Сборник драбблов по Драмионе

•r• l •ooc• l •au• l •зарисовка не тему коктейля из нежности, романтики и любви• l •er• l •близко к флаффу• l •герои старше восемнадцати лет•

Грейнджер любит своё пианино — она искусно исполняет симфонии русских композиторов, оставляя на белых и черных клавишах масляные отпечатки увлажненных кремом пальцев. Завороженный мужчина любит стоять в дверях этой самой комнаты, не решаясь поначалу прервать эти ловкие движения маленьких рук, создающих волшебство. Он не хочет ей признаваться, но действительно восторгается тем, насколько мастерски Гермионе удается игра на этом музыкальном инструменте, насколько ему нравится напряженная худая спина. Потрясающая осанка. Почти аристократическая. Та, что соответствует фамилии Малфой. А позже Драко любит просто подойти и положить руки на острые плечи, слегка широковатые для девушки. Сразу же втянуть в себя запах лакированного дерева и, кажется, жасмина — им тянет от густых каштановых волос, которые Малфой больше всего любит видеть развевающимися на ветру. Разумеется, никогда не признаётся и не говорит, но любит наблюдать за Грейнджер из спальни третьего этажа, когда она, босыми ногами ступая по зеленому стриженому газону, бредет вглубь сада, где растут пионы, своими крупными разноцветными шапками-бутонами приковывая девичье внимание. Всегда проходит мимо роз, одаривая их скучающим равнодушным взглядом, с грустью смотрит на гуляющих толстых павлинов, которым никогда не суждено покинуть пределы поместья. Почти жалеет их. Вся будто сотканная из невидимых лепестков этих самых пионов, дышащая творчеством: музыкой, рисованием и театром. И оттого Малфой иногда не понимает её. И речь не о словах, а об энергетике, которую Гермиона несет. Иногда. Словно инопланетная, совершенно не понятная и неизученная даже спустя три года. Грейнджер жаль падающих звезд. И сорванных цветов, которые каждое утро приносят добродушные услужливые домовики, ставя в роскошную хрустальную вазу прямо в центр обеденного стола. Сегодня чудесная музыка пианино снова с должной скоростью заполняет небольшую комнату. Сквозь витражные окна в помещение проклевывается ставший краснымсинимзеленым солнечный свет, шкодливо растекаясь по гладкой поверхности паркета. И Малфой снова кладет свои руки на хрупкие плечи, обтянутые ситцевой тканью — лёгкое платье белого цвета очень сочетается с бронзовым загаром. Мужской указательный палец начинает выводить на поверхности кожи знакомые Грейнджер буквы — даже отгадывать не придется. Он всегда так делает, просто не решаясь признаться вслух — не в его стиле абсолютно. И потому каждая мелодия — новое «ILY», выведенное на коже, затем укрытое поцелуями вместо одеяла. Чтобы сохранить, чтобы маленькая играющая на пианино принцесса улыбнулась. Хотя бы на секунду — он успеет поймать эту эмоцию. И сейчас Драко точно знает, что пухленькие губы расплываются в улыбке, когда последняя буква наскоро зашифрованного послания выведена, когда Гермиона кротко кивает, и это означает что-то вроде «ILY2». И оба знают. И потому не нуждаются в какой-то мишуре вроде уменьшительно-ласкательных прозвищ, бесконечных приторно-сладких признаний и кофе в постель. Достаточно мелодии и короткого письма на коже. Иногда Малфой выводит его дважды — сначала подушечкой пальца, затем языком. Как сейчас. Твердыми влажными касаниями-линиями, которые прерываются только мягкими поцелуями, от которых девушка вздрагивает. И ручеек музыки дрожит вместе с ней: непослушные почему-то пальцы, предательски соскальзывают с нужных клавиш. Это единственное время, когда Малфой может позволить себе что-то в духе влюбленных. Что-то нежное. Глубокое, сидящее внутри него, сжигающего внутренности огнем адского вожделения, страсти. И той, что не произносилась ни мысленно, ни вслух. Только на коже. — Ты такая красивая, — получается еле слышно. Почти мысленно, но Гермиона, кажется, слышит, потому как наклоняет голову чуть влево — попытка стать ближе к своему мужчине. — Моя принцесса, — прямо в холодное ухо, низким хриплым шепотом, чтобы её пробрало от услышанного. Этим прозвищем всегда в мыслях, но никогда вслух. И его словесная пуля попадает в самое сердце, потому как — Малфой замечает сразу же — руки Грейнджер покрываются колкими мурашками, она нервно сглатывает слюну и прикрывает глаза. Но мелодия всё еще плывет по комнате, оставаясь у светловолосого мужчины вибрацией где-то под ребрами. Её рваным выдохом после очередного подаренного поцелуя. Малфой носом трется о кожу, пахнущую одурманивающим жасмином, и почему-то для Гермионы это приятнее, чем оргазм вчерашней ночи. В комнате неуловимо носится атмосфера этой дикой нежности, о которой не принято и говорить. Это остается за закрытой дверью. Где молодая девушка увлеченно играет на пианино, периодически облизывая пересохшие губы, а мужчина её возраста губами аккуратно обхватывает мочку девичьего уха, проводит по ней языком и прикусывает. Несильно, но достаточно для того, чтобы с губ девушки слетел первый стон. Не протяжный, не слишком громкий, а какой-то почти смешавшийся с звуком-мелодией черной клавиши, которой Гермиона коснулась в ту самую секунду. Малфою даже кажется, что она это специально, для того, чтобы раззадорить. Тогда Драко распрямляется, и его руки вновь оказываются на плечах играющей. Руки проскальзывают прямо под легкую ткань, которая сидит довольно свободно, и Малфой определенно радуется этому. Прямо к небольшой вздымающейся груди; большой и указательные пальцы обеих рук аккуратно сжали соски, и Гермиона непроизвольно откинулась назад, натыкаясь прямо на тело Драко. И почувствовала. — Я хочу тебя, — снова, будто в подтверждение, будто бы она не чувствует этого своей спиной. Прямо в ухо. Слишком горячо. — Мне ни разу не удалось доиграть эту симфонию до самого конца, — нарочито-разочарованно проговаривает Гермиона, и он знает, что вот, последняя нота — волшебство музыки разорвется, словно тонкая серебряная нить. — Во всем виноват ты, — не упрек, скорее своеобразное дополнение к их своеобразной прелюдии. — Ты хочешь доиграть её до конца? — и Гермиону трясет только от того, как глубок родной голос, как близко он звучит, в дуэте с опаляющим дыханием — только от этих вдохов и выдохов девушка готова тронуться умом. Если бы Малфой был цветком, то точно пионом. Руки Драко так и находятся на её груди, лаская — всё для того, чтобы девушка дала именно тот ответ, на который рассчитывает возбужденный мужчина. — Нет, — ласково отвечает Грейнджер, и её руки прекращают нежно касаться белых и черных. А позже, когда она поднимается с маленькой неудобной табуретки, начинают касаться родного мужчины. Несомненно, Грейнджер любит своё пианино, но ещё больше она любит своего Малфоя.