Исчезнувший
25 февраля 2017 г., 00:28
Sunlight comes creeping in Illuminates our skin
Я люблю тебя. Три простых слова – и одна большая обнажившаяся рана. Дэниел стоит напротив, заглядывает в глаза, впитывает буквально кожей каждую эмоцию, каждый вдох. Для него это – не больше, чем еще одна игра, еще одна дорожка к манипуляции. И Джек сам проложил и показал ее. Какой же он дурак. Но внутри так рвутся вены, так скрипит натянутая тетива жил, что сил терпеть попросту не осталось. Он смотрит на Дэниела с обожанием, сколько себя помнит: сначала – по ту сторону экрана, мельком на городских мостовых и улицах его выступлений, а теперь – близко, рядом, настолько, что стоит лишь повернуть голову, как наткнешься на пронзительный взгляд светлых глаз. Он тонет в своем обожании, в своих неизведанных, неясных, туманных чувствах, и – самое страшное – не хочет выбираться из этой трясины. Его утягивает вниз, вяжет во рту, путает мысли, а он все еще будто бы не ощущает опасности. Разум кричит, что Дэниел – лжец, игрок, манипулятор, и сердце, глупый кровавый комочек нервов, согласно с ним, но Джек все равно ничего не может с собой поделать. Все то низменное, все то темное, что по счастливой случайности было упущено в детстве и юности, возвращается сейчас, и Уайлдера трясет. Трясет кости, теребит вены огнем. Ему кажется, что он болен. Он грезит Дэниелом двадцать четыре на семь, и прекрасно знает, что тому наплевать. – Дэн… – Для тебя Дэниел. – Может,.. – Ты слишком мал, чтобы принимать решения. – Но я же Всадник… – Будь добр, не мешайся под ногами. Это ужасно: разбиваться на части о ледяную стену. Хенли знает – смотрит с сожалением, с лаской старшей сестрицы, что сопереживает про себя, но никогда не подаст виду, потому что братишка уже не тот. Не маленький мальчик, а взрослый мужчина. Она хочет, очень хочет, но боится помочь. У Джека никогда не было сестры. Он бы, наверное, не отказался бы ее иметь. Даже такую – едкую, молчаливую, ехидную. Ту, что скалит зубы при свете дня, а в сумерках бережно теребит короткие волосы. Джек для Дэниела как собачка – маленькая, верная, побитая жизнью псина. Такую просто подозвать, суля заботу, а после четким пинком перебить все ребра. Так, чтоб до хруста, до каши, так, чтобы наверняка, до конца и упора. Джек для Дэниела – еще одна марионетка. Послушная, безвольная, с влюбленными глазами на половину лица. Ему самому от себя тошно: ведь можно даже не трогать ниточек, а он уже готов плясать под чужую песню. Ему противно и мерзко – слышать себя, видеть, ощущать, – знать, что все, чем он живет и дышит, пропитано Дэниелом. Далеким, неприступным, холодным. Так больше не может продолжаться. – Так не должно больше продолжаться, – шепчет Маккинни, примостившись на соседнем стуле за барной стойкой. Они еще не настолько знамениты, чтобы случайные незнакомцы узнавали их с первого мига – отгремело лишь первое выступление, так что хватает натянутой на лицо бейсболки и темных очков, чтобы спрятаться, отгородиться от целого мира. Но не от Мерритта. – Мальчишка, – шипит гипнотизер, и из его губ это звучит горько-нежно. Будто бы сам Маккинни чувствует за него ответственность. – Что же ты с собой делаешь? «Гублю», – думает Джек и глотает длинную исповедь, готовую сорваться с языка. Он еще не слишком пьян, чтобы разбрасываться личными проблемами направо и налево. И плевать, что Мерритт точно обо всем знает. – Завязывай с этим, – наставительно качает пальцем мужчина, и в глазах его, кажется, плещется понимание. «Завязываю», – вертится где-то в горле комом сухих листьев. Мерритт улыбается криво и хлопает по плечу. Почти как отец. Джек, наверное, не отказался от такого – выпивающего, хитрого, одинокого, но отчего-то неуловимо на него похожего. Глупости, конечно, но после десятков лет сиротства немножко хочется семейного тепла – того самого, которого он всегда был лишен. – Я серьезно, парень, – Всадник смотрит прямо в глаза, но чувство такое, словно душу выворачивает. Роется, что ли? – Не тяни. Сломаешься. Ему, поверь, это не нужно – не рви себя понапрасну. «Понапрасну», – соглашаются остатки здравомыслия, а сердце стонет и заходится судорогой. Джеку больно, хотя он был уверен, что эта жизнь, чьи темнейшие стороны он уже успел повидать, не способна сделать больнее. Наивный. Мальчишка.***
