Дипломатия любит тишину.

Керри с сомнением поправил галстук. У него не было никакого желания снова играть в официоз, но он отчетливо понимал, что Лавров явится в костюме, галстуке, мантии и короне. Джон вздохнул. Невероятное, потрясающее упрямство, лишь слегка смягчившееся к концу их незапланированного обеда. Сергей раздражал его, но вместе с тем притягивал, его сильная личность располагала к себе, вызывала желание докопаться до сути сквозь эту гранитно-непробиваемую маску отстраненности. И госсекретарь знал, что хотел бы иметь такого друга. «В другое время, в другом месте…». Джон пожал плечами. В любом случае, вечер выглядит весьма и весьма многообещающе.

***

Сергей посмотрел на своё отражение, вздернув бровь. Ему хотелось сказать этому джентльмену в зеркале, что он слишком вырядился для дружеского ужина. Политик, сам того не осознавая, подобрал любимый галстук, лучший пиджак, начистил до блеска очки. Сделал все, чтобы своим видом продемонстрировать лучшие стороны. — Как же это по-мальчишечьи, — вздохнул Сергей отражению. Даже галстук специально чуть ослабил. Потом вообще его снял и расстегнул пуговицу на рубашке. Не то. Слишком… неформально? Джон Керри был из той категории друзей, перед кем не хотелось бы предстать в халате и тапочках. Здесь все наоборот… Галстук Лавров все же вернул, недовольно что-то проворчав. Ужин, так ужин. Это всего лишь дружеский вечер, меч точить не обязательно.

***

Госсекретарь вышел из автомобиля и отпустил шофера. Мужчины решили провести вечер там же, где состоялся их дневной диалог, но переместиться в VIP-зал, где можно было уединенно и с комфортом разместиться. Керри был уверен, что дьявольски пунктуальный Лавров уже на месте. Наверняка сидит, окутанный пеленой табачного дыма, раздраженно смотрит на часы, хотя сам пришел раньше назначенного времени. А может и нет, вовсе нет. Керри прошел через весь зал в тет-а-тет зону. Ну да, разумеется. Сергей уже ждал его. Мантии и короны, конечно, не было, но в целом облик министра внушал трепет. Для простых обывателей. Госсекретарь уважал, безмерно уважал коллегу, но трепетать перед ним отнюдь не собирался. — Добрый вечер, — с улыбкой проговорил Керри. Сергей, подняв взгляд на госсекретаря, хотел было разразиться целой лекцией на тему опозданий. Улыбнувшись, дежурно пожал руку американца и снова занял свое место. Взгляд скользнул на часы, по спине тут же пробежал холодок. Ан нет, Джон пришел вовремя. Потому и смотрит так снисходительно по-доброму. Да почему он вообще так смотрит? Лавров затушил сигарету, быстро оценил внешний вид своего коллеги. Да, что нельзя было отрицать, так это то, что Керри невероятно шли приталенные костюмы. В них мужчина выглядел словно бы жестче, несмотря на постоянно доброжелательный вид. Быть может, и сам Джон считал свои костюмы доспехами. Непробиваемой защитой, которая хранила… Лавров не знал, что хранила его защита. И это было главным упущением. — Добрый вечер, — хрипловато от дыма выдавил политик. — Ощущение, будто я тебя прождал целую вечность. Об этом говорили сигареты в начищенной некогда пепельнице. — Да я уж вижу, — сказал Керри и сел за стол, — но кажется, тебе было чем заняться, — госсекретарь красноречиво кивнул на многочисленные окурки. Джон быстро скользнул взглядом по лицу коллеги. Мягкий, рассеянный свет сглаживал резкие черты его волевого лица, делал их моложе, не такими строгими. Керри отогнал непрошенные мысли и взял меню. — Ты всегда так укоризненно смотришь на меня, когда я курю, — ухмыльнулся Лавров. — Даже моя мать, застукав меня за сигаретой в юношестве, была не так строга. Сергею показалось, что колкости от обоих стали менее напряженными. От них больше не билось в возмущении сердце, скорее наоборот. Керри был очень забавным человеком. Несмотря на свою должность, он остался именно человеком, что было видно по его простому выражению лица, по дружелюбному взгляду. Паранойя министра тут же ощерилась, пуская в ход мысли, что Керри только хочет таким казаться, что он так дурит. Лавров устало вздохнул. Может и правда пора оставить эти профессиональные