Сборник драбблов по Драмионе

•pg-13• l •ooc• l •au (маггловская реальность)• l •флафф• l •почти невесомый намек на романтику и ангст• l •отчасти hurt•comfort• l •герои старше восемнадцати лет•

Когда-нибудь обращали внимание, с каким трепетом и нежностью человек, которого вполне уже можно назвать взрослым, отвечает на вопрос о том, кем он мечтал стать в детстве? Обычно взгляд его наполняется почти неуловимым блеском той юной надежды, с которой теперь он уж давно распрощался — девчушка лет двадцати обязательно после диалога с Вами пройдет к зеркалу и отметит, что весит фунтов на тридцать семь более, чем положено балеринам. А, допустим, мужчина, что попал в аварию за год до поступления в театральный колледж, лишний раз ужаснется шраму, обвивающему лицо толстым питоном от самой линии роста волос до левой брови. У многих людей детские мечты так и остаются где-то за линией горизонта вместе с трехколесным велосипедом и фисташковым мороженным в картонном стаканчике, оставляют человеку лишь прощальный подарок в виде иронии над самим собой, мол: «И как я мог только думать о такой чепухе?» И я готов поклясться, знаю лишь немногих, кто упорно идет к своей цели, осуществляя детские и не совсем детские мечты, в числе таких Гермиона Джин Грейнджер. В двадцать пять у неё ни одной свободной минуты, вечно трезвонящие два телефона в душном кабинете, залитом солнцем, и горы бумаг, что непременно следует отправить по факсимильной связи. И мечта, из-за которой она пришла сюда сразу по окончании школы, чтобы быть ближе к театральной кухне и видеть всё, что скрывается за фразой «Стоп, снято». Её постоянные задачи — организация перелетов для Нейчур — американки из многопоколенной актерской семьи — а также переговоры с другими агентами о съемках для журналов с громкими названиями и коммерческих фильмов. Единственное, чего Грейнджер не успевает, так это подавлять зависть и заставлять лицо принимать равнодушное выражение, когда блондинка, ослепительно улыбаясь, дает очередное интервью для газеты «Софитовый Лондон» — читатели, как и владельцы данного издания, влюблены в Нейчур от слова «очень». А после десяти, когда офис тире съемочная площадка закрывается и когда даже владелец, зажав под мышкой дипломат из скатовой кожи, покидает свой кабинет, Гермиона шумно выдыхает, присаживается на мягкий стул и закуривает, доставая из самого дальнего ящика книгу с бежевой переплетной крышкой и алыми буквами на корешке — Драко Малфой. Режиссер, который, как говорят, по пятницам пьет кофе в компании самого Рихарда О’Нила, а также пишет сценарии для фильмов, которые позже бьют все рекорды по кассовым сборам. Откровенно говоря, Грейнджер стащила «Ночь в Голливуде» с туалетного столика Нейчур на цокольном этаже, где обычно и толпится вся съемочная команда — абсолютно плевать, она знала, что в офис прислали сразу девять экземпляров сценария для фильма, съемки которого должны начаться через пару месяцев. Разумеется, на главную роль Эмили — амбициозной любовницы главаря мафии — предварительно решено было назначить Нейчур, которая так и не удосужилась толком изучить роль — была слишком занята предстоящими съемками для «Вог». И Гермиона всегда задерживается в офисе, подолгу репетируя на седьмом этаже роль, которая ей никогда не достанется.

