Музыка во мне.

      Ты будешь со мной в моём одиночестве.       Письмо Оскара Уальда Лорду Альфреду Дугласу.       На следующий день приехали мама, папа и мой старший брат - Миша. Все за меня сильно переживали, старались приободрить, расспросить. Мне стало неловко от их внимания, а главное от следов беспокойства и усталости на лицах родных людей. Я даже вздохнул с облегчением, когда они ушли, хотя и почувствовал из-за этого угрызения совести. Опять я не оправдал их надежд. У меня прекрасные родители и брат, о котором можно только мечтать. До определенного момента я соответствовал им, но потом все вдруг пошло под откос. Несмотря на то, что наши отношения никак не изменились и они, скорее всего, не подозревали о моих душевных метаниях, я ощущал, что никогда не смогу стать достойным своей семьи.       Мама с папой всегда много работали, но при этом успевали уделять время нам с братом, благодаря чему мы никогда не ощущали себя покинутыми. Семья у нас состоятельная и мы многое можем себе позволить, но, несмотря на это, мама всегда учила меня и брата не быть высокомерными и уметь общаться с детьми из разных семей.       Любое наше увлечение и хобби всегда находило отклик и вызывало искренний интерес у родителей. О такой семье, как у меня, можно только мечтать.       В психоневрологическом диспансере я провел еще месяц. Но как Дмитрий Михайлович ни старался, я так и не смог вспомнить пропавший месяц своей жизни. Еще одна неприятная неожиданность ждала в зеркальном отражении. Меня обрили наголо, очевидно, чтобы зашить довольно большую рану чуть выше левого уха. Волосы за время моего бессознательного присутствия в диспансере начали отрастать, покрыв голову коротким колким ёжиком. Было очень странно видеть себя таким. Руки часто по привычке тянулись, что бы заправить несуществующую отросшую прядь за ухо. Никогда не был сторонником длинных вихров, но и под ноль ни разу не стригся.       Мне не хватало тренировок в спортзале, но после всех принимаемых лекарств обычно наваливалась такая слабость, которую побороть не было вообще никаких сил. Да, и не было здесь спортзала.       Каждый день мне приходилось выпивать пять или больше таблеток. Два раза в неделю мне ставили капельницы. Я не спрашивал что это и зачем. Откровенно говоря, мне было все равно. Меня поглотила апатия. Вообще, после того, как я очнулся, то внезапно ощутил странное отчуждение от того, что происходило вокруг и безразличие. Это было странно, но однажды я такое уже испытывал.       Пережил. И на этот раз справлюсь.       Но воспоминания так и не вернулись. Отчетливо помню третье число вплоть до первой пары, а потом стена. Следом сон и пробуждение в диспансере. Я спросил у Дмитрия Михайловича, как я попал к ним и услышал очень занимательную историю. Меня нашли бредущим вдоль трассы в тридцати километрах от города. Дальнобойщик, который меня пожалел и отвез в ближайшую больницу, где меня и обработали, решил, что меня ограбили и избили, что наверно, было недалеко от истины. Поскольку ни денег, ни телефона при мне не было, определить личность так и не получилось, потому что я ни с кем не шел на контакт. Даже водительских прав не было. На голове кровоточащая рана, на руке тоже. Весь помятый и грязный. За всю дорогу не сказал ни слова.       В больнице меня собственно обрили и обработали раны, а потом отправили в психоневрологическое отделение. Но в ту же ночь родители меня нашли и на утро перевели в тот диспансер, где я и очнулся. Все-таки, хорошо, когда ты из состоятельной семьи. Деньги, как всегда, творят чудеса.       Но вопросы остались, а ответы к ним не торопились появляться.       С другими пациентами, несмотря на множество возможностей, я не общался, хотя многие были не против и даже подходили ко мне во время прогулки или во время пребывания в общей комнате. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, а уж тем более заводить дружбу в таком месте.       Спустя первую неделю своего пребывания, я понял, что хочу домой к семье, по которой ужасно соскучился и очень хотелось поиграть на фортепиано. У меня дома было хорошее электронное фортепиано, которое мне подарили родители на день рождения два года назад, когда поняли, что это мое увлечение надолго.       