привычки? Подцепив двумя пальцами меню, Сергей внимательно пробежал по списку взглядом. Еда… Какая еда может расположить к дружеской беседе? Стейк? Борщ? Какие глупости. А вот… — Джон, если я не разопью с тобой вот этот коньяк, — длинный палец Лаврова указал на желаемое. — То вечер пройдет зря. — Мы вроде как выяснили, что курение тебе, с позволения сказать, к лицу, — усмехнулся Керри, — что касается коньяка… Госсекретарь быстро оценил ситуацию. Алкоголь развязывает язык, стирает все границы, рушит плотины непонимания и неловкости. Словом, делает все то, что Лаврову и Керри, кажется, просто необходимо. Джон ощутил, как дрогнули пальцы в предвкушении чего-то… чего он не знал, не понимал, мог лишь ощущать, чувствовать и — возможно — ждать. Ждать момента, когда эта жесткая маска расколется, являя миру истинное лицо — нет, не министра — человека, Сергея Лаврова. Ждать, когда потеплеет этот холодный взгляд, когда строгость сменится простой дружеской улыбкой. Керри был убежден, что это возможно, стоит лишь взять хороший катализатор… На роль которого отлично подходит предложенный Сергеем коньяк. — … то почему бы и нет. Неделя была напряженной и непродуктивной, нам обоим нужно расслабиться. Сказано — сделано. Лавров коротко указал официанту на желаемый напиток, быстро объяснился насчет еды. — Теперь, мой друг, — Сергей подпалил сигарету, словно бы специально выдыхая Джону в лицо. — Я требую рассказ о том, как ты играешь в гольф. Добродушная улыбка на лице политика все еще граничила с насмешкой. — Ясным днем иду на площадку, пытаясь не обращать внимания, что меня окружает толпа секьюрити, и бью клюшкой по мячу, представляя, как четким ударом сношу голову оппонентам, — кровожадно улыбнулся Керри. Госсекретарь демонстративно помахал рукой, пытаясь развеять дымовую завесу. Он в жизни не видел, чтобы люди столько курили. Лавров, сделав большие глаза, выразительно покивал. — А ты опасный человек, Джон Керри. Надеюсь, я оказывался на месте мяча для гольфа не чаще других. Когда на столе оказалась запотевшая бутылка коньяка, Сергей даже глубоко вздохнул в предвкушении. Холод стекла, шоколадные нотки янтарного напитка. Это могло соблазнить только настоящего мужчину. — Вот оно, произведение искусства. — Откровенно говоря, последний раз я играл до нашей встречи, — сказал Керри, — так что если ты сильно постараешься, то можешь и вовсе не попасть в этот список. It is up to you. Джон знаком отослал официанта, сам наливая насыщенно-золотую жидкость в стаканы. Керри немного повертел бокал в руках и аккуратно приподнял его. — За что выпьем? — Я предпочитаю попадать в более позитивные списки, — рассмеялся Лавров, повторяя жест Джона. — Давай выпьем за то, чтобы тебе никогда не захотелось пнуть мою голову. — Отличный тост, я сам не сказал бы лучше. Керри, прищурив глаза, наблюдал, как Лавров делает глоток, как трепещут его ноздри, вдыхающие тонкий благородный аромат. Госсекретарь отпил из бокала и сам, чувствуя, как тревоги и неудачи прошедшего дня отступают, а мир сужается до одного столика и одного человека напротив. — Уговор есть уговор, Сергей, — напомнил Керри, — расскажи о байдарках. Лавров на секунду зажмурился и тихо рассмеялся в ладонь. О, боги… Коньяк обжег не только глотку, но и сознание. Оказывается, Сергей раньше не замечал, насколько забавно госсекретарь США произносит его имя. Наверное, это даже было не столько забавно, сколько мило. — Прости, Джон, правда, — мужчина даже снял очки, добродушно посмеиваясь. — Считай это восхищением твоим английским. Сделав очередной глоток, мужчина вздохнул. — Байдарки. Я бы мог тебе час рассказывать о различии меж байдаркой и каяком, о разных видах весел и моих любимых местах для гребли, но тогда ты от меня сбежишь намного раньше, чем принесут ужин. Забавно то, что когда гребешь, представлять неугодных довольно тяжело. Я бы даже сказал, что голова освобождается от мыслей в такой момент. Нет ни злости, ни привычной напряженности. Единственная твоя задача — удержаться в байдарке. — Какая чудная аналогия с политикой, о которой мы зареклись говорить, — усмехнулся