Влюбленный
11 января 2018 г., 14:35
– Ты. Я. Внеплановые каникулы после шоу.
Дэниел застывает прямо посреди номера, щурится, как недоверчивый кот, и словно не может сдвинуться с места. Только руки поднимает, и парят пальцы в воздухе, слегка подрагивая. Джек следит за их нервным бегом с трепетом.
– Что скажешь?
– Ну а что говорить? – Атлас хмурит брови, но при этом выглядит так, будто сочиняет очередной ошеломительный по наглости план для программы. – У тебя на столике билеты на самолет, разве у меня есть шанс отказаться?
– Можно подумать, что забронированные места на рейс когда-то тебя останавливали, – Джек старается говорить спокойно, не сбивая дыхания, но просыпающееся внутри предвкушение делает его маленьким наэлектризованным шариком. – Так что ты думаешь?
Уайлдеру просто жизненно необходимо это у с л ы ш а т ь.
Он слишком много повидал за последние годы работы во Всадниках, и знает на своей шкуре – пока Джей Дэниел Атлас не раскрыл рта (дважды), его словам лучше не доверять. И не следовать им так слепо, как привык следовать он.
Поэтому Джек терпеливо ждет, подперев спиной дверной косяк. Атлас пораженно вскидывает брови, поправляет запонки на манжетах – само безразличие, и не прочитаешь даже эмоций по чванливо-надменному лицу.
– Возможно, – раздельно, чуть ли не по слогам, настолько медленно, что Джеку едва хватает дыхания дождаться конца. – И куда же мы?
– Канада, – тянет Уайлдер, а по венам у него скользит напряжение пополам с возбуждением, и бередит, вяжет жилы в тугой узел под лопатками. Лопает с грохотом по очереди тонкие струны души. – Тебе понравится.
– Сомневаюсь.
Атлас плюется словами как ядом, но когда Джек подходит ближе и протягивает ему галстук, безропотно касается пальцами шеи, обвязывает широкую черную ленту под воротником. Пока он искусно поправляет ткань, одергивая лацканы пиджака, Уайлдеру удается коснуться кончиком языка его носа, прижаться чуточку ближе, чем следует, и оставить на щеке едва приметный влажный след.
Дэниел касается его ладонью, да только отметину не сотрешь – она уже, как сам Джек, запечатлелась под веками, в самом чувствительном кусочке сердца, вжилась, слилась с ним, не выкорчевать.
– Нежности в сторону, сцена ждет, – Дэниел делает суровую, высокомерную мину, но сам ловит его за запястье на выходе, притягивает обратно прямо на пороге, девственно-ласково целуя в висок.
И тут же отталкивает – с силой, будто бы рассерженно, мрачно, – срывается на лихорадочный торопящийся шаг. Словно ему по-прежнему немного параллельно на бьющиеся истерично под грудиной чувства.
***
Джек – правильный мальчик. Не то чтобы идеальный, но безусловно правильный, чтящий неписаные правила где-то внутри себя, никому о них не рассказывающий. Джек – правильный солнечный мальчик. Ему что дождь, что серое небо с тучами, что ураган посреди дороги на выступление в Швеции – все одинаково здорово. Здорово, замечательно, и впечатление создается, что сам мир ему улыбается в ответ на взгляд, полный восторга от происходящего, в ответ на улыбку, что одна-единственная сверкает ярче Лулы целиком. Джек – правильный солнечный в л ю б л е н н ы й мальчик. По уши, под завязку. Он носит в себе эту любовь, как главное сокровище Галактики, лелеет с каждым днем все больше и больше, взращивает постепенно и очень старательно. И Дэниел рядом с ним в этой любви утопает. Это как войти в ледяную реку – сначала страшно, и холодно, и кровь стынет, а после, стоит подтолкнуть, как уходишь с головой. И оцепенение сковывает все органы, распространяется по телу быстрее горячки, охватывает мозг. Заражает холодом, покрывает инеем – а потом вдруг становится жарко. И ты понимаешь, что идешь ко дну – стремительно, неотвратимо, – и так иррационально-желанно хочешь поскорее достигнуть ила, что от осознания душа скатывается в маленький животрепещущий комочек. Дэниел, кажется, не успевает диагностировать у себя все эти стадии – он приходит в себя только на глубине, где вода уже оплела конечности, запутала-затянула их жгутами, крепко-накрепко. Река для него как болото, трясина – попав в ее капкан, он уже не состоянии выбраться. И ни для кого не секрет, что Атлас злится и скалит зубы только для вида. На самом деле он слишком сильно у в я з, уже не получится вернуться на исходную точку. Да и была она, эта исходная точка? Или он сразу пропал под взглядом этих глаз цвета топленого шоколада? Атлас до сих пор не может разобраться.***