Во время очередной беседы с Дмитрием Михайловичем, я рассказал ему об этих своих желаниях и он с явным удовлетворением сообщил мне, что в скором времени меня выпишут, поскольку я очень быстро иду на поправку (вот что значит молодой организм!), а на фортепиано я могу поиграть и у них. Врач был уверен, что именно благодаря его лечению я так быстро прихожу в норму, но я был с ним совершенно не согласен. На мой взгляд, от всех их пилюль мне только хотелось спать, а так же тело начинала сковывать неприятная слабость.       По-настоящему помогал мне кое-кто другой. Но это был секрет, о котором я не собирался рассказывать ни одному из врачей. Я не хотел остаться в психушке на всю жизнь. Потому что, как бы красиво они все не называли это место, подчеркивая, что здесь проходят реабилитацию исключительно люди с достатком выше среднего, на мой взгляд, дурдом остается дурдомом, как бы его красиво не называли и сколько бы клумб у входа не разбивали.       Впервые я увидел это на второй неделе своего лечения в диспансере. Сначала оно было черным пульсирующим пятном на потолке. Самым жутким было то, что я ощущал, что оно смотрит на меня с потолка. А так же понимал, что видимо моя крыша отправилась в крайне далекое путешествие. Потому что в реальности такого быть просто не может.       В тот момент я собирался все рассказать врачу, но затем оно начало меняться, постепенно приобретая человеческий облик. И стало тем самым человеком из сна про дом, который стоял за окном, а затем заставил меня выйти наружу. Я уже собирался уснуть, как ощутил чужое присутствие и, повернув голову в бок, увидел сидящего у окна человека. - Привет, разбудил? - коротко поздоровался он. - Нет, – совершенно спокойно ответил я, четко осознавая тот факт, что у меня появился воображаемый друг и, что об этом ни в коем случае не должен никто узнать. Иначе я отсюда не выйду. - И даже не поблагодаришь, что вытащил тебя из того клоповника? - Спасибо, - подумав недолго, ответил я, рассудив, что он прав. В ту ночь мы больше не разговаривали.       Он постоянно скрывался в тени, поэтому я никак не мог рассмотреть его лица (если оно было, конечно), но мог с уверенностью сказать, что мы примерно одного возраста – около двадцати, он выше меня и мощнее. Но самое главное было в его голосе – я точно его прежде слышал, но никак не мог вспомнить его обладателя. Честно говоря, тот факт, что я никак не мог вспомнить, кому мог принадлежать голос моего видения, я относил в заслугу тех колес, которыми меня беспрестанно пичкали.       За месяц, который я провел в больнице, он стал для меня самым интересным и понимающим собеседником, а главное - слушателем. Я играл на старом фортепиано в общей комнате, ожидая его мнения.       Мешала только странная пустота образовавшаяся внутри сразу после пробуждения. Мне даже начало казаться, что все эмоции, чувства и желания исчезают в этой бездне, которая теперь пронизывала меня насквозь, высасывая жизнь. Я спрашивал Его об этом. Сначала Он ничего не отвечал, но потом сказал, что у многих есть такая Бездна, но не все её замечают. Чувствуют, но не знают о её существовании и стремятся заполнить. Кто-то искусством, кто-то чувствами, кто-то различными достижениями. Я не знал чем мне её заполнять. Но, когда я играл, мне становилось легче, и мир снова начинал обретать краски.       Дмитрий Михайлович наблюдал за мной, и я видел по глазам врача, окруженным множеством морщинок, что он рад переменам, происходящим со мной, и относил их на свой счет. Не то, что бы я не ценил того, что для меня делается, но только после разговоров с моим новым другом мне становилось легче. Даже апатия на время исчезала. Я будто переставал быть один в своем одиночестве, но об этом позже.       Правда, я так и не узнал, как Его зовут. Когда спросил, то Он ответил, что я знаю. Просто не помню, но со временем вспомню. Я не настаивал. Мне вообще было все равно. Я даже вкус еды перестал ощущать, но списывал это на действие лекарств и вообще – это же больничная еда. Ей такой и положено быть.       Одним словом, из диспансера я вышел похудевшим на шесть килограмм, учитывая, что и прежде не был массивным, то теперь вид стал в край жалким. Подстриженным, серым и с темными кругами под глазами. Родители не стали никак комментировать мой внешний вид, хотя по их лицам я все и так понял, а вот Миша, когда мы остались одни, все же не сдержался и отпустил пару фраз насчет врачей и всего диспансера в целом.