Дэниел зачитывает следующий «шаг» их плана – провести полицию, устроить обман века ценностью в одну человеческую жизнь, и между строк задевает искристым взглядом. Фразы заканчиваются быстро – план есть план, что его мусолить? – но тишина не покидает четырех стен гостиной. Молчат долго: каждый думает про себя, что риск велик, но цель оправдывает средства, каждый взвешивает шансы – а Джек бросает на стол карту. И встает, резко, порывисто, слитным движением. Череп с бумаги глядит на него пустыми глазницами, у костяной макушки черная вязь. – Я – Смерть, – хмыкает он сухо. – Чего тут рассуждать? Хенли бросает на него взгляд, и Уайлдер силится прочитать по губам «ты не обязан», Мерритт лишь кивает утвердительно, потому что выбор мужчины – лишь его собственный выбор. И Джек признателен им, честное слово, потому что даже эта тишина, почти гробовая, становится ему родной и несколько уютной. Потому что даже молчат они иначе, чем те люди, что всю жизнь окружали его. – Действительно. Ты прав, Джек. За дело! Дэниел Джей Атлас впервые называет его по имени, и в груди переворачивается в одну секунду весь животрепещущий ком нервов.***
Джек жмет на педаль, и руки его дрожат. Все идет по плану, но поджилки все равно трясутся, и он чувствует, как сводит от страха скулы. Он сжимает зубы, кусает нижнюю губу и вдавливает газ в пол. Он должен, у него получится, он сможет. Он не маленький глупый мальчик, что ходил под руку со смертью много лет, – он взрослый уверенный мужчина, что сумеет ее обхитрить. Немного ноет ключица – этот дерганный коп, Родс, кажется, всадил ему кулаком по грудной клетке, и ноющей болью вернулись старые раны. Мелькает справа дорога, и автомобиль рвется вдаль по ее полотну, прямо к мосту, виляет, уходя от сигналящей погони. Все ж, здорово он их! Давно так не дрался – с тех самых пор, как громила Бройд не выбил ему молочные зубы в одной подворотне. Уж и думать забыл, а тело сохранило все рефлексы. Он всю жизнь убегал, вихляя из стороны в сторону. А сегодня – сумел, справился, встал лицом к лицу со своими страхами. И Джеку примерещилась даже улыбка тонких губ за спинами тех полицейских, которых он скрутил на улице. Может, это была ухмылка самой старухи с косой. Ныряет боком между германских иномарок, сдает по тормозам. Еще немного – и автобус прикроет ему спину. Будет время выбраться и сыграть в шута, уйти с подмостков, чтобы после – долгое время спустя – явиться вновь, в облачении внезапного, негаданного и такого долгожданного джокера. Чтобы доказать всем, что он достоин. Ловко дергает руль вправо, косится на соседнее сиденье, на небрежно упавшую на обшивку карту. Смерть смотрит на него в ответ, и в темных нарисованных глазницах отражается солнечный свет. Раздается визг колес.***
Джек исчезает, как и обещал – с радаров, из памяти. Стирается с широких баннеров на стенах города, смывается в воспоминаниях. Мальчик, которому суждено умереть, умер – а то, что мертво, существовать не может. И пускай все Всадники знают, что это просто обман, трюк, не тяжелее, чем с подложным письмом, на душе порой становится неспокойно. Хенли оборачивается, выстукивая каблучками по коридорам их новой базы очередной маршрут, чтобы улыбнуться веселому пареньку, готовому всегда поддержать шутку, но позади пусто. Мерритт тянется за бокалом, громко и вычурно произносит нелепый тост в тишине ночной гостиной и кивает пустующему месту на диване. Дэниел сердится на самого себя из-за никак не сходящихся пунктов плана, почти рычит, но не может сорваться – нет рядом того, кто обычно доводил до белого каления одним только спокойным, полным любви взглядом. Взглядом, будто бы все всегда хорошо, хотя явно идет под откос. Взглядом, что ох, что ж ты смотришь-то? почему успокаиваешь? почему молчаливо обожаешь и даришь тепло? Дэниел всегда считал себя циничной тварью – он сделал этот вывод, исходя из наблюдений остальных и своих собственных ощущений. Положительных, кстати, потому как быть циником практично, а тварью – приятно. Ты берешь от жизни максимум – особенно если ты привлекательная тварь – а отдаешь минимум. Ты контролируешь умы – если ты умная тварь – и приходишь всегда к тому, что жаждал. Быть тварью по многим критериям неплохо, а раздражение проницательных личностей, что не ведутся на уловки, является слабым минусом. Очень слабым. Дэниел честно считал, что жизнь его наградила: внешностью, способностями и многими второсортными качествами, так хорошо подходящими для гения тотального контроля. Он любил свою жизнь, свое дело. Даже карту Таро свою благоволил, ведь она, по сути, являлась