***

— Не считаю эту девицу способной отразить главную задумку, — строго чеканит белолицый мужчина, смахивая с черной рубашки несуществующие пылинки, — Вы только посмотрите, Шон, у неё же ни искры интеллекта во взгляде, — фыркая, выдает он, чинно подступая к сидящей на стульчике блондинке и вглядываясь в широко распахнутые голубые глаза, постепенно наполняющиеся слезами — Нейчур никогда не знала отказа и не привыкла выслушивать едкие комментарии в свой адрес. — Пустышка, — добавляет Драко, скривив губы. — Что Вы, мистер Малфой, — любезно пресмыкается Шон, выдавая фразу с такой скоростью, что слова буквально спотыкаются друг о друга, — Нейчур очень опытная актриса и я думаю, нет, я уверен, ей удастся справиться с ролью. Знаете, кто её отец? — и, получив в ответ качание головой, расцененное как отрицательное, добавляет: — Фил. — Тот самый, что играл в «Преступлении на Пятой Авеню»? — Малфой поначалу удивленно округляет стальные узкие глаза и ещё раз окидывает взглядом девчонку, которая уже во всю стирает слезы непрофессионализма рукавом воздушной блузы. — Что ж, даже у гениального родителя-актера рождаются абсолютно бездарные дети, — выдает он свой циничный вердикт и почти успевает вызвать своей новой фразой очередную песчаную бурю злости и ненависти в груди Шона, которому абсолютно не нравится молодой режиссер-сценарист с самым что ни на есть отвратительным характером. — Грейнджер?! — злобно восклицает Шон, сузив свои большие рыбьи глаза. — Где тебя, черт возьми, бесы носят?! — лицо мужчины багровеет и, будто бы даже становится больше в размерах. Вкупе с внушительным пивным животом и раздувающимся лицом, он становится почти похожим на красный воздушный шар, и Малфой ехидно ухмыляется сие картине, попутно боковым зрением замечая несущуюся прямо на них нескладную плохо причесанную девушку, ничего не замечающую на своем пути. Под мышкой зажата черная потертая папка внушительных размеров, в одной из рук крепко сжат сиреневый пластиковый стаканчик с кофе, а в другой — сумка из дешевой плащевки, которая явно набита чем-то тяжелым — заметно по слегка искривлённому набок позвоночнику. — Простите меня, — уже подойдя вплотную к ним, так и не подняв взгляда, — простите. — Все документы со мной, а Малфой уже здесь? — и она, видимо, забыв от волнения, что руки заняты, как-то неуклюже ставит сумку на пол, и черная папка падает на бетон пола, приземляясь около черных мысов лакированных туфель. «Неужели Шон изменил своему стилю?» — думает она, быстро подбирая домик для важных бумаг. Дело в том, что Шон слишком любит всякие ковбойские вещички вроде сапог и странных шляп, за что получает смешки за спиной со стороны всего персонала, а молодые девицы так и вовсе тайно называют его «Старое лассо», открыто обсуждая возраст, отсутствие стиля и тот факт, что за все годы работы в компании он, пользуясь служебным положением, так и не попытался затащить в постель ни одну молодую актрису. «Может гей?» — строят догадки между собой девушки, пока их гримируют, и в этих вопросах звучит…сожаление? Действительно, ведь многие отнюдь не ошибочно считают, что роль будет принадлежать тебе после ночи нелюбви в какой-нибудь гостинице. — Ага, — лениво тянет Малфой, выдавая невнимательной работнице свое присутствие, и через секунду она уже стоит перед ним, гордо вскинув подбородок, демонстрируя красные от недосыпа глаза, и всё же бросает ещё одно «простите», предназначенное именно Драко. — Документы уже не нужны, — ворчливо проговаривает Шон, скинув с плеч пальто гнева и злости, — ведь так, мистер Малфой? — и в вопросе толстяка слышится глупая надежда — если этот сквернохарактерный ублюдок откажется от Нейчур, то, вероятно, обратится в другую компанию, с которой сотрудничают другие не менее талантливые актеры; тогда, собственно, и плакали денежки Шона. — Нужны, — тихо отвечает Малфой, не замечая глупой улыбки Шона, разглядывая овальное лицо Гермионы, отмечая, что глаза цвета панциря черепахи глядят на него с вызовом, которого уже давно он не наблюдал во взглядах других людей, а решительный подбородок грозится проткнуть своей остротой побеленный прямоугольник потолка — слишком много обжигающей гордости и нетипичной красоты, чем-то опасной, почти амазонской. В голове моментально, словно вспышка, рождается мысль, огнем облизывающая низ живота: «А ведь она неплохо будет смотреться в моей постели». Но, к сожалению или к счастью, сейчас у него к ней отнюдь не сексуальный интерес. — О, вынужден бежать, — театрально-взволнованно восклицает Драко, бросая взгляд на стрелки «Ролексов», а затем на ошеломленное лицо мужчины, — мы подпишем все сегодня же! Пусть мисс… — Грейнджер, — подсказывает Шон, ловя каждую гласную и согласную его фразы. — Да-да, она самая, — торопится он, — пусть занесет бумаги ко мне вечером. — Адрес сообщу по телефону, он у меня имеется, — громко бросает Малфой, взбегая вверх по лестнице, ещё раз удивляясь своему везению. И Грейнджер ещё секунд пятнадцать смотрит ему вслед, размышляя над тем, каким она его представляла, когда читала «Ночь в Голливуде», а потом, будто очнувшись от гипнотического сна, ошеломленно произносит: «Я ни за что не пойду в дом к незнакомому мужчине, это опасно!». Ну, а Шон угрожающе шипит, что за Драко Малфоем Грейнджер пойдет хоть на край света, если он того потребует, и голодная алчность нежно целует мужчину в лоб, заставляя пригрозить самой лучшей сотруднице потерей работы. Блестяще.