***

Общаться ни с кем не хотелось. Но, следуя настоятельным рекомендациям врача, я все же открыл страничку «В контакте» и просмотрел сообщения. Много, однако, их накопилось. Я даже не рассчитывал, что такое количество народу будет обо мне волноваться. Даже те, с кем почти не общался. В университете родители оформили мне академ ввиду болезни, не распространяясь о самом заболевании, за что я им был безгранично благодарен. Но теперь мне предстояло по второму кругу учиться на втором курсе уже с новыми студентами. С некоторыми с этого курса я уже был знаком и даже кому-то давал свои старые конспекты для подготовки к экзаменам. Не думаю, что возникнут проблемы в общении. Главное, как всегда все самому не испортить.       Уже на десятом сообщении, я почувствовал, что мне это надоело и я, выключив ноут, сел за фортепиано. Сразу в памяти всплыл тот страшный сон про заброшенный дом и отсутствующую клавиатуру. Неуверенно я приподнял крышку и заглянул внутрь. Все клавиши на своих местах. Мой новый друг не стал никак это комментировать, а только едва заметно хмыкнул, сидя на полу около шкафа. А мне все равно стало легче. Не хотелось повторения хотя бы небольшой части этого сна.       Откинув крышку, я приподнял руки и, прикрыв глаза, прикоснулся к гладким прохладным клавишам. Вот уж где я чувствовал себя на своем месте. Когда я играю, я слышу себя. Пока не увлекся два года назад игрой на фортепиано, даже не подозревал о том, что не слышу себя и не понимаю. А между тем так оно и было. И сейчас на душе царило странное тяжелое ощущение будто предчувствие чего-то плохого или осознание последствий, которые уже не исправить. Бездна никуда не исчезала сколько бы времени не проходило. Мне даже казалось, что воспоминания остались где-то в ней. На самом дне.       Поиграв около получаса, я понял, что не хочу ни с кем общаться и, взяв с полки книгу, сел в кресло, кинув быстрый взгляд на нового друга, который в данный момент переместился к аквариуму и рассматривал рыбок. Казалось, с каждым днем его облик обретал новые черты и становился все более проработанным, все больше напоминая мне кого-то.       С одной стороны – это было интересно, а с другой… «Что пялишься?»- прозвучал в голове вопрос и я поспешно уткнулся в книгу, ощущая неловкость.

***

      Всего через пару дней моего пребывания дома, родители оповестили нас с Мишей о том, что мы всей семьей едем отдыхать. Миша был искренне рад поездке, потому что мама с папой ехали вместе с нами. Мне же почему-то было все равно, хотя я тоже попробовал изобразить радость. Вышло видимо не очень, потому что по лицам близких я понял, что мне не верят.       Отдыхать всегда хорошо. А когда отдыхаешь с близкими людьми – вдвойне. Море, песок, крики чаек, легкий морской бриз, бесконечный горизонт… Не знаю почему, но только оказавшись в Нормандии, так далеко от дома я почувствовал спокойствие и умиротворение, которого, как я понял не было ни в диспансере, ни дома. Будто что-то меня преследовало там, а тут отпустило.       Правда, мой новый друг никуда не исчез и даже, когда мы Мишей плавали и гуляли, всегда топтался где-то рядом. Во всем черном. Отвернувшись. Казалось, даже в солнечный день вокруг него сгущались тени.       Так в тишине, спокойствие и своеобразном уединение прошел месяц, после которого мне стало намного лучше. Я стал больше походить на себя прежнего и даже в весе прибавил. Затем мы вернулись обратно. Брат снова занялся учебой - наверстыванием всего, что пропустил за месяц и подготовкой к экзаменам, а меня отправили к бабушке в пригород.       Единственное, что вносило теперь некоторое неудобство в жизнь – это были еженедельные посещения психиатра, которые должны были продлиться не меньше трех месяцев. Успокаивало то, что вскоре количество посещений должно было сократиться до одного раза в месяц.       Понемногу, не торопясь я собирал себя по кусочкам. Я даже не думал, что это окажется так сложно – пытаться собрать себя в цельную личность заново после какого-то сильного потрясения, о котором ты не помнишь. Но я справлялся.       Ближе к первому сентября на сотовый брата позвонил мой самый близкий друг – Кирилл. Удивительно, но за все время реабилитации я даже ни разу о нем не вспомнил. Миша спросил хочу ли я поговорить с ним и я кивнув, взял телефон.       