Жемчужница

Тики боролся с собой весь вчерашний день. В принципе он боролся с собой постоянно, когда видел Алану, но вчера он снова носил ее на руках, завернутую в одно только тонкое летнее покрывало, а потом… а потом обнимал, совершенно нагую, сидя на кровати в ее каюте. И она… о ветер, она была настолько потрясающей, настолько восхитительной — всегда, постоянно — и настолько беззащитной в этой своей наготе, что лишь воистину каким-то чудом мужчина удержался от того, чтобы погладить ее по бокам — так, чтобы не задеть рану на спине, находящуюся ровно на линии позвоночника — и поцеловать. К драконам все! Он так хотел ее поцеловать, что у него зудели губы и сохло во рту. Но Алана… она… она ведь ясно сказала ему, кажется, что этого никогда не произойдет. Точнее, сказала она, конечно, совсем не так — но имела в виду именно это, просто не хотела его обидеть прямым отказом. И в конце концов… Она ведь была права — ну даже если он потомок Элайзы и Дориана, что с того? Ну проживет он… лет двести — это максимум, а ведь русалки могут дожить и до тысячи, и до двух. Взять хоть саму Алану — четырехсотлетняя русалка, она выглядела как девушка лет девятнадцати. Ее тело не старело, и она была прекрасной настолько, что у большинства видевших ее людей просто дыхание перехватывало. А тот ее друг — Канда? — он ведь явно ненамного младше (а может, он даже старше) нее. Он ведь тоже выглядел совсем юным, парнем даже младше Маны, если присмотреться. И все это… Тики просто не мог всего этого выносить. Именно поэтому сегодня утром он просто сбежал, позорно сбежал из каюты девушки, обработав ее раны и не став перевязывать — эта загадочная русалка должна была приплыть со дня на день, а ранам стоило подсохнуть, поэтому Алана отрицательно замотала головой, как только мужчина взялся за марлю, и просто попросила помочь ей удобно устроиться на животе. Микк и помог. Случайно задел ее грудь рукой — мягкую, теплую, как будто слишком тяжелую — и тут же вымученно улыбнулся, сделав вид, что ничего не произошло, и того, как покраснели щеки девушки, не заметил. А после — сбежал, оставив русалку наедине с Маной — слушать его рассказы про Поднебесную и народные сказки Империи. И теперь Тики сидел на рее и без особой задумчивости — даже скорее бездумно, наверное — смотрел на облизывающие борт Марианны морские волны, раз за разом проигрывая все происходящее с ним в голове. Он был влюблён, наверное. По-другому это назвать и не получалось. Мужчина хотел оберегать её, хотел целовать, обнимать, прижимать к себе и защищать от любого, кто посягнется на неё, кто посмеет притронуться к ней и обидеть. Он винил себя за то, что не спас, но одновременно с этим понимал, что именно поэтому в нём проснулась щемящая ласка и жалость к лишившейся чуть ли не всего Алане. Так можно ли было назвать это чувство влюблённостью? Можно ли было назвать то, что ему хочется приласкать её и успокоить, любовью? Возможно, желание целовать — это просто… обычный порыв, когда видишь прекрасную девушку, а на самом деле нет в нём ничего такого, что могло бы означать именно те самые чувства, что так часто и тщательно расписывались поэтами. Наверное, рыжий ученик Историка Дик мог ему объяснить. Дик знал кучу самых разных вещей и побывал в массе разных стран за свою явно длинную жизнь (говорили, он, как и его дед, был благословлён слезами императрицы Элайзы, но Микк никогда с ним об этом не заговаривал). Наверное, уж этот-то парень мог ему рассказать, можно ли вообще влюбиться в сирену. …хотя он скорее, растянув губы в хитрой улыбке, выдал бы нечто вроде: «Кто-то вроде тебя вполне мог умудриться». Тики тяжело вздохнул, ощущая ужасное раздражение на всё вокруг, и спрыгнул на палубу, запуская в паруса ещё больше ветра — необходимо было как можно скорее добраться до границы Поднебесной и показать Алану императору. И покончить, дракон все сожги, со всем этим. Потому что он был (не самым) обычным человеком, а она — великолепной русалкой, чьей воле повиновался сам океан. Как между ними вообще могло вспыхнуть что-то такое? Это было невозможно, уверял себя Микк, но с каждой новой минутой всё больше понимал, что желал не отпускать эту девушку, не желал с ней расставаться, не желал покидать её. Он был влюблен, стоило это признать. Это, честно говоря, было ему понятно и без шуточек Дика. И еще — стоило понадеяться, пожалуй, что эта влюбленность пройдет и не перерастет в любовь. Любовь была ответственностью для Тики, чем-то увесистым и не столько прекрасным, сколько… связывающим