What I Forgot To Tell You

***

Всё имеет свой конец. Рано или поздно наступает момент, когда совместимость двух людей угасает, даже несмотря на тесную душевную связь. Обычно процесс происходит постепенно — старое имя преобразуется в тёмное пятно, прежде чем его заменит новое. Это может продолжаться от одного дня и до месяца, иногда до шести недель, но не более того. Но когда родственная душа умирает, процесс отличается. Надпись на запястье у выжившего соулмейта исчезает полностью и сразу. Не остаётся никаких явных пятен, остатков цвета. Как если бы человека с таким именем никогда не существовало. Казалось бы, всего лишь маленькая физическая метка… Были проведены медицинские исследования, чтобы доказать, что исчезновение имени почти не вызывает химического дисбаланса у обладателя, несмотря на глубокую депрессию, которая обосновывается после утраты. Эта депрессия охватывает все обычные стадии горя, но наиболее выражены периоды торга и отрицания. Лишь когда появляется новое имя, скорбящий готов к принятию и в состоянии жить дальше.

***

Джон не снимал часы. Ни разу, никогда, ни за что. Он спал с ними, принимал душ, мыл посуду, гулял в дождливую погоду, попадая под ливни. За эти недели его запястье стало тоньше, и часы свободно болтались на нём, пока он не подтянул их. Снять — это означало бы увидеть запястье. Гладкую, чистую, безупречную кожу. Или другое имя вместо Шерлока. Джон даже не знал, что было бы хуже.

***

— Кто был твоим первым соулмейтом? — спросил Джон в темноте. Шерлок повернулся на кровати, устраиваясь к нему лицом. Джон лежал на своей половине с закрытыми глазами. Он казался бы спящим, если бы ничего не говорил. — Ты будешь смеяться, — произнёс Шерлок осторожно. — Я не буду, — пообещал Джон. — Ты был, — сказал Шерлок, и глаза Джона распахнулись. — Но… это невозможно. Никто не имеет всего одну родственную душу. Для меня ты уже четвёртый, а имена всегда подбираются парно. Ты не мог быть моим, если я не принадлежал тебе. Живот Шерлока немного скрутило. — Это правда. Моё первое имя — Джон. «Первое и единственное», — подумал он, но вслух не произнёс. Джон улыбнулся, но, к его чести, не засмеялся. — Это был не я. У меня было три, прежде чем я встретил тебя, — голос зазвучал отстранённо, словно он вспоминал каждого из них по очереди. — Уильям — в школьные годы. Потом какое-то время был Скотт — прямо перед тем, как я пошёл в армию… Их легко было представить. У Уильяма ярко-рыжие волосы и склонность к неприятностям. Он был тем, кто втягивал Джона в полосы неудач. Скотт же Шерлоку представился высоким, мускулистым, сильным мужчиной с усмешкой на тысячу ватт и лёгким чувством юмора. Умный, но не гений, дружелюбный, но грозный — такой, каким Джон действительно восхищался, раз решил податься в армию. — Какой… какой он был? Джон насторожился. — Кто? — Твой соулмейт. Любой из них. Уильям? — Шерлок не особо хотел слушать про других. — Понятия не имею, никогда с ним не встречался. Какая-то путаница со школами или что-то в этом роде, я не помню. Шерлок уткнулся в подушку; было темно, так что Джон вряд ли мог увидеть это движение, только услышать его. Тем не менее, не стоило рисковать, случайно позволив Джону обнаружить облегчение, отразившееся на его лице. Образ Скотта, загорелого и пышущего здоровьем, пошёл коту под хвост — просто плод воображения. — Значит, точно не я. Я же ещё даже из пелёнок не выбрался, когда ты был уже в универе. Джон рассмеялся и игриво шлёпнул его по уху. Довольный, Шерлок усмехнулся в подушку. — Я не настолько старше тебя, мерзавец. И я бы не возражал, если бы это был ты. Всегда хотел младшего брата. — Если это так, то я вынужден поставить под вопрос твои моральные устои, Джон. — Ах, ты! Это была несерьёзная битва, они лишь немного взъерошили друг друга. А вообще, Джон хоть и был отличным стрелком, способным сдержать две дюжины талибов в неизвестной стране, но Шерлок был на порядок лучше в рукопашном, и на стене висел сертификат, доказывающий это. Когда всё закончилось, он лежал поверх Джона, и его подбородок покоился на его груди, несмотря на все протесты. — Твой подбородок слишком острый, убирай. — Почему ты думаешь, что мы не встречались тогда? — размышлял он. — Когда были молодыми. — Нам не суждено было, идиот. Поэтому у нас на запястьях были разные имена. А теперь отвали от меня, пока ты не проделал дыру прямо в моей груди своим чёртовым подбородком. Он мог сказать об этом. Просто взять и сказать прямо: «Джон, имя моего соулмейта никогда не изменялось. Но моё имя — да. По крайней мере трижды. Позволь мне сказать, как именно». Но вместо этого Шерлок пробормотал: — Я не думаю, что Судьба знает, что делает, — и Джону удалось успешно спихнуть его с себя, чтобы затем навалиться сверху. Он покачал головой, улыбаясь. — Шерлок Холмс, романтичный мерзавец. Я должен был догадаться, что ты хочешь быть одним из них. — Не глупи, Джон. Ты соблазнил меня, насколько я помню. — Я?! Это ты поцеловал меня на лестнице! — Ты убил таксиста, Джон. Как ещё ты это назовёшь, если не соблазнением? — Помимо «незаконное, опасное безрассудство и просто чертовски хороший выстрел»? Лучшее, что я когда-либо делал в своей жизни. — Именно, — сказал Шерлок и поцеловал его.

