К моему большому удивлению, за дверью начиналась лестница, ведущая наверх, с новой светлой дверью в конце. Под потолком висела довольно яркая лампочка без какого бы то ни было абажура. Ступени и стены тоже были в лучшем состоянии, нежели в том подвале, где я пришел в себя.       Подавив растущий с каждым шагом наверх страх, я все же добрался до двери и, вытерев предварительно руку о джинсы, взялся за золотистую ручку и опустил её вниз.        Комната. Скорее всего, подсобное помещение какого-то дома. Довольно старого дома. Из двух небольших прямоугольных окон на одной из стен пробивается достаточно света, чтобы можно было хорошо все рассмотреть. Обои на стенах выцвели, небольшой, когда-то белый, а теперь желтоватый старый холодильник покрыт коричневыми подтеками и заржавевшими царапинами. Посреди комнаты - стол с кухонной утварью. Слева от меня - прямоугольная раковина, как в старых домах. Где-то я уже видел эту раковину с ржавыми подтеками и ничем не прикрытыми трубами внизу.       Вряд ли это кухня, где едят люди. Грязно. Слишком грязно. И всюду эти сводящие с ума насекомые. Бесконечное множество омерзительных тварей. Мне стало настолько тошно от всего, что я, уже не переживая о том, сколько мог создать шума, ринулся к двери напротив.       Следующая комната. Я закрыл за собой дверь, привалившись к ней спиной, стараясь не хлопать, и огляделся. Тут было намного чище и больше света, проникающего с улицы через тройное широкое окно. Более или менее современные обои, мебель, слегка запыленная, но в целом чистая, и главное – никаких насекомых. От осознания этого факта мне даже стало легче дышать. Комната была больше предыдущей, с ковром советских времен на полу, двумя диванами у стен, комодом, этажеркой, зеркалом. Я сначала не понял, что именно меня смутило, но когда подошел к комоду и заглянул в верхний ящик, не удивился тому, что внутри не нашел никаких вещей.       Ящики комода были пусты, как и его поверхность. На этажерке, где люди обычно ставят книги и какие-то личные мелочи, тоже ничего. У моей мамы на комоде постоянно стояли духи, какие-то украшения в коробочках, часы и множество других мелочей, которыми окружает себя любой нормальный человек в течение жизни. Здесь же – пустота. Будто все съехали, оставив мебель. И меня.       Прислушавшись и убедившись, что вокруг тихо, я нашел глазами следующую дверь. Еще одна комната.       Те же запустение и пыль. Эта комната мало чем отличалась от предыдущей, поэтому я прошел её не останавливаясь, но уже взявшись за ручку двери, замер в ужасе на месте. Около окна на улице кто-то стоял. Меня сковал парализующий ужас, и я не мог заставить себя сдвинуться с места. Секунда - и незнакомец неторопливо ушел, но я все равно не успел его разглядеть, не слыша и не чувствуя ничего, кроме отчаянно стучащего в груди и горле сердца.       Хотелось забиться в самый дальний угол, закрыть голову руками и позвать на помощь. Лишь бы больше не видеть этого страшного человека за окном. Человека ли? Обычно у людей есть лица…       Шумно выдохнув и кое-как справившись с эмоциями, я все-таки открыл следующую дверь.       Рояль. Ну, хоть что-то новенькое. Музыку я люблю. И фортепиано, и рояль. Больше не замечая ничего другого в комнате, я подошел к музыкальному инструменту и осторожно провел пальцами по закрытой крышке. Не сумев побороть любопытство, я, воровато оглянувшись, все же открыл крышку.       Странно. Клавиатуры нет. Грубо отесанная доска в том месте, где должны быть клавиши, и лежащий на ней белый конверт по центру.       Стало настолько жутко, что несколько секунд я не мог заставить себя взять его. В очередной раз подавив желание бездумно кинуться вперед или забиться в угол, я взял конверт и вскрыл его.

УХОДИ ИЗ ДОМА.