Керри, — единственная задача — удержаться на плаву… Госсекретарь замолчал на минуту, погруженный в свои мысли, не замечая пронзительного взгляда Лаврова. Затем, вздрогнув, сделал большой — слишком большой — глоток. Алкоголь мгновенно размыл сознание, убрал четкость и структурированность мыслей. — Забавно, — сказал Керри, — что будет, если я напьюсь до танцующих чертей? Могу ли я рассчитывать на то, что коллекция фото на твоем айфоне не пополнится моим, хм, привлекательным, но нетрезвым лицом?.. Лавров, ухмыльнувшись, демонстративно достал телефон, выбрал камеру. Когда раздался щелчок, мужчина рассмеялся получившемуся кадру. Керри на фото выглядел чуть растерянным и… совсем другим. Совсем не так, как на официальных и публичных фото. — Пополнится, обещаю, — покивал политик. — Я бы составил тебе компанию в погоне за чертями, кстати. Слишком сейчас напряжённо вокруг, слишком шумно. Новый глоток коньяка уже не обжег, Лавров даже не поморщился. Пьянел он всегда медленно, постепенно туманя разум. — Обещаю дотащить тебя до отеля, если черти окажутся сильнее. Керри подавил в себе нелепое желание показать министру язык. — Спасибо. Как там говорится — друзья познаются в беде? Вот и познаю тебя, — Джон запнулся на двусмысленности, — в беде. Госсекретарь отставил в сторону стакан, содержимое которого срывало его доспехи слишком быстро. Пусть сначала Лавров, ехидно смотрящий на собеседника, перестанет запираться от него своими бесконечными колкостями. Джон завел отстраненную тему о кухне, расспрашивая Сергея о гастрономических предпочтениях, рассказывая сам, постепенно уводя тему в путешествия, увлечения, ловко лавируя среди возникавших то и дело политических камней противоречий. С каждым новым стаканом Сергей расслаблялся. Как бы он не желал показаться стальным, брешь в его броне стремительно разрасталась. Взгляды стали дольше, улыбки ярче и искреннее. Трудно воспринимать политика за пределами трибуны, всегда возникает ощущение, что тот лукавит. Но сейчас, когда их разговор был наполнен смехом и совершенно разными темами, Сергей понимал, что они действительно стали чуточку ближе. — Пойдем подышим? Я уже запарился, — предложил Лавров, показав на сигарету. Они уже потонули в дыму, да и Джон начал придирчиво морщить нос. Из уважения к американскому коллеге стоило в кой-то веке покурить на улице. Керри согласно кивнул. Не то, чтобы его раздражал запах табачного дыма — хотя и глаза уже предательски щипало — скорее им двигало желание продолжить вечер, наслаждаясь каждой минутой его комфортной, теплой атмосферы. Они расплатились и вышли. Лавров сразу закурил, Керри же облокотился на ограду, наблюдая за коллегой. Вот Сергей чиркает спичкой — он не признавал зажигалок — делает затяжку и выдыхает тяжелый дым в ясное вечернее небо. В стеклах его очков поблескивали городские огни. — Куда пойдем? — негромко спросил Джон. Ему казалось, что любой громкий звук может разрушить хрупкий хрусталь их вечера. Ему было неважно, что ответит Лавров. Хотелось просто идти рядом по дороге, заложа, как Понтий Пилат, руки за спину и говорить, говорить, говорить. — Разве важно? — улыбнулся Сергей. — Куда угодно, главное, чтобы без секьюрити. Пронзив Джона пристальным взглядом, Лавров похлопал его по плечу и позвал за собой, уводя мужчину по вечерним тихим улочкам. Так спокойно в центре шумного города, если знать, где прятаться. — Пойдем в парк, — распорядился Сергей. — Я скучаю по природе. — Поэтичная русская душа, — Керри с неудовольствием заметил, что язык у него всего же слегка заплетается, — что мы будем делать в парке? Читать стихи, глядя на пыльные клумбы? — Нет, — важно заметил Лавров, выставив перед собой указательный палец. — Мы сейчас найдем место потише и спокойно поговорим. Джон, мне казалось, что ты согласен и на пыльные клумбы, лишь бы без секьюрити. Сергей ободряюще похлопал коллегу по плечу, когда тот пытался пьяно сфокусировать взгляд. — Да. Да, верно, — Керри спокойно пошел рядом с Сергеем, — а о чем будем разговаривать? Имей в виду, я сейчас не настроен на сложные морально-этические темы. Мужчины