Собственно ничего нового я не услышал, кроме странной интонации друга, которую даже никак не смог определить для себя, на столько сильно отвык от общения с кем-то кроме семьи. - Тем, ты как? – прозвучал в трубке голос друга неуверенно и будто виновато. Может, он что-то знает? Мы же с ним всегда общались очень близко. - Хорошо, первого выйду на учебу, правда буду учиться на год младше тебя. А ты как? - Нормально, только по тебе соскучился, - снова эта странная интонация. - Кир, ты не знаешь где мой сотовый? Не могу нигде найти… - просто, что бы не молчать, спросил я, хотя понимал, что тот, скорее всего, не знает. - Нет, - интонация изменилась, - Тем, с тобой точно все нормально? - Да, а что тебя смущает? - Нет, все нормально. Просто… - Я не помню весь февраль… - быстро выпалил я, перебивая парня, сам не понимая зачем решил сказать это. Но он же мой друг… самый близкий. Должен понять. - Как понять «не помню»? – после короткой паузы, переспросил он. - Так и понимай – провал в памяти у меня. Временная амнезия, как сказал врач, - слегка резко ответил я, ощущая себя страшно неловко от того, что пришлось рассказать. - Ну, это же не навсегда? – опять пауза и смена тона на более уверенный. - Нет, надеюсь. Хотя кто знает… - ответил я и добавил через несколько секунд, - может, ты расскажешь мне что-нибудь? - Конечно, - торопливый ответ, - все что захочешь. - Хорошо, но это может подождать до начала учебы, - почему-то ответил я. Сам не понимая, почему не хочу встречаться со своим другом. – А сейчас мне пора. Миша зовет, - соврал я, совершенно не понимая причины своего поступка. - Ладно. Увидимся в универе. Пока, - ответили в трубке и я нажал отбой. - Ну, и зачем соврал? – прозвучал вопрос у меня за спиной. Миша ушел к себе в комнату, так что это мог быть только мой новый Друг. Я развернулся и посмотрел на темный силуэт у себя на кровати. Теперь он стал на столько похож на человека, что в толпе я вряд ли смогу отличить его от других прохожих. Все-таки мозг – интересный инструмент. Даже фантазии шлифует до идеального состояния, стоит им прорваться в реальную жизнь. - Просто… - я замолчал обдумывая причину своего поступка и, наконец, определившись, ответил, - отвык общаться. - Так и изгоем недолго стать… - усмехнулся Друг, откинувшись на подушки, - удобная кровать. Было бы неплохо её опробовать для более подходящего занятия нежели сон. - Ты – всего лишь плод моего воображения, - покачав головой, ответил я. - Не изображай недотрогу. Забыл с кем разговариваешь? В какой-то мере я озвучиваю и твои грязные мыслишки. - Помню-помню, - я закатил глаза и, посмотрев на телефон, который все еще держал в руке, добавил, - пойду Мише телефон верну.       Комната брата располагалась по соседству. Дверь была открыта, а сам Миша лежал на кровати и читал какой-то свой конспект, освежая в памяти забытое за летние каникулы. Он любил теплые оттенки и, когда родители предоставили нам возможность самим оформить комнаты, Леша выбрал бежевые тона с темными кофейными акцентами. Такая же темная мебель. Как всегда сдержанно и благородно. Брат был старше меня на два года и учился на последнем пятом году обучения на юридическом. Мне всегда хотелось быть похожим на него. Но видимо не судьба. - Тем, наговорился уже? – заметив меня и поднимаясь с кровати, произнес парень.- Я думал, ты дольше будешь разговаривать. Вы же давно с Киром не виделись. - Да как-то так… - не нашелся я что ответить, протягивая телефон. - Знаешь, что-то ты совсем засиделся дома, - пойдем тебе новый сотик купим. Скоро универ, а ты без трубки. Вообще не понимаю, как ты с марта без него живешь. Раньше же вообще его из рук не выпускал. - Нет желания ни с кем разговаривать, - честно ответил я, глядя на то, как Миша достает из шкафа джинсы и темно-синюю футболку с ярким принтом. - Это ты зря так, - оценивающе осмотрев вещи, ответил он, - иди, одевайся и через пять минут выходим. Хорошо?       Я молча кивнул и ушел обратно в комнату.       Весь день мы провели вместе и, когда мы вернулись, я чувствовал себя почти, как прежде, будто не было диспансера, лечения и потери памяти, но стоило увидеть темную фигуру, облокотившуюся о дверной проем моей комнаты, от прежнего хорошего настроения не осталось и следа.