***

Как только первое имя появится на вашем запястье, вы крайне редко будете обходиться без него. Самый продолжительный срок пребывания без имени был внесён в историю. Этим человеком стал некий Александр Селкрейг, который, по общему мнению, являлся прототипом для Робинзона Крузо Даниэля Дефо. Селкрейг прожил четыре года в полном одиночестве на необитаемом острове, после чего сообщил, что его запястье оставалось чистым всё то время. Фактически, единственная причина, по которой он знал, что его спасение было неизбежным — имя, которое появилось незадолго до прибытия корабля. И имя то принадлежало капитану судна. В одном из тысячи случаев человек не доживает до появления имени соулмейта. Говорят, что они умирают от разбитого сердца. Может быть, это даже правда.

***

Каждое утро, просыпаясь, Джон смотрел в потолок, не двигаясь, не глядя на время, ни о чём не думая. Он наблюдал, как гулял свет по комнате, превращая чёрный в серый, а затем и в белый, когда солнце окончательно восходило, и мир вокруг него начинал свой день. В конце концов он приподнимался, вставал с постели, мочился, умывал лицо. Он надевал любые рубашку и брюки, что были ближе всего к руке. Плюс джемпер, если было холодно. Он делал чай и тост, забирал газету с крыльца. Чай отправлялся в канализацию, тост застывал и съёживался, газета добавлялась в общую кучу в мусорном ведре. Джон уходил на работу, где осматривал пациентов, заполнял все документы, кивал, разговаривал, задавал правильные вопросы, оставлял отметки в картах. Он доставал свой обед в течение дня — яблоко или магазинный бутерброд, или пачку чипсов, — и игнорировал его, делая вид, что решает кроссворд. Иногда, для разнообразия, он игнорировал кроссворд, притворяясь, что ест обед. После работы он возвращался домой, здоровался с миссис Хадсон, включал телевизор для общего шума, выключал его снова, потому что закадровый смех начинал действовать на нервы. Он готовил ужин, съедал кусочек или два, остальное отправлял в холодильник к другой позабытой еде, а затем просто смотрел на стены, наблюдая, как дневной свет угасает в странном разбавленном искусственном свете ночи. Он ложился спать. И ждал, и ждал, и ждал. Ждал, что его депрессия закончится, ждал прилива смелости, чтобы снять наручные часы, которые, казалось, всегда были спаяны с его запястьем, ждал, когда кто-нибудь войдёт в его жизнь, чьё имя заставит снять проклятую вещь и поможет выдержать всю ту боль, которую это непременно вызовет. А однажды, выйдя из квартиры и почувствовав отвратительно холодный ветер на своём лице, он словно проснулся и вынырнул из тумана, и моргнул, когда дети пошли по тротуару вниз, толкая соломенного человека в украденной корзине для покупок. «Пенни для парня! Пенни для этого парня!»* Какое-то время Джон просто смотрел на них, и их лица были светлые и весёлые, а щёки стали красными от холода. Выжидающе и жадно дети уставились на него в ответ. — О, да ладно, не будьте как остальные, — упрекнули они, и Джон принялся рыться в карманах, отыскивая мелочь. Получив желаемое и выкрикнув благодарности, они продолжили своё шествие по району, а Джон остался стоять на тротуаре, изумлённо глядя на серое ноябрьское небо, на людей в серых ноябрьских пальто и серых ноябрьских шарфах. Ноябрь. Ноябрь. Когда, чёрт подери, успел наступить ноябрь? По пути на работу замечал он улыбающихся туристов, нахмурившихся городских рабочих, лондонцев с полными сумками и маленькими детьми, и девочек-подростков, которые хихикали над недавно проявившимся у одной из них именем. Он подумал