лишь подтверждением его возможностей. А потом в его жизнь шагнул Джек: просто так, с лестничной клетки в одном из районов большого города. Улыбнулся во все тридцать два, признался – легко и поспешно – и просто встал позади. Да так и остался – на бесконечные месяцы. Дэниел изводил его, нарочно терзая, играя, наслаждаясь. Ему нравился этот влюбленный взгляд, эти морщинки в уголках глаз при улыбке, но он и мысли не допускал о том, что это может быть тем, что обычные люди называют «чувство». Чувство чего-то прекрасного. Дэниел привычно брал, но не делился в ответ по своей старой, проверенной схеме, а Джек – отдавал. Отдавал и отдавал, тянулся к нему, пока не опустел. Не разбился, устав, о каменную стену. Пока не исчез. А вот теперь его не хватало. Мебель, предметы декора, вещи и оборудование – все то, что могло, но не должно было сохранить его запах – потускнело будто без его прикосновений. Джек забрал с собой только игральную колоду, а остальное, все то, что он любил на досуге перепроверять, перебирать и примеряться, бесхозными элементами находилось вокруг. Словно душу потеряло без его присутствия. Атлас злился. Безумно, безмерно, безнадежно. А по ночам и вовсе доходил до апогея: тогда, когда тени ласкали город под его окнами, образы в голове становились ярче, и, как назло, вспоминались те самые морщинки-складочки, задумчивая глубина карих глаз и загорелые руки. Дэниел скрипел зубами, и, не склонный к самокопанию, но самолюбию, отчего-то все больше замыкался в себе. Притерлась даже мысль о том, что вся его голова напрочь забита мужчиной – ласковым, преданным, решительным, – а не знойной, лучащейся Хенли. Странно, конечно, но память, как специально, откладывала на полочки не гениальные планы Всадников, не важную информацию о новых знакомых, способную понадобиться для контроля над оными, а именно эти яркие, красочные картинки-слайды. Устал быть циничной тварью? И внутри кошки – здоровые, наглые, разжиревшие твари – скрестись начинали так отчаянно, будто бы Джек не отсиживался на конспираторской квартире, а по нему уже спели панихиду. Настоящую, жуткую, поделившую все на «до» и «после». Хотя какая там панихида, какое там «до» и «после»? Это жизнь Дэниела распалась по данном принципу. Это Джек своим появлением – своим существованием в ней до недавних моментов – поделил Атласа на «было» и «осталось». – Дурно выглядишь, гаденыш, – с потаенным наслаждением отмечает Мерритт, протягивая стакан виски примостившемуся напротив иллюзионисту. Хенли уже давно распрощалась и заперлась в своей комнате – и можно было говорить открыто и честно. Не то чтобы Маккинни ненавидит Атласа, нет, просто в силу некоторых обстоятельств хорошее отношение к Дэниелу для гипнотизера является понятием относительным. Очень. – Ты не лучше, – не остается в долгу тот, окинув Мерритта столь ядовитым взглядом, что сказать должен лучше произнесенных слов. – Возможно. Приглушенный свет светильников, карта, раскатанная на столе – ее следует сжечь, когда они наконец определятся со стратегией третьего шоу, хрустальный графин – вот и вся нехитрая обстановка, в которой привык коротать время Маккинни. И Атлас в перечисленные пункты немного не вписывается. Разозленный без повода – тем более. – Совсем. Сидят молча, буравят взглядами стены, а стрелки часов бегут к полуночи. – Значит так, – весомо произносит Мерритт, отбирая у слабо сопротивляющегося Дэниела стакан, – ты сейчас подбираешь свою тощую задницу, отдираешь ее от дивана и быстрыми шагами сваливаешь на окраины. Такая сволочь, как ты, не заслуживает нашего трепетного девственника-Уайлдера, но уж раз этот паренек сам тебя выбрал… У Джека никогда не было отца, но такого бы он хотел определенно.***
Квартирка в самом центре хитросплетений улиц и дорог узка, на удивление светла и забита книгами и хламом под завязку. Дэниел смотрит и не может оторваться: игральные карты, разобранный велосипед, смятые простыни бежевого цвета на кровати, большая зеленая кружка рядом с кактусом на подоконнике и стеллажи, полные мятых томиков. В первый миг его посещает мысль, что Джек не может жить в этом… в этом, очень похожем на обиталища обычных людей, а после он понимает, что, возможно, это то, чего не хватало вору помимо извечного адреналина в крови. Условно. – Дэниел? – Уайлдер стоит у окна, хмурится, отвернувшись от света на копошение в прихожей. На лице его читается непонимание, неверие пополам со страхом и чем-то