Канада пахнет имбирным печеньем, шерстью свитеров и елью. Дэниел недовольно хмыкает первые дни, а потом поразительно скоро привыкает. Привыкает просыпаться – вдруг – в одной постели, где поперек груди обхватывают теплые ладони. Где темный ершик волос приятно щекочет плечо, и запах какао с кухни торопливо бежит по стенам. У них всего три-четыре дня – больше ни Мерритт, ни Дилан, ни они вместе не смогут выгадать, – и Джек тратит их с пылом и рвением. Таскает его по Оттаве, лезет целоваться под омелой, мелочи памятные рассовывает по карманам, как юнец. Греет в руке пальцы и забирается заледеневшими подушечками за ворот свитера, прижимается к бьющейся венке на шее. – Сдурел? – шипит Атлас, зависая на миг перед каким-то именитым крыльцом, не в силах сделать шаг назад только потому, что иначе Уайлдер сверзится со ступеней носом вниз. – Совсем уже, да? – Влюбился, – шепотом стылым по кромке губ и прикосновениями нежными-нежными собирая родинки на лице Джея. Дэниел пытается уйти от касаний, но они летящие, легкие, как бабочки, и их так много, что кожа пылает под чувственным ртом, и смущение пунцовыми пятнами покрывает щеки. – Ты красивый, – звучит как заболевание, как страшная-страшная болезнь, которую никогда в жизни не вылечить. – Ты безумно – слышишь, Атлас? – красивый. Атлас слышит – и задыхается, и зло отпихивает руки, не привыкший к подобной ласке, и прячет глаза под прицелом фотоаппарата. А еще отбирает сахар в кофейнях и искристо смеется, давая сдачи за дверьми их номера. Камера в его руках выглядит как произведение искусства. Да и сам он – внезапно распалившаяся, засверкавшая звездочка, кабель, к которому неожиданно отыскали провода. Джек зарывается макушкой в простынь, грея под ребрами дурацкое, по-детски огромное счастье, а оно час от часа все чаще стучится в кости, ломая ребра, и просится наружу вместе с обезумевшим сердцем. Под пальцами Дэниела новыми оттенками играют блики дневного света, а постельное белье становится бежевым. И намного ярче, чем стоило бы, на нем отражается загорелая кожа Уайлдера, и его ловкие ладони, и узкие запястья, и остовы-колышки бедер, изукрашенные шрамами, родинками, недавними царапинами. Даже щелкнув затвором, Дэниел с минуту молчит, не двигаясь, и смотрит, смотрит, смотрит. Так, как никогда раньше себе смотреть н е п о з в о л я л. Глазами гладит, будто впервые, и чуть приоткрывает зацелованный, припухший рот. Джек внимательно изучает его лицо снизу-вверх, с наслаждением замечая рождение новой вселенной крапинок по светлой радужке. И тишина между ними качает на своих волнах, расплескивает повсюду покой и неописуемо-волшебное чувство уединения. Словно они одни, спрятались от целого мира за крепкими ставнями, и больше никто не нужен. – Не хочешь признать, что был идиотом? – Джек улыбается, полный юношеского энтузиазма, восторга и радости, но голос его по-взрослому тверд и напорист. И это звучит, кажется тщательно продуманной тактикой, к которой он прибегал не раз и не два: не наседать, обойти со стороны – и предельно учтиво подтолкнуть к давно известному решению. Услышать заключение, вывод, итог из чужих уст, будто бы не его изначально это была инициатива. – А, Атлас? Дэниел оседает – отпускает стальные тросы контроля, и совершенно устало-расслабленно опадает его спина, – откладывает на прикроватную тумбочку прощально мигнувший фотоаппарат. Копит силы, подбирает слова – тягуче-правильные, но такие тяжелые – внутри. Признавать что-либо – трудно. Признавать что-либо – его собственный бич, и горло пересыхает мигом, покрывается пленкой, и каждая фраза как неподъемный камень. – В о з м о ж н о, – в глазах у Джека смех, словно он знает, что кроется за одним-единственным словом, и разгадал этот секрет многим раньше Джея. Понимание этого сродни взрыву на подкорке. – Возможно? – тихо хохочет, светло и так лучисто, что не хватает упрямства сердиться. – Ты разучился наступать на собственные грабли, Атлас, это похвально. И плевать, что у нас ушло почти два года на подобное достижение. – Издевка, – цедит Дэниел, склоняясь над пахнущим дремой и скрытой мощью телом. – Ты издеваешься, Уайлдер. Какого черта? – Периодически. Хотя бы эти раунды я обязан оставить за собой, – Джек ловит его губы своими, и это движение на грани срыва, на грани вдоха-выдоха. – После разбитого когда-то сердца. – Я его вылечил, – он отвечает сам, целует вперемешку с укусами по нижней губе, пальцами упирается в подушки около висков трюкача. Заглядывает в глаза – плавкие, ласковые, полные искреннего обожания и любви такой, какой Атлас не встречал никогда раньше – и добавляет вдруг, словно бы осознавая: – Все еще лечу. – Все еще лечишь. Ты близок к тому, чтобы собрать последние куски. И этот факт – радует, воодушевляет, придает вдохновения. Дэниел соскальзывает языком на ушную мочку, требовательно тянет ее, чуть прихватывает зубами. Выдает – сбиваясь и почти неслышно, так, будто признание может опустить его в глазах Уайлдера: – Я успею за оставшиеся три дня. Он успеет – хотя, на самом деле, до конца так и понял, что уже перевыполнил норму. И что признание – судорожное, правдивое до фейерверков под веками – лучшее, что только могло случиться в жизни Джека. – Попробуй. Лучшее и для самого Дэниела – но он все еще продолжает притворяться, что не пропал в происходящем до последнего атома.