      Всего три слова. Я повертел лист бумаги, удивленно приподняв брови и положив вскрытый конверт с письмом обратно, пошел к следующей двери.       А вот и коридор с входной дверью. Дойдя до двойных удивительно красивых дверей, совершено не подходящих всему, что я успел увидеть внутри, остановился.       Деревянные, с красивыми витражными стеклами. Свет, проникая внутрь дома через них, бросал на убогий истертый ковер внутри красивые причудливые блики. Снаружи промелькнула тень, и я, уже было собравшись подойти к дверям, замер на месте. - Не бойся. Выходи. Хватит тебе отгораживаться от мира. Выходи, Артем.       Я бы принял тихий голос за шелест листвы, если бы он так удачно не складывался в слова.       Я не знал, как поступить. Идти или нет.       Вспомнив подвал, откуда недавно выбрался, я вздрогнул. Уж лучше в неизвестность, чем снова туда. Перебарывая нерешительность, я положил вспотевшую от страха ладонь на круглую красивую ручку и, повернув, отворил створку.       Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться на пару секунд. Когда темные и белые пятна перестали закрывать обзор, я несколько раз моргнул и только тогда смог лицезреть окружающую меня реальность. Но я оказался не на улице, как должен был, а в небольшой квадратной комнате, где пахло лекарствами, больничной чистотой и почему-то безысходностью. Не веря глазам, я пошевелился и понял, что лежу на кровати, связанный по рукам и ногам.       Вот и вышел из дома. Как я вообще здесь оказался?       Переждав первые минуты паники и снова успокоившись, я пропустил тот момент, когда дверь открылась и в комнату вошел врач. - Артем, вы меня слышите? – круглое лицо с седой аккуратной бородкой возникло на фоне идеально белого потолка. - И слышу, и вижу, - хрипло ответил я, удивляясь тому, как прозвучал мой голос. Будто и не мой. - Очень хорошо, - улыбнулся мужчина, и я услышал звук соответствующий передвижению пластикового стула по полу. – Меня зовут Дмитрий Михайлович. Я ваш лечащий врач. - От чего лечащий? – спросил я, сглатывая, и добавил, - Можно воды? - Да, конечно, - мужчина засуетился и я, повернув голову на бок, стал за ним наблюдать. Врач взял небольшой прозрачный пластиковый стаканчик с круглого столика у зарешеченного окна с торчащей оттуда соломинкой.       Он что, издевается? Он сам-то пробовал пить лежа?       Я не понимал, что происходит, но решил пока никак своего раздражения не выказывать. Сделав несколько глотков и неминуемо закашлявшись, я снова посмотрел на врача. - Вы не ответили на мой вопрос: от чего вы меня лечите? - Посттравматический шок дал сложную цепь психомоторных реакций, из-за чего вы неделю провели у нас. - Неделю? – я не смог скрыть своего удивления. - Да. Что вы помните последнее?       Я задумался, прокручивая в памяти недавние воспоминания. - Утро, собираюсь в университет, потом иду на учебу… все как всегда, - попробовал пожать плечами я, но с привязанными к кровати руками это получилось не очень хорошо. - Понятно, а число вы помните? Может, день недели? – мягко поинтересовался доктор, не прекращая делать какие-то пометки в блокноте.       Я снова задумался. С числами и цифрами в целом у меня обычно все было хорошо. Не просто так я учился на Приборостроительном. - Да, третье февраля. - Понятно, - слегка приподняв брови, заключил что-то для себя врач, продолжая делать пометки в блокноте. - Что вам понятно? – как можно спокойнее спросил я, ощущая подступающее раздражение. - Частичная потеря памяти… - ответил мужчина, посмотрев с такой заботой и участием, что я даже слегка смутился. - Сегодня седьмое марта. Таким образом, около месяца жизни по какой-то причине испарились из вашей памяти.       Врач задал мне еще несколько вопросов, но я не смог выдавить из себя ничего, кроме односложных утвердительных или отрицательных ответов - настолько был поражен услышанным.