Бастард

      Джоффри был в своих покоях, когда на пороге появилась побледневшая и заплаканная мать. Её стеклянные глаза выражали лишь ужас, он не сразу понял, что смогло так сильно взволновать королеву, а женщина открыв рот ни смогла произнести и звука. Хватая ртом воздух, она лишь бормотала что-то несвязное, заставляя принца нервничать. — Присядь, успокойся, — Джоффри подошёл к матери и помог женщине присесть на край кровати. — Быть может, мне стоит позвать мейстера?       Серсея лишь отрицательно покачала головой и схватилась пальцами в его плечо. Дыхание медленно замирало, а глаза словно покрытые густой пеленой тумана, смотрели в его собственные. Вот только в её глазах он видел сейчас лишь безумие и отчаяние. — Король… Боюсь, ему осталось не долго, — на одном дыхании выпалила женщина и уткнулась лицом в грудь сына. Джоффри просидел несколько долгих минут, пытаясь осмыслить речь матери, ему не верилось во всё сказанное. Всё это напоминало жуткий сон, вот только проснуться от этого было невозможно. — Что случилось? — охрипшим голосом интересуется принц и слегка отстраняется от Серсеи, пытаясь прочесть в выражение её лица, хоть что-нибудь, что смогло бы прояснить ситуацию. — На охоте гончая остервенела. Боюсь, укус такого животного приведёт лишь… — Довольно, я хочу видеть его, — поднявшись, он поспешил к дверям, но был остановлен надрывным голосом Серсеи. — Что будет, если он умрёт? — О чём это вы? — Джоффри не сразу понял к чему клонит королева, но вскоре всё встало на свои места. — Неужели вы уже думаете, как сложится ваша жизнь? Одумайтесь! При живом-то муже, или вы уже в своих мыслям давно вырыли ему могилу, впрочем… все мои обещания, насчёт вас, будут исполнены, не сомневайтесь. Теперь позвольте покинуть ваше общество, матушка…       В покоях отца витал стойкий запах смерти и горьких трав, окна, наглухо завешанные тяжелыми драпировками, не пропускали в спальню ни единого лучика света. Отвар, принесённый придворным лекарем, был разлит и теперь стекал на мягкий ворс ковра, окрашивая его в ядовито зелёный оттенок. — В такие моменты боишься уже не самой смерти, а жизни: я прожил её не совсем так, как хотелось бы, надеюсь у тебя с этим не будет проблем. — От его слов сердце бешено колотилось в груди. Джоффри даже не мог понять, почему так испугался, наблюдая за королём. Ему впервые захотелось остановить время, попытаться спасти умирающего «отца» от неминуемой смерти, но он просто стоял, не в силах что-либо изменить. Порой боги делают выбор за нас. И чаще этот выбор сулит лишь боль и разочарования. — Я не чувствую своего тела, мне говорят, что есть шанс, но я знаю, что все они нагло врут, своему королю, пытаются приукрасить, а я уже не чувствую конечностей, будто кровь превратилась в сгусток, пальцы рук постоянно немеют, и мне холодно, хоть всё тело покрыто потом. — Мне жаль… — Ты не красноречив, быть может, в этом моя вина, я не был хорошим отцом, но после моей смерти тебе останется всё, что я покорил, попробуй удержать это. — Не сомневайся.       Джоффри слегка поклонился и, развернувшись, поспешил покинуть покои отца. Нарастающий порыв гнева затуманил разум, хотелось кричать, но он стойко сдерживал внутренних демонов, не давая им возможности вырваться наружу.       Санса, узнав последние новости от служанки, и вовсе впала в уныние. Если король умрёт, она будет вынужденна выйти за Джоффри и навсегда забыть о своих чувствах к другому мужчине.       Невысокая служанка с милыми чертами лица, заметив страдание госпожи, попыталась утешить девушку. — Мне жаль вас, миледи, — это было сказано от чистого сердца, вот только волчице не хотелось делить свою боль. — Мне не нужна твоя жалость! — слёзы соскользнули по бледным щекам, но тут же были стёрты тыльной стороной ладони. — Оставь меня, уходи!       В пламени свечей она будто видела себя. Ей никогда не нравился вкус вина, но сегодня девушка впервые напивалась, желая утопить в напитке свою боль. А сердце ныло в груди не желая мириться с настоящим. — Ты будешь мой, а я твоя…       Падая на мягкий ворс ковра, Санса смеётся, зарываясь пальцами в непослушные медные локоны, сжимая их у корней, причиняя тем самым себе боль, которая не сможет сравниться с душевной и от этого ей становится ещё хуже. — Да будь ты проклят, Баратеон, и твоя корона, нена-ви-жу!       От сердца отлегло. Немного расслабившись, волчица проваливается в сон. Ей снится север… Как же ей не хватает дома и вольных ветров, она бы всё отдала лишь бы вновь оказаться в родном замке.