шли рядом, слегка соприкасаясь рукавами пиджаков. На Нью-Йорк опустилась ночная прохлада. Керри слегка поежился. — Можем поговорить о самых аморальных поступках в твоей жизни, — рассмеялся Сергей. Отчего-то стало забавно, как взрослый мужчина, непоколебимый политик, стучит зубами от холода. — Ты чего? — ухмыльнулся Лавров, тут же хватая плечи Джона, чтобы растереть их для тепла — Хочешь, в номер пойдем? Я провожу. Когда Керри чуть не споткнулся на ровном месте, Сергей тяжко вздохнул. — Да. Точно провожу. — Не хочу, — настал черед Керри упрямиться: Лавров предложил прогулку, пусть и вытирает ему потом сопли своим белоснежным накрахмаленным платком. На душе теплым пятном разлилось чувство привязанности, щедро подкрепленное дружеским прикосновением и алкоголем, — гулять так гулять. Аморальные поступки? Я служил во Вьетнаме. Я на политической арене уже несколько десятков лет. Эти поступки перестали быть редкостью; они стали обыденностью. Керри ребячливо поддел носком ботинка лежащий на дороге камушек. — Что скажешь о своих аморальных поступках? — доверительно спросил коньяк голосом госсекретаря. — Я весьма резок, порой груб. Многие считают аморальным то, что я представляю Россию. Лавров грустновато рассмеялся, приобнимая Керри за плечо. — Мы храним с тобой очень много тайн, Джон. Но мне нравится идти с тобой и разговаривать. Как друзья, а не как коллеги. Когда мужчины вышли к парку, Лавров сразу воровато оглядел местность. Ближе к вечеру эта часть парковой зоны была совершенно непопулярна, потому сесть под мостом и подышать озерным воздухом было бы лучшей идеей. Усадив Керри на скамейку, Сергей, что-то ворча про простуду, поспешил укрыть плечи госсекретаря своим пиджаком. — Пошутишь сейчас — заберу пиджак, — предупредил Лавров, погрозив пальцем. Керри пожал плечами и позволил русскому министру накинуть на себя пиджак. Дорогая ткань приятно пахла парфюмом, бумагой и — разумеется — табаком. Пахла властью, которая исходила от Лаврова даже в такой непринужденной обстановке. — И что, даже шутку про подростковое свидание нельзя? — не удержался все-таки Керри. Мужчины сидели, окруженные необычной, густой тишиной, окутавшей их своим тяжелым одеялом. Молчание, однако, было уютным, дружеским. Лавров снова закурил, и Джон, пользуясь темнотой, в который раз за вечер начал разглядывать коллегу, отмечая высокий умный лоб, строгую линию скул, мужественные красивые пальцы, уже сроднившиеся с сигаретой. Госсекретарь вздохнул. Пожалуй, этот день все же не такой уж и плохой. Заметив взгляд Керри, Сергей прямо взглянул в глаза госсека Америки. — Ты заинтересованно меня рассматриваешь, — заключил Лавров, движением пальца смахивая с сигареты пепел. — Со мной что-то не так? Почему-то захотелось улыбнуться сейчас Джону, но внезапно щеки загорелись румянцем. Было что-то интимное в их встрече, что-то… странное. То, что Сергей пока не мог осознать. Хотя, к чему переживания? Все это, скорее всего, от алкоголя. — Все с тобой… так, — буркнул Керри, отводя взгляд, — короны только не хватает. Джон замолчал на несколько секунд, чувствуя, как его начинает кружить водоворот эмоций, ярких, порочных, с отчетливой мутной примесью алкоголя, швыряющих в самую бездну. Госсекретарь всегда себя контролировал, в любом состоянии, при любых обстоятельствах, но сейчас, глядя на профиль Лаврова, подсвеченный слабым отблеском сигареты, ему захотелось отпустить ситуацию, посмотреть, как поведет себя капризная судьба, когда строгий кучер отпускает вожжи. — Да не будь ты таким сычом, — брякнул госсекретарь, задним числом ужаснувшись сказанному. Однако ужасаться следовало секундой позже, когда Керри словно со стороны увидел, как тянется его длинная узкая ладонь к лицу Сергея и мягко — нежно? неужели нежно?! — разглаживает горькую морщинку меж бровей. Лаврову, казалось, с трудом удалось расслабить нахмуренные брови. Сначала он дрогнул, почти незаметно, после прикрыл глаза. Что это за бред такой? Почему сердце с такой силой ударилось о грудную клетку? Еще секунда такого прохладного прикосновения и Сергея точно увезут на скорой с