призрачным, аморфным, что вряд ли можно списать на крайнюю степень удивления. Дэниел цепляется взглядом за джинсы, футболку мутных оттенков – Джек не изменил своим вкусам. Нет в нем той приглаженности, что бывала на сцене, напускной бравады и лукавого прищура. Атлас разводит руки, силится сказать что-то. В горле першит – наверное, это волны желчи, яда, сарказма, что облекаются в острые фразы и колкие слова, – но ничего не получается. Он просто молчит, внимательно всматривается, и ему так комфортно в этом отдаленном шуме городского полудня, так внезапно хорошо, что теплеет на сердце. – Дэниел. Джек больше не спрашивает, не удивляется. Он сжимает губы, поднимает ладони и цепляется пальцами за ворот футболки. Тянет наверх, обнажая идеальную линию шеи, переходящую в загорелое плечо, ключицы, подтянутый живот. Черный комочек висит на его руке, а после падает на пол. Джек стягивает ногами кроссовки, щелкает пуговицей на джинсах, снимает ремень. Тяжелая ткань стелется ему под ноги, не оставляя после себя ничего, и Дэниел, кажется, забывает, как именно нужно дышать. Забывает, как контролировать. Себя, в первую очередь. Уайлдер подходит к нему, приближается неспешной походкой рыси, и солнечные лучи, в которых он купался у окна, будто бы скользят ему вдогонку, не желая отпускать. Он серьезен и сосредоточен, как если бы разучивал новый фокус, и не отвлекается даже на громкий грохот, с которым сумка Атласа летит прочь. Джек останавливается всего в паре шагов от него, разлепляет губы: – У меня не осталось сил терпеть. В глазах – горечь, обида и грусть. Он уверен, почти на все сто процентов уверен, что Атлас пришел по делу, пришел позвать, предложить – работу, план, миссию, но только не это, – но при виде этих взъерошенных волос, бледной кожи, пристальных глаз все, что утихло за недели покоя, всколыхнулось вновь, с утроенной, мать его, силой. И барьеры, защиту, преграды сорвало, смыло с пути разрывной волной. И остались у него лишь чувства – дикие, пылкие, такие уязвимые и обнаженные. Он – открытая, готовая к низложению, заложению, расстрелу птица. Которой вот-вот, наверное, обломают крылья. Джек надеется, что Дэниел его прогонит. Из им же снятой комнатенки, да. Просто возьмет и остановит разом все это безумие, начала и конца которому Уайлдер не видит. Он почти уповает на это. Потому что страдать, молчать, обожать безмолвно и безропотно надоело. Но Атлас лишь преодолевает метры, что остались между ними – и рушит последнюю оборонительную стену, сметает ее одним слаженным ударом. Дэниел хмыкает, оглядывая его с ног до головы: – Я, конечно, Любовник и не знаю отказа, но так открыто мне себя еще не предлагали. И Джек понимает, что это – эпицентр взрыва, точка отсчета, мертвый маятник, что вновь продолжил свой бег. Он подается вперед и целует. Губами к губам, отвечая прерывисто, резко, так, как всегда хотел. По-настоящему, не прячась, не скрываясь. Оголенными нервами к нервам, сплетаясь, срывая, вжимая, сливаясь. Загорелое на светлом, россыпь родинок на худощавой матовой спине, маленькое личное созвездие на бедрах и чернота практически затопившего радужку зрачка. И чувства – вырвавшиеся на свободу, бушующие, как ураган. И стоны, набатом бьющиеся в ушах, задающие ритм загнанному, ошалелому сердцу. Чтобы разом, чтобы в унисон – начиная с «сейчас» и до «навсегда». И сорванно, хрипло «Дже-е-ек» в самую макушку, но так, что до дрожи, до мурашек, до белых комет-вспышек под веками. До экстаза.***
– Тебе следует вернуться, – Дэниел отпивает крепкий чай из той самой зеленой кружки, небрежно закутавшись в бежевую простыню и совершенно не собирается сбегать, как раньше после очередной интрижки. – Ты зовешь меня? – Джек изгибает вопросительно бровь, смотрит с нежностью и каким-то смутным превосходством. Словно обставил в чем-то, чего Атлас еще не успел структурировать и включить в систему контроля. – Или Мерритт соскучился? – Нет, – однозначно и разом на все предположения. Дэнни еще не слишком растаял для подобных признаний, и он напряженно отводит глаза, а после едва успевает избежать смазанного поцелуя в щеку. – Ты чего? Наблюдает чуть пьяно, чуть счастливо за тем, как Уайлдер лениво поднимается и неспешно подбирает разбросанные по полу вещи. – Собираюсь домой, – Джек отвечает улыбкой до ушей. И тем самым взглядом, что ох, что ж ты смотришь-то? почему беспричинно обожаешь и даришь тепло? почему любишь так просто и необоснованно? Продолжай, пожалуйста.