о собственном запястье, где на коже от часов, которые он всё ещё носил, проявилось раздражение, и его сердце бешено забилось, когда он почувствовал, что туман вновь пытается окутать его, но он справился и выровнял дыхание, продолжая идти вперёд. — О, вот ты где, Джон, — сказала новая медсестра, когда он приехал. Джон моргнул, всё ещё немного затерявшийся в собственных мыслях, пытаясь вспомнить её имя. — Думала, тебя сбил грузовик. Миссис Маркум пришла немного раньше. Позаботишься о ней? Она любит тебя больше всех. Она была дружелюбной и милой, и обладала неплохим чувством юмора, и помнила имя каждого пациента, и имена их детей, супругов, домашних животных. И она была единственной из всего персонала, кто ещё ни разу не посмотрел на него с сочувствием, не взглянул на часы, а потом на его лицо, чтобы затем обеспокоенно поджать губы и ничего не сказать. Её звали Мэри. Остальные ждали, когда же он снимет эти оковы, примирится со смертью Шерлока и посмотрит на образовавшееся на запястье новое имя. Но не Мэри. Казалось, она вполне довольствовалась тем, что позволяла ему скорбеть в своём собственном темпе, тем временем удерживая и поддерживая его настолько, насколько ему это было нужно. — Джон? — мягко напомнила Мэри. — Миссис Маркум? — А, да… Да, мне просто нужно… — он указал на комнату для персонала, и она кивнула ему, улыбаясь всё также открыто. Он повесил своё пальто в свой шкафчик. Часы на его запястье поймали свет, отразив его и слабо блеснув. Какое-то время Джон просто смотрел на них, глубоко вдыхая, а затем, прежде чем он мог бы передумать, решительно пошёл мыть руки. Пять месяцев. Там появилось имя, он был уверен в этом. Может быть… Может быть, время пришло. Джон устал жить в тумане, устал от того, что жизнь проходит мимо него, что мир существует отдельно. Устал теряться месяцами просто потому что у него нет якоря или причины замечать даже смену времён года. Может быть, это медсестра с неплохим чувством юмора? Мэри. Это было бы не так плохо. Лучше, раз уж у него нет Шерлока — единственного человека, о котором он думал постоянно и чьё имя ему хотелось бы видеть на запястье всегда. Джон мог так легко, так удобно утонуть в ней. Это не был бы Шерлок, но было бы хорошо. Осторожно подставив руку под струю тёплой воды, он принялся снимать часы, чувствуя, как металл медленно отделялся от его кожи, оставляя её влажной, нежной и бледной. Джон воображал, что он сдирал целый слой, оставляя кости и мускулы открытыми, но вместо этого, всё, что он увидел — была гладкая белая поверхность с давно стёршимися волосками. И буквы, образующие надпись, по-прежнему отчётливую и тёмную на внутренней стороне его запястья. Джон уставился на имя. На это у него ушло много времени. А затем он рассмеялся. Горько, иронично и совершенно безрадостно. — Ублюдок. Дверь в комнату приоткрылась. — Джон, с тобой всё в порядке? — окликнула его Мэри, и её голос прозвучал обеспокоенно, и он выключил воду и высушил руки полотенцем, стараясь лишний раз не прикасаться к своему запястью. — Прекрасно, — ответил он, оборачиваясь. Мэри осторожно улыбнулась, словно его внезапное возвращение к жизни было даже более тревожным, нежели прежнее отсутствие, и кивнула ему. — Миссис Маркум находится во втором смотровом кабинете. — Хорошо, спасибо, Мэри, — поблагодарил Джон, и она ушла. Снова взглянув на своё запястье, покачал головой. — О, ты грёбаный сукин сын, — повторил он, абсолютно счастливый и в то же время злой как чёрт, прежде чем опустить рукав рубашки поверх имени, а затем направиться к пациентке.