инфарктом. — Я не сыч, — в тон буркнул политик. — Это… от дыма глаза режет. Серьезно? От дыма глаза режет? Уму непостижимо. Так странно было ощущать прикосновение Джона, так волнующе. Но пугала другая мысль. Сергей внезапно понял, что хотел этого прикосновения длинных красивых пальцев. И сейчас, глядя прямо в глаза Керри, глядя пьяно и диковато, Лавров не мог даже мысли допустить о том, чтобы отстраниться. Лишь подался к его пальцам ближе, словно они единственные могли принести долгожданное успокоение. Керри аккуратно, словно боясь спугнуть, очертил пальцами линию челюсти, коснулся седого виска, медленно, слишком медленно поднес ладонь к губам Лаврова. Замер, не решаясь дотронуться. Какое-то время они смотрели друг на друга, затем Джон убрал руку. — Ты, как истинный джентльмен, — слова давались Керри с трудом, — обещал проводить меня в отель, если я напьюсь до танцующих чертей. Я уже слышу фанфары их оркестра. Идем? Госсекретарь нерешительно дотронулся до руки министра, ощущая тепло кожи, погладил выступающие костяшки и выжидательно посмотрел на Лаврова. Сергей не мог оторвать взгляда от глубоких темных глаз Джона. Что-то невероятно порочное и дикое манило к этим тонким губам, к этой тонкой шее. Мужчина понимал, что если он сделает шаг за Джоном, мир разделится на до и после. Не будет ничего прежнего, не будет как раньше. — И, как истинный джентльмен, я держу своё слово, — тихо прокомментировал Лавров, потянув своего американского коллегу с лавочки. Они оба выглядели сейчас как смущенные подростки на первом свидании. Керри с его пиджаком на плечах, сам Сергей, что держал руку Джона. Стоило им отойти, оказаться в подмостовой тьме, у Лаврова что-то внутри перемкнуло. Все произошло страшно быстро: несильный толчок вжал Керри в стену, сам Сергей прижался к нему напористо, чуть грубовато. Взгляды сначала казались испуганными, заинтересованными, а потом и вовсе стали дикими, словно животными. Лавров впился требовательным поцелуем в губы Джона, жадно скользнув языком по их изгибу. Сердце стучало так, что адреналин смешался с алкоголем. Мужские губы были совсем иными на вкус. Они были страстно желаемыми, мягкими, с ароматом дорогого алкоголя. Ничего еще в своей жизни Сергей не хотел так сильно. Керри целовал его резко, прерывисто, проводя языком по жестким губам, еще хранящим вкус коньяка. В голове все плыло ярко-алыми волнами возбуждения, заставляя судорожно вдыхать и отчаянно, до побелевших на пальцах костяшек, цепляться за лацканы чужого пиджака, прижимаясь ближе, шепча на ухо какую-то бессмысленную пошлость. Сквозь алкогольный туман пробивается осознание того, как приятно, чертовски приятно видеть Лаврова таким… уязвимым, подставляющим шею под влажно-горячие поцелуи, чувствовать его пальцы, ласкающие кожу на затылке. И ощущать его эрекцию, упирающуюся Керри в бедро. Кажется, это могло продолжаться вечно. Сергей напирал, скользнув властным движением к губам Джона, приоткрыв их указательным пальцем. Так сумасшедше. Так…отчаянно и по-мальчишечьи. Но оторваться от связующего их поцелуя было невозможно, сплетенные языки обжигали пламенем, до белых точек в глазах доводя изможденное сознание. Пальцы прошли по тонкой выраженной шее, чуть отвернули голову Керри, ласково и грубовато зажимая ему рот. Кончик языка прошел под ухом, подразнил чувствительную кожу, спустился по шее, вызывая волну горячих мурашек. — Тише… Керри не выдержал и застонал, подставляя чувствительное место для щемяще-нежного поцелуя, отдававшего мириадами взрывающихся звезд в голове. Перед глазами все плыло, все тело подавалось навстречу этому обычно сухому человеку, сейчас покрывающим его шею восхитительно-влажными ласками. Никто из них не помнил, как они добрались до отеля, как чинно поднялись наверх, нейтрально улыбаясь и поправляя костюм. Зато Керри отчетливо помнил, как он вцепился в плечи Лаврова, утягивая его за собой на кровать, помнил, как тот потянул его за волосы, открывая горло, помнил его первый стон, когда Джон сжал его член через ткань брюк, помнил, как яростно они целовались, кусаясь и требуя, и как сменялась