***

— Выпьешь со мной? — спрашивает Малфой, наливая в граненый стакан немного коллекционного виски, но Гермиона решительно бросает свое «нет» в простор двухэтажного дома, горделиво сжимая в руках ту самую заветную папку, не решаясь присесть на мягкое кресло около небольшого столика — да, сегодня она слишком устала. — Принципы? — ерничает Драко, абсолютно не стесняясь того, что на нём нет рубашки, только всё те же обтягивающие грязно-серые джинсы, но, откровенно говоря, это определенно стесняет Грейнджер — девушка пришла сюда работать, а не смотреть на полуобнажённого мужика, который только и делает, что оглядывает её с ног до головы, словно испытывая на прочность. — Да ты садись, — Малфой указывает жестом на то самое кресло, а сам усаживается в абсолютно такое же кресло напротив. — Выступление, — строго бросает она, присаживаясь и расстегивая кнопку на папке, и неспешно достает ворох бумаг, сосредоточенно щуря карие глаза, выискивая нужную. — Начнем с самого главного: мистер Малфой, Вы согласны с гонораром, который запросила Нейчур? — на пару секунд подняв взгляд на мужчину, вальяжно раскинувшегося в кресле: он маленькими глотками пьет горячительный напиток, облизывая тонкие, растянувшиеся в едва заметной улыбке, губы. И этого мимолетного взгляда достаточно, чтобы заметить и сообразить: Драко действительно красив. А ещё до безобразия талантлив, что, конечно, важнее для Гермионы — она бы призналась ему, что восхищается «Ночью в Голливуде», но не собирается ещё больше раскармливать похвалой его завышенную самооценку. — Актриса или певица? — спрашивает Малфой, ненавидя эту деловую мисс за то, что она носит рубашку с оголенным плечом — бархат смуглой кожи слишком пленителен в желтом свете люстры. Это наталкивает на определенные мысли. — Танцовщица? — Буду актрисой, — твердо отвечает Грейнджер, поднимая голову, и некоторые пряди, выбившиеся из небрежной прически, забавно ниспадают на лицо, — сегодня в клубе «У Клоди» что-то вроде ночи талантов, я подготовила монолог, — она продолжает лишь потому, что видит заинтересованность в серых блестящих из-за алкоголя глазах, а потом жалеет об откровенности, потому что Малфой открыто смеется, заставляя Гермиону опустить потухший взгляд на одну из бумажек. — Так Вы согласны или нет? — С твоей внешностью не стоит прыгать перед пьяными мужиками во второсортных барах. Всё равно эта публика никогда тебя не поймет, будь ты даже новой Хельгой Адамсон, — с видом знатока произносит Малфой, снова и снова посмеиваясь — вероятно, его веселит собственная саркастичность и то, что он просто-напросто игнорирует поставленные вопросы. А у Грейнджер в груди скачут бесы раздражения и разочарования, они прыгают, издавая протяжные вопли, предлагая хозяйке выйти из дома прочь, громко хлопнув дверью, стирая с лица Малфоя слишком самоуверенную для его лет улыбку. Та словно говорит за него о том, что он владеет всем актерским бизнесом, и отчасти это действительно так — отец ублюдка оставил ему в наследство многомилионное состояние и постоянный доход от фильмов, которые до сих пор приносят деньги. И Гермиона слишком разочарована, она никак не может понять, как человек, написавший произведение, буквально сотканное из нитей нежности, но при том довольно реалистичное и таящее в себе серьезную мораль, может оказаться таким тяжелым в общении. И может, черт возьми, так адски раздражать — Гермиона привыкла иметь дело с людьми, которые четко отвечают на поставленные вопросы и не учат её, как жить. — Не хочу показаться грубой, — цедит она, — но сейчас, я, кажется, как раз-таки и