Сборник драбблов по Драмионе

•r• l •ooc• l •au (Волан-де-Морт победил, Гарри и Рон мертвы)• l •ангст• l •драма• l •даркфик• l •герои старше восемнадцати лет•

Красивые девочки-манекены за стеклянным покрывалом — смотри, но не трогай, пока не покажешь хозяину блестящие галлеоны. Бери, пожалуйста. Как хочешь, где хочешь и сколько хочешь, но сначала, будь добр, коснись, будто случайно, кармана пиджака, чтобы был слышен перезвон блестяшек золотой чеканки. Доставь ушам мистера Тоторема удовольствие. Мистер Тоторем — здесь, в заведении «Черное на белом», просто Тото — всегда довольно улыбается, поглаживая толстый живот, когда в клуб приходят состоятельные мужчины. Взрослые и молодые. Иногда захаживают даже ученики последних курсов, почти все девушки добродушно посмеиваются над ними, ласково называя «студентиками». «Черное на белом». Славное название, въедается в память даже. Но вот почему-то очень сложно разобрать, где здесь черное, а где белое. Гермионе кажется, что вокруг непроглядная темнота, которую можно пропустить сквозь пальцы, лизнуть, ощущая приторно-горький вкус, очень напоминающий водку. А потом, когда в десять вечера в клубе зажигается тусклый свет, девушка понимает, что темнота, к сожалению, не вокруг — внутри неё. Постоянно полуживая, временами голодная, она почти по инерции выполняет возложенные обязательства, не жалуясь соседкам. Только сама с собой иногда тихонько так поговорит одними губами, проскулит, что ждет, когда отправится к Гарри и Рону. С ними всегда было уютно и безопасно. Не так как здесь. Все светлые воспоминания унеслись куда-то. Порой ей думалось, будто их и не было вовсе. На самом же деле, они испуганно сбились в кучку где-то в закромах сознания и не желали вылезать. Им тоже было страшно. Запах шалфея, которым окуривали каждый уголок клуба, лип к волосам, впитывался в кожу. И даже тогда, когда одурманенная странными зельями голова касалась подушки, Грейнджер чувствовала аромат этой мерзкой травы, напоминающий о потных мужчинах, неистово вбивающихся в её исхудалое тельце. Ребра, ключицы, тазобедренные кости — всё будто было готово к детальному изучению анатомического строения человека. И в этой атмосфере угнетенности, грязной пошлости, смешивающейся с немыми слезами, Гермиона Грейнджер, кажется, успела полюбить. Нет. Не так, как принято об этом говорить. Никакой романтики, никакого желания быть рядом, только нелепая благодарность за то, что он трепетнее относился к ней, нежели другие клиенты. Стокгольмский синдром, не меньше. Малфой приходил обычно по средам, изрядно выпивший, со своим усталым, потерянным взглядом. От дорогих рубашек пахло потом и дорогим одеколоном. Своей фальшивой улыбкой он на секунду одаривал помещение, отчего некоторые девушки, стоящие за стеклами, беззастенчиво улыбались, распрямляли спину и облизывали накрашенные губы. Голые. Абсолютно. Эта замечательная идея Тото выставлять их на продажу в таком виде была весьма кстати — каждый приходящий мог сразу же оценить то, что получит за свои кровные. Несколько минут толстый и тонкий мужчина неспешно беседовали, хозяин гомерически посмеивался, а гость лишь измученно улыбался, стараясь лишний раз не смотреть никому в глаза. Остатки совести отчаянно кричали на него, кусали за уши и холодными языками облизывали внутренности. Пока счастливая Астория засыпала в богатой обстановке Мэнора, глубоко убежденная в том, что муж действительно задерживается в Министерстве, тот прибегал сюда, чтобы получить необходимую дозу любви. Её любви. С того времени, как Забини рассказал Драко о «Черном на белом», прошло больше половины года. И молодой мужчина с нескрываемым удовольствием оценивал изменения в их отношениях с Грейнджер. С его Грейнджер. Пусть на час или два — всё равно его. Поначалу с ней было неловко. Посещение приватной комнаты напоминало дурной театр, в котором играют свои роли недавние выпускники, и все зрители неприятно хмурятся, замечая неискренность. Но всё равно почему-то прибегают на второсортные комедии и водевили, а по окончании спектакля дружно хлопают. Она заходила в комнату уже заведенная, как кошка во время течки, лицемерно улыбалась, мутными глазами облизывала Драко и, пританцовывая, подбиралась к нему. Остальным очень нравилось. Но не Малфою, нет. Ему, гнилому до последнего атома тела, неискреннему до звона в ушах, всё равно нужно было, чтобы она отдавалась с желанием, так, будто она и сама хочет этого. В каждом её стоне и ловком движении читался обман, который мог почувствовать только тот, кому действительно было не всё равно. Всегда обнаженная, видная в тусклом свете люстры до последней морщинки и растяжки на бедрах, она всё равно была закрытой для всех. Облаченной в невидимый плащ, консервативно скрывающий все очертания тела. Малфою было противно видеть, как она, лежа под ним, крепко зажмуривает глаза и старается лишний раз не дышать. По всей видимости, чувствуя его запах, чувствуя его тело, которое вызывало скрытое отвращение. Болезненно-бледная кожа, худоба, многочисленные россыпи родинок — всё внутри неё неистово протестовало против такого мужчины, против того мальчишки, что во время обучения плевался в неё своей желчью. Она покорно вставала на колени, ведомая крепким нажатием мужской ладони на теменную кость, заглатывала. Полностью, давясь, не к месту постанывая — играла заученную наизусть роль. Отвратительно-трагическую. Грязную. А потом время