***

Джон мыл посуду. Шерлок стоял на лестничной площадке, где во всяком случае было чуточку теплее, чем на улице. Его уши и нос всё ещё оставались холодными, но в самой квартире они непременно бы согрелись. За окном — дождь вперемешку с мокрым снегом, и в погоне за уютом в этот холодный декабрьский день Джон сильнее растопил камин. Стоя прямо перед дверью 221В, Шерлок без труда улавливал характерный запах газа, смешавшийся с ароматом говядины с луком и изумительным соусом. Что-то невероятно вкусное и сытное — идеальное, чтобы согреть тело от кончиков пальцев на ногах и до самой макушки. Шерлок не мог слышать хруст и потрескивание огня, но зато он слышал, как шумела в трубах вода, звенела посуда, постукивали приборы из столового серебра, и сливались во что-то тёплое и мягкое голоса Джона и миссис Хадсон. Это было именно то, чего Шерлок так хотел — не присоединиться к ним, а уже быть частью всего этого, с лёгкостью возмущаясь из своего уголка, но тайно обожая каждое мгновение. Он потянулся к дверной ручке, чтобы открыть дверь, и замер, прислушиваясь. Музыка, транслируемая по радио, Джон, изредка подпевающий, упрёки за неправильное пение и звонкий смех миссис Хадсон, и реакция Джона, и их продолжающаяся беседа… В квартире царила радость, и Шерлок не был частью всего этого. Не был рядом. Он отказался от своего права быть там, с Джоном, когда спрыгнул с крыши Бартса и заставил его смотреть. Шерлок уставился на имя, всё ещё видимое на запястье руки, сжимающей дверную ручку. Он не мог просто войти и поздороваться — не сейчас. Возможно, никогда. Его возвращение повлияет на всё, что сотворило его исчезновение. Медленно он поднял руку, чтобы вместо этого постучать в дверь. И вода внезапно перестала шуметь, а потом он вдруг услышал, как Джон прокричал: — Эй, ты, чёртов мерзавец, прекращай увиливать и входи! Твой ужин остывает. Шерлок моргнул, не в состоянии полноценно обработать команду, а затем осторожно толкнул дверь. Квартира была тёплой, уютной и светлой — точно такой же. Его скрипка стояла у окна, ноутбук Джона был открыт на столе, их кресла стояли под углом друг к другу, а череп Билли усмехался, наблюдая с каминной полки. И Джон, который был на кухне, прямо за углом... Вода зашумела снова, и он вернулся к мытью посуды, наполняя квартиру привычными звуками суеты, как когда-то по утрам он собирался на работу. Первой, кого Шерлок увидел, оказалась миссис Хадсон, которая вышла к нему навстречу и расплылась в улыбке. — О, Шерлок, — и прежде чем он смог сказать хоть слово, она шагнула вперёд, чтобы обнять его. Шерлок не был уверен, что ему делать, а к тому времени, когда он решил обнять её в ответ, она уже отступила назад и резко влепила ему пощёчину. — За ложь, — возмущённо пояснила она. — Честно говоря, Шерлок… О чём ты думал? Руки чешутся взять тебя за уши и выставить вон! — Пусть сначала съест свой ужин, — запротестовал Джон с кухни. Миссис Хадсон внимательно окинула Шерлока взглядом. — Несколько ужинов, я думаю. Ты за своё отсутствие хоть что-нибудь ел? — Иногда, — признался Шерлок, удивляясь, как хрипло прозвучал его голос. — Никогда, ты имеешь в виду? Джон, я собираюсь принести печенье, но только немного позже. — Как Вам будет удобнее, миссис Хадсон, — отозвался он. Миссис Хадсон сжала руку Шерлока, прежде чем выскользнуть за дверь. А он не мог сдвинуться. Он слышал, как Джон возился в раковине, слышал продолжавшую играть музыку, улавливал насыщенный запах ужина… И всё это было неправильно. Вернее, всё было так, как он и мечтал. Идеально, легко и просто, и ждало его… Вода отключилась, Джон прошёл по кухне, взял полотенце, чтобы вытереть руки. Затем — металлический отзвук открывшейся крышки, скрежет ложки по дну кастрюли, плеск жидкости и чего-то более существенного — Джон накладывал на тарелку рагу из говядины. У Шерлока заурчало в животе. — Ну, иди же сюда, — позвал Джон. — Пока всё это ещё не заледенело. Он заставил себя сдвинуться с места и проследовал на кухню, где замер на пороге, увидев Джона, который как раз устраивал тарелку на небольшом кухонном столе, где когда-то стоял микроскоп. Джон… Его волосы были аккуратно уложены, его ужасные брюки — выстираны и выглажены, а этот отвратительный джемпер… Шерлок задумался, что он, скорее всего, просто решил продемонстрировать что-то вроде: Тебя здесь не было. Я носил ужасную одежду. Так что… А потом Шерлок перевёл взгляд на его лицо и у него перехватило дыхание. Джон пристально смотрел на него, его глаза напоминали тёмные и бездонные озёра, и в них не было ни упрёка, ни удивления, ни примирения, ни надежды. Это был просто Джон, скрестивший руки на груди, ожидающий, когда же он сделает первый шаг. Совершенно не представляя, что сказать, Шерлок выдал первое, что пришло ему в голову: — Ты перенёс мой микроскоп. — Тебя не было. Никто не жаловался, — спокойно пояснил Джон и подождал, пока Шерлок сел за стол. Рагу выглядело потрясающе — густой коричневый бульон с луком и морковью, покрывающий картофельное пюре. — Ешь быстрее. Я не могу кричать на тебя, пока ты голоден. Ком в горле был слишком большим, чтобы есть спокойно. — Джон, — выдавил Шерлок, не в силах сказать что-либо ещё, и Джону сразу стало крайне неуютно. — Есть кое-что, чего я никогда не говорил… — Да, конечно, но сначала поешь, — неразборчиво пробормотал он, намереваясь отвернуться, когда Шерлок вдруг протянул руку и взял его за запястье, и его пальцы сомкнулись над написанным там именем. — Уильям Шерлок Скотт Холмс, — сказал он в спешке. — Вот и всё. Моё полное имя. Джон замер. Совсем. Настолько, что лишь ощущение его пульса позволило Шерлоку узнать, что он не умер от шока. — Я знаю, — наконец произнёс Джон. — Я думаю, что всегда знал. Первое имя на моём запястье появилось, когда мне было пять лет. И это был Шерлок, — он повернулся, чтобы посмотреть на Холмса. — Ты. Это всегда был ты. А теперь ешь, чтобы я спокойно мог наорать на тебя после этого.