занимаюсь тем, что прыгаю перед пьяным мужиком, который игнорирует мои вопросы, — и на секунду зажмурилась, мысленно отсрочивая момент, когда Малфой холодно попросит её выйти вон, а на следующий день её уволит Шон, предварительно грязно обругав. К сожалению, иногда Грейнджер подводит самообладание, да и в последнее время она сама по себе стала слишком раздражительной — вероятно, от недосыпа. Но тишину дома вновь разрезает громкий абсолютно лишенный злости смех. — А ты остра на язык, Грейнджер, — почти ласково проговаривает Малфой, растягивает слова, и почти чувствует оргазмическую судорогу, когда девушка поднимает на него взгляд и улыбается. И даже если ему дадут время на привычный анализ, если он попытается понять, почему так приятно просто видеть её пухлые губы, растянутые в линию улыбки, никогда не поймет, потому как такого не случалось прежде. Он определенно не ошибся. — Не видел, как ты играешь, но, думаю, тебе стоит ходить на кастинги и пробоваться в кино, — Грейнджер по-прежнему смотрит на него, — у тебя выразительные глаза. Это как раз то, что любит камера, — завершает он, отмечая, что стакан с виски пуст, а потому поднимается и бредет к бару, где аккуратным строем на полке выставлены манящие сосуды. — А Вы согласны? — в третий раз спрашивает Гермиона, глупо чувствуя себя, когда взгляд непроизвольно облизывает высокую худощавую фигуру в другом углу комнаты. Довольно неловко, но она напоминает себе, что для молодой девушки вполне нормально разглядывать молодых мужчин. Особенно талантливых мужчин. Он возвращается с наполненным стаканом и азартом в глазах. — «Ночь в Голливуде», — проговаривает он, делая глоток, небрежно бросая книгу на стол и присаживаясь в кресло, — вряд ли ты читала, это новое… — Я читала, — заинтересованно перебивает Гермиона. — Когда? —светлые брови вновь тянутся вверх. — Неважно, — ограждает себя он от лишней болтовни, — почитаешь мне? — Вы спутали меня с Нейчур? — шутливо спрашивает она, лишний раз причиняя себе боль. Боль нереализованных амбиций. — Я вижу тебя в этой роли, Грейнджер, а не какую-то смазливую блондиночку, — строго чеканит Малфой, — иначе подписал бы эти дерьмовые бумаги ещё днем. И Гермиона встанет, вспомнит её любимый монолог, давно заученный ещё в офисе, и начнется непередаваемое волшебство, доступное для понимания лишь этим двоим — режиссеру-сценаристу и актрисе. Лучший тандем. На несколько минут Грейнджер станет Эмили, которая отчаянно пытается завоевать сердце мужчины, не принимая низкую роль любовницы, а потом, когда счастье подкрадется слишком близко и оближет затылок, её любимого убьют, и слова, произнесенные после похорон в давящую тишину и тесноту комнаты, будут слетать с губ Гермионы. А потом, вероятно, слишком вжившись в роль, она, устав, присядет в кресло и будет тихо плакать. И Малфой подойдет сзади и будет шептать ей на ухо что-то успокаивающее, нежное до дрожи в руках и ногах — то, чего она никогда не слышала, а потом и вовсе на долю секунды потеряет сознание, когда вместе с обжигающим дыханием в ухо прилетит «Это твоя роль, Грейнджер». А на утро, проснувшись в мягкой постели, пропустив ночь талантов, она вспомнит все вчерашние фразы и страсть, вызванную магией творчества и банальной похотью, которая утопила их обоих, и, улыбнувшись, мысленно отметит: «А детские мечты всё-таки сбываются». И ещё, как наилучшее дополнение, рядом будет спать мужчина. Разумеется, не похожий на принца из детских мечт, но слишком нужный в условиях взрослой реальности. И оба, кажется, поверят в любовь, когда Малфой проснется, и их губы сомкнутся вновь.