заканчивалось, и вдалеке небольшого коридора, ведущего обратно к стеклянным витринам, слышался приглушенный перестук каблучков. И все, что чувствовал обессиленный Малфой — раздражение. Привычное и тягучее. Ненависть — естественная реакция на её присутствие с самого детства — вновь прибегала к нему, приветливо обнимала и своими острыми когтями раскрывала его рот, заставляя показывать миру зубы, по-волчьи скалится. Ему было двадцать пять, и ничего не менялось. На недолгий месяц Драко забыл сюда дорогу. И за это время понял, что ему не хватало этой притворной любви, отдающейся в мозгу вкусом её слюны и удаляющимся звоном толстых каблуков. Как давящий набат, раз за разом он врывался в сознание. По ночам. Заставлял рассерженно подниматься с кровати, почти бежать на кухню, глотать ледяную воду, рвано дышать. Через время успокаиваться. Возвращаться в душную комнату, ложиться в постель и класть влажную ладонь на талию жены, притягивая к себе. И очередной средой они вновь встретились в комнате, стены которой были выкрашены в коралловый цвет. Грейнджер не изменила профессиональной привычке — медленно вплыла в комнату с натянутой улыбкой, затворила дверь, и подошла к Драко. Тот начал судорожно расстегивать пуговицы белоснежной рубашки, и Грейнджер своими трясущимися ручками потянулась к коленкоровой материи, намереваясь помочь. И закончить побыстрее. — Не надо, — обеспокоенно шикнул мужчина, стягивая с себя этот предмет одежды. И осторожно, будто глотая костистую рыбину, с несвойственной ему дикой нежностью, накинул теплую ткань на острые плечи. На время комната низменного наслаждения погрузилась в звенящую тишину. Секунда. Две. Девятнадцать. — Зачем? — боязливо спросила Гермиона, опуская увлажнившиеся глаза в пол, дрожащими руками обхватывая плечи, прижимая нагретую ткань к холодному телу. Никакого ответа. Только почти ощущаемый ожог от прикосновения его руки к хрупкому запястью. Он мягко провел её к кровати и предложил присесть, предлагая себя как собеседника. Предлагая самый обычный разговор. Такой, какой обычно случается ежеминутно за станами клуба. А она отвыкла. Не могла. И снова руками потянулась к нему. — Нет, Грейнджер, — строго сказал Малфой, отбрасывая непослушные костлявые руки, — сиди и слушай. И он долго-долго рассказывал о послевоенной жизни, всё больше открываясь, обнажая гнилую душонку, по всему периметру украшенную мерзкими рваными ранами. Вскользь упомянул об Астории, об отце, скончавшемся через год после финальной битвы, о матери, доживающей, кажется, свои последние дни в клинике Святого Мунго. А она слушала, ловила каждое слово, наслаждаясь реальной жизнью, которой не видела уже слишком долго. И жалела. Глупо, по-своему, но жалела своего клиента. А через ещё некоторое количество таких непозволительно интимных свиданий, откуда-то появилась искренность. Гермионе, подпитывающейся от Драко энергией свободы, отчаянно хотелось слушать этот монотонный хриплый голос, ловить подобие жизни, пробовать на вкус и от наслаждения прикрывать глаза. И всем телом жаться к Малфою, чувствуя стальные объятия. Без фальши, содрав с себя вместе с мясом прибитую ржавыми гвоздями театральную маску, протяжно выстанывать знакомое имя в потолок, выпуская наружу свой грех. Целовать сильнее. Больше. Чаще. Хотеть не только по средам. Ждать, когда к одиннадцати массивные двери распахнутся, и в заведении покажется знакомый худощавый силуэт, мыльно различимый в дыме благовоний и тусклом свете. И сегодня. Такой же усталый, но привычно облизанный лоском с головы до пят. Она даже через стеклянные стены своей клетки чувствовала, как от Малфоя разит алкоголем и свежим воздухом. На уровне интуиции. Заметила, как Тото ласково махнул ей рукой — знак, что пора идти и выполнять свою работу. И, кажется, в эту секунду Гермиона полюбила то, что делала. Точнее, с кем она это делала. Торопливыми шагами прошла по узенькому коридору и почти сразу же кинулась в глубокий океан объятий. Почувствовала горячие руки, сжимающие спину, на которой уже очень отчетливо выступал хребет, по-хозяйски наглые прикосновения, сухие губы где-то на уровне шеи. И Грейнджер с преданностью и покорностью отдавала свою любовь за восемьдесят галлеонов в час, сжимая холодными ручками мужскую шею. И снова. Кровать. Блуд. Его теплое тело, горячее дыхание, рваные выдохи. Все эти образы мягко ласкали внутренности, отдаваясь кисло-сладким привкусом на языке. Руками. Километрами кинопленки, на которой было запечатлено вульгарное, но такое искренне кино. Миллиардами касаний. Еле ощутимых и почти болезненных. Хрустом в костях. Резьбой по мышечным тканям. Именами, слетающими с влажных губ. Комнатой с коралловыми обоями. Разговорами. Раскинувшись на кровати, тихонечко разговаривать, донося известную только тебе истину. — Грейнджер, — сипло выдыхает он, лежа на шелковой ткани, стараясь унять бешеный стук сердца, — знаешь, Астория беременна, — всё ещё медленно, а потом почти бессвязно и глупо, — беременность протекает довольно сложно, но в Италии колдомедики намного компетентнее, они помогут ей, обязательно помогут… — Уезжаешь, значит. Насовсем? — прервала она. — Да, — коротко и ясно. Грейнджер закусила губу и часто-часто поморгала, закатив глаза. Потом взгляд её скользнул к часам, висевшим прямо напротив кровати с балдахином. Двенадцать часов шесть минут. Их время закончилось. Через минуту слух Малфоя различил стук убегающих каблучков.