***

Вы не рождаетесь с именем на запястье. Оно появляется только когда вы становитесь старше, когда уже умеете ходить и говорить, когда узнаёте разницу между друзьями и знакомыми, разницу между уединением и одиночеством. Соулмейты эфемерны. Никто не знает, изменят ли они вас или вы измените их, или это будет взаимное влияние. Но человек, чьё имя на вашем запястье — всегда тот, кто лучше всего понимает, что вам нужно в тот или иной период времени, даже если не всегда он сможет обеспечивать вас этим. Большинство людей этого не понимают. Они думают, что соулмейт — это вторая половинка, человек, который станет идеальным дополнением их самих. Они думают, что когда они найдут свою родственную душу, всё резко станет легко и замечательно, и что идти вперёд будет понятно и просто, без лишних препятствий или недоразумений. Это не совсем так. Соулмейты не могут заставить жизнь протекать гладко. Они — просто те, кто собирается преодолеть все сложности вместе с вами.

***

— Джон, — позвал Шерлок. — Ты собираешься кричать, когда я закончу с едой? — Я планировал, да. — Тогда тебе лучше отпустить мою руку, чтобы я мог продолжить есть. Джон убрал руку Шерлока от собственного запястья. Его имя было там, в том же отчётливом и надёжном шрифте, каким было всё время, что они знали друг друга, и все годы, когда они только собирались встретиться. А потом он просто вытащил Шерлока из-за стола и потянул в спальню. — У меня есть идея получше. Глаза Шерлока округлились. — Но… ты ведь злишься. — Это не помешает, — заверил его Джон и захлопнул за ними дверь спальни. Примечания переводчика: * — Ночь Гая Фокса, 5 ноября. В сериале упоминается в 1 серии 3 сезона.