Исчезнувший, яркий, влюбленный

      Он яркий.       Не такой, как цветные блики от диско-шара на танцполе, не такой, как вспышки светодиодов в темноте. И совершенно точно не похож на подсветку сцены, что пятнами идет, родинками-точками по полу, словно по коже.       Он – солнце, солнышко, лучик.       Нежный, как золотой диск, поднимающийся из-за деревьев, ласковый, как закатные оттенки, что ложатся персиково-розовым на сочную траву.       Красивый и неоправданно влюбленный.       – Что смотришь?       Дэниел ловит его взгляды ежесекундно, наверное: они спину лижут, под ноги стелются и так и согревают, ласкают, дышат теплом. Как та самая звезда, на которую Джек походит каждым своим движением, вдохом, улыбкой.       Боже, улыбкой!       Дэниел привык быть обласканным, желанным, нужным – но такого у него еще не случалось ни с кем. Никогда и нигде, он готов признаться честно. Чтобы клеточками, фибрами, всем естеством ощущать, купаться, видеть буквально это огромное чувство, что живет под ребрами у другого человека.       Оно ведь распирает Джека, Дэниел замечает. Оно будто растет – там, в черноте, промеж сердца и легких, вьется кольцами и все пытается, пытается расправить крылья. Атлас ощущает, как оно – это чувство, которое ему до сих пор, представьте, страшно назвать своим именем – набирает силу, впитывает ее с сиянием софитов, с дуновением ветра и восхищением тысяч зрителей, глядящих на них по ту сторону мрака.       – Просто так.       Просто так. Конечно же.       Терпишь, обожаешь, любишь за ломаный грош. Дэниел зубы стирает в крошево да жмурится до боли, до красных искорок – старается не смотреть в ответ, не внимать, не задевать взглядом. Ведь ему кажется, что именно он – взгляд – и цепляет, магнитит, и влечет.       Да, определенно, все дело во взгляде.       В удивительного цвета радужке, что наплывами-нотками карего и ассоциируется с крепким кофе поутру. В линиях-ресницах, ломаных, изогнутых, что обрамляют и ограняют этот невероятный взгляд, придают ему нежную, трепетную окраску. В стрелках-бровях, густых и темных, до которых так и хочется дотронуться пальцами. Прочертить, разгладить складочки между ними и соскользнуть к уголкам глаз, расправляя мелкие смешные морщинки.       И еще, внезапно, дело в носу с горбинкой, в узких губах и белоснежной улыбке. И той дивной родинке, что лежит у самой кромки коротких волос сзади, на смуглой шее. И самой этой шее, кстати, тоже.       – «Просто так» не бывает…       Дэниел сглатывает.       Может, не только взгляд? Может, весь Джек Уайлдер – как наваждение, как давнишняя мечта, как самое желанное во всей жизни?       Атлас не знает точно, только присасывается, прилепляется, сливается день ото дня все крепче. И в ответ выслеживает, рисует взглядом кривую, соединяя лопатки под бежевой рубашкой и канат из позвонков. Крутит внутри себя, пытается разложить по полочкам, контролировать – и ломается.

***

      Джек – свет.       Он растапливает Дэниела, бередит кровь и сознание, горячит кожу случайными прикосновениями. И Атлас сдает позиции, прогибается, теряет волю под напором разрушительной волны. Он в бешенстве: оттого, что не может справиться с этим, и оттого, что знает – Джек не при чем. Уайлдер лишь точка отсчета, зарождающийся смерч, но не он привносит в существование Атласа разруху, не он расшвыривает тщательно рассортированные файлы «человек-слабость-воздействие».       Это рушится, рассыпается как карточный домик сам Дэниел. Падает все глубже и разбивается о понимающее «давно пора» от Лулы.       – Ты прав.       Это Дэниел распадается сейчас на кусочки от тихого смеха – и он же собирается пазлом после «ты ведь уже догадался сам, Джей» на грани сипа-шепота.       Догадался – не значит «готов поверить».       – Скажи.       Нет, он не молит, не упрашивает, не опускается на колени. Только вот дышать становится трудно, забывается, как верно сделать – обязательно ртом, рвано, судорожно – вдох. И маски шелухой спадают на пол, обвивают носки черных ботинок.       – Говорю.       Нет – маскараду, контролю, лицемерию.       Джей Дэниел Атлас замирает в боевой стойке напуганной, но готовой к броску – только куда? – кобры. И ждет, высчитывая сердцем минуты, мгновения. Сердцем, что давно сделало свой выбор. Чувством – идентичный бьющемуся в чужой груди, – что пустило ростки где-то внутри без его ведома и вопреки выверенной системе.       – Смотрю так, потому что люблю. Люблю с самого первого мига. Всего тебя – нервного, дерганного, гениального и до дрожи отвратительного характером. Люблю. А почему – обосновать не сумею. И надо ли оно? Ведь такие решения принимаешь не разумом.       Не разумом. Не тем, что привыкло классифицировать, генерировать и отсекать ненужное, неустойчивое. Необоснованное, как любовь, например.       Любовь.       – Джек…       Дэниел теряется. Ему казалось, он готов, ему казалось, он все исправил, вычистил систему и наладил сбой – и ответить сумеет жестко, категорично, бесчувственно. Но, кажется, все вышло с точностью до наоборот.       – Закрой дверь и иди ко мне.       Джек распахивает руки, и тенями за его ладонями, плечами выплетаются из сумрака крылья. Они созданы, сотканы из молчания Дэниела, из его смутной, призрачной ухмылки, из взъерошенных в спешке и недоумении волос.       Атлас смотрит на них и понимает, что у него – благодаря тому, что зреет под защитой его костей и плотной тканью мышц – скоро будут такие же.       Он запирает дверь на два щелчка, разворачивается на мысках и тянет вверх темно-синий джемпер.       Джек идет к нему навстречу, кутая в свое обжигающее, всепоглощающее тепло, а потом прикасается губами к заиндевелым скулам, растапливая окончательно.       Он – лучик, солнышко, солнце.       И крохотными камушками разваливаются последние выстроенные преграды.