эта пошлая ярость нежной, глубокой страстью. Сергей не помнил себя. Непослушные пальцы цепляли пуговицы на белоснежной рубашке Джона, монотонно их расстёгивали. Оголенная шея американца, такая напряженно красивая, эстетично прекрасная каждой венкой. Лавров покусывал нежную её кожу, осыпал жаром поцелуев, спускаясь к ключицам. Он раздевал впервые в жизни мужчину. Мужчину, которого, кажется, всегда желал. Разум отказывался воспринимать происходящее, лишь эмоции отвечали за резковатые ласки, за тихие, хрипловатые стоны. Джон влек к себе, призывал, манил, соблазнял одним своим видом. Невыносимо было сдерживать напряжение в костюмных брюках. Горячее прикосновение Лаврова к животу американца отдалось целым взрывом возбуждения. Вот он подтягивает его к себе за талию, наслаждается изгибом, целует темный ореол соска, ключицу, жадно и грубовато покусывает бархатистую кожу. Керри резко перевернул Лаврова на спину и оказался сверху. Комнату освещали лишь огни оживленной улицы, отражавшиеся в стеклах очков Сергея, которые Джон сейчас аккуратно снял и положил на тумбочку. Он потянулся к лицу министра, легко и невесомо поцеловал уставшие за день глаза, потерся своей щекой о его щеку, чувствуя шероховатость начавшей пробиваться щетины, вобрал в рот его нижнюю губу, очерчивая ее контур языком, наслаждаясь низким грудным стоном. Джон оторвался от Сергея, лукаво на него посмотрел и довольно неуклюже съехал в изножье кровати, расстегивая брюки и лаская Лаврова через белье, то томно, едва касаясь, то напротив сжимая чувствительную головку пальцами. Медленным, вязким движением он провел языком вдоль всей длины члена Сергея, слегка подул, вызывая яркий, громкий стон, очертил каждую венку, слегка надавливая, наконец взял целиком в рот, чувствуя как Лавров запускает пальцы в его волосы — не контролируя, лишь слегка направляя. Практика Керри ограничивалась странным, диковатым опытом в армии, сейчас было все по-другому. Он действовал мягко, стараясь каждым движением передать все те отголоски эмоций, что сейчас бушевали в его крови, легко целуя, лаская рукой, скользя языком и вбирая целиком, втягивая щеки. Мир сузился до одной задачи — этот невероятный, потрясающий мужчина под ним должен кричать от наслаждения. — Джон… — хрипловато простонал Лавров, вплетаясь пятерней в волосы мужчины, что ласкал его. Голову кружило, тело истязалось в возбуждении. Сергей мягко направлял Джона властными движениями. То изгибался в сладкой истоме, то засматривался диким зрелищем. Ему нравилось наблюдать, как по мановению собственной руки головка пропадала в тонких губах. Каждое движения языка американца отдавалось в истерзанном теле стоном, протяжным, рычащим. Сергей одновременно был беззащитен перед натиском ласковых губ, но все еще из последних сил пытался контролировать ситуацию. Лавров понимал, что не выдержит долго томной ласки. Возбуждение било через край, что заставило грубо прижать Джона к собственной плоти. Оргазм сотряс тело и разум, пропуская ток по венам. Но даже в безрассудном состоянии Сергей понимал, что хочет заставить почувствовать Керри его вкус. Керри проглотил все, по-прежнему лукаво щурясь, глядя на раскинувшегося на постели Лаврова. Лаврова, которого мир знал упрямым и своевольным, и который сейчас тянулся навстречу ласковым пальцам. Министр открыл было рот, но Джон укусил его за губу и жарко выдохнул: — Помолчи, помолчи хотя бы сейчас… Собственное возбуждение пульсировало в мозгу, Керри хотел разрядки, но пока ему было достаточно и вида Сергея, ошеломленного, выгибавшегося от самой простой ласки. В сознании все еще плескался янтарем алкоголь, но все же Джон снял с них обоих остатки одежды, небрежно сбросив рубашки на пол, и накинул на их разгоряченные тела одеяло. Мужчины молчали. Керри перевернулся на бок. Утром. Пускай утром Лавров разобьет ему нос, сломает ребра, пускай делает, что хочет. Остаток ночи принадлежит этой спонтанной, пылающей страсти. Джон почувствовал, как Лавров прижимает его к себе и сонно улыбнулся. Да, предчувствие его не обмануло. Вечер действительно выдался… многообещающим.