по рукам и ногам. Любовь — это оковы, всегда думал Тики. А влюбленность — это же ветер, свободный ветер. Вот и сейчас мужчина надеялся лишь на то, что чувства его к Алане будут ветром. Порывистым и свободным, легким как шепот в лиственной кроне, сладким как аромат свежего теплого хлеба, нежным — как лепесток незабудки. Ведь ветер — он ласковый и непостоянный, сегодня он вьется вокруг тебя, а завтра — он лишь в твоих воспоминаниях, и только ты сам уже будешь закручивать вихрь, чтобы корабль плыл дальше, не останавливаясь и не садясь на мель. Ветер не будет сковывать, заставлять оставаться на месте или же сбавлять скорость. Тики не любил оставаться на месте. Он исследовал уже все южные моря и страны, не говоря о родной Поднебесной, которую знал как свои пять пальцев, и хотел податься навстречу неизведанным северным народам. Учить их языки, танцевать под их музыку, постигать их культуру и учить их чему-то своему. Он жаждал делиться собой, передавать свои мысли — те, которые считал дельными и полезными для других. И любовь… любовь его в этом только затормозит. А потому Тики просто сдержится — чтобы влюблённость не расцвела в полную силу, и чтобы не оскорблять своими ветреными чувствами Алану, которая так трогательно жалась к нему вчера, которой явно не нужен быстротечный человек, которая уже обещана другому. А он никогда не зарился на чужое. А потому и сейчас не будет — просто одарит девушку своей заботой и лаской, потому что по-другому вести себя с ней не получалось. Потому что Алана напоминала чем-то потерянного и одинокого котёнка, только-только раскрывшего глаза. — Тики! — крикнул Неа, выхватывая его их собственных размышлений, и мужчина нахмуренно обернулся к нему. — У нас… гости, — неуверенно скривился он, медленно поднимая плечи, и Микк недоуменно приподнял бровь, как вдруг позади брата из-за угла вышли два незнакомых человека: мужчина с русалкой на руках. Мужчина был в броне, а русалка — в жемчуге. Причем, русалка — именно русалка, она почему-то не обернулась — озиралась вокруг с неприкрытым страхом, почти паникой, а вот мужчина (тритон?) вел себя вполне уверенно и даже, что удивительно, весьма благожелательно. Увидев Тики, тритон (точно тритон, уж очень он бережно прижимал русалку к себе — а та, если в жемчуге, явно была его женой) приветственно кивнул ему и произнес:  — Я Мари, управитель одной из провинций морского царства, — голос у него был сочный, мягкий, успокаивающий. Как будто он заранее знал, что нужно делать. — Мы с Мирандой, моей женой, пришли к Алане. Она ведь здесь? Микк прищурился, задумчиво окидывая Мари взглядом, и коротко кивнул в ответ.  — Я Тики, — представился он, — капитан этого корабля. Алана у себя в каюте. Она… — тут мужчина глубоко вздохнул, прикусив губу, и тряхнул головой, не уверенный в том, будет ли это правильно — если об этом им скажет он. — В общем, сами увидите. Мари улыбнулся ему — ширококостный, крепко сбитый, с низким лбом — как-то даже ободряюще, словно и о том, чего Микк не решился сказать, уже знал, и они проследовали в трюм. Алана валялась в постели завернутая в тонкое цветное покрывало и мечтательно улыбалась, прикрыв глаза и устроив на сложенных руках подбородок. Мана явно рассказывал ей что-то интересное, когда их прервали, потому что и сам улыбался, однако… Визит еще парочки обитателей подводного мира — это ведь куда важнее очередной сказки, правда? И — занимательнее, чего уж греха таить. Миранда обрадованно и облегчённо ахнула, порываясь спрыгнуть с рук тритона, но тот с благожелательной улыбкой перехватил её крепче, когда женщина (она на вид была явно старше Аланы) чуть не упала на пол, и, погладив по хвосту рядом с длинным острым плавником, приветственно шагнул к кровати. — Рад видеть тебя живой, зубатка, — мягко проговорил он, и Тики заметил, как дёрнулась Алана, оборачиваясь к ним с радостью на лице. — Мари! Миранда! — счастливо вскрикнула она и тут же замерла, напряжённо всматриваясь в перебравшуюся на кровать черноволосую русалку, не осмеливающуюся обнять её: так и застыла с протянутыми руками, словно заподозрила что-то ужасное. — Ох, я не должна была звать вас, — обратилась Алана к Мари и поклонилась, в каком-то странном жесте переплетя пальцы. — Я поздравляю вас, — широко улыбнулась она с такой мягкостью во взгляде, с такой лаской, что Тики затаил дыхание. О чём они говорили? — Надеюсь, роды не будут слишком тяжелыми, — и заговорила с насупившейся Мирандой уже на русалочьем. Женщина, как только к ней обратились на ее родном языке, тут же расцвела и закивала головой — и все-таки бросилась Алане на шею, стоило только той виновато прикусить губу и негромко произнести что-то. Язык (Тики давно заметил это, но обратил внимание только сейчас — когда говорили двое) русалок был как шипение тающей морской пены. Или — как шипение змей. И в этом шипении мужчина с легкостью, однако, угадывал слова, просто состоящие из согласных, наверное, в большинстве своем букв. Мана восхищенно уставился на переговаривающихся русалок и отложил книгу, даже как будто подаваясь вперед. И — Мари легко ему улыбнулся.  — Наш язык достаточно просто выучить, — произнес он (слова у него выходили как будто с каким-то усилием — а может, он просто сначала думал, прежде чем сказать что-то) почти без акцента — только разве что шипел самую малость, однако в этом не таилось явно никакой угрозы. — Вы можете попросить зубатку об этом — она не откажет. Наш народ очень трепетно относится к тем, кто хочет постичь нашу культуру, а не истребить ее.  — Это… приятно слышать, — враз охрипшим голосом отозвался Мана, вперив сияющий взгляд в тритона и про свою книгу (как и про девушек, впрочем) явно окончательно забыл. Еще бы — четыре представителя морского царства за один жалкий месяц — учитывая, что русалок в Империи официально никто не видел уже пятьдесят лет. — Имперцы чтят русалок как божеств. Тритон в ответ кивнул — медленно-медленно, так неспешно и безмятежно, что напомнил чем-то неповоротливого медведя или очень большую рыбину — и обратился уже к Алане, сияющей и радостной от этой новости о беременности подруги: — Что случилось, зубатка? Девушка скривилась в ответ, заставив Тики недоуменно нахмуриться, и недовольно буркнула: — Зачем спрашивать о том, что и так знаешь? — Ну должен же я услышать это из твоих уст, непоседа, — спокойно хохотнул Мари, погладив Алану по руке. — Ты молодец, что наконец сбежала оттуда. Девушка отстранённо хмыкнула, отведя взгляд, и зябко повела плечами, запахиваясь в покрывало. — Как там отец? — безразлично поинтересовалась она, закусив губу. — Рвёт и мечет, — ответил Мари таким тоном, словно это было логично и общеизвестно. — Но дела идут намного хуже, чем ты можешь себе представить, — признался мужчина с тяжёлым вздохом, и, прикрыв глаза (и Тики только сейчас понял, что он слеп), покачал головой. Алана иронично хохотнула, однако ничего не сказав, и воззрилась на тритона так, словно ожидала продолжения, хотя, по сути, тот никак не мог её видеть. И каково же было удивление Микка, когда Мари заговорил в тот же момент, когда девушка кинула на него этот требовательный взгляд, словно и правда внемля её просьбе. — Линк прибыл в центральную провинцию, отец послал за тобой Сциллу и Харибду и сходит там с ума от паники и злости, — спокойно проговорил мужчина, и Алана, на мгновение замолчав и поджав губы, обречённо выдохнула. — Я не должна была сбегать.  — Нет, — качнул головой мужчина, — ты поступила правильно. Твой побег сдвинул все с мертвой точки, — он улыбнулся и присел на кровать рядом с ней. — Не отступайся от своей цели, зубатка, и от своих идеалов. Однако Алана, кажется, даже слушать его не стала. Она сокрушенно вздохнула и потерла лицо ладонями. — Он точно сначала меня выпорет и только потом примется успокаивать, — буркнула она недовольно себе под нос. — И на этот раз точно определит меня в ледяные крепости… Лицо Мари — спокойного и явно очень… основательно тритона в один миг стало очень лукавым. Тики даже поразился. Однако мужчина назидательно цыкнул языком и покачал головой. — Нет, — веско произнес он, — если ты доберешься до императорской столицы раньше, чем он доберется до вас. Алана смерила его ироничным взглядом и недовольно скривила губы, снова напомнив Микку капризную девчонку (впрочем, только на миг — наверное, так она делала всегда, когда сердилась, но не могла показать своей злости). — Ты думаешь, что мы успеем сбежать от отца, если он уже послал за нами Сциллу и Харибду? — с нескрываемым, однако, сомнением в голосе выдала она. И, что удивительно, Мари кивнул. — Если мы уведём их, то успеете, — согласился мужчина с ней, и Мана тут же подхватился с места.  — Но постойте! Ваша жена… — тут он запунцовел, — в положении, может, не стоит так… И тут Алана его перебила, отчаянно замотал головой — и тоже высказавшись в пользу беременной русалки. -…я против, — уже откровенно сердито заявила она. — Это опасно. Мари, у тебя ребёнок растёт, а ты хочешь помочь сбежавшей от отца идиотке! И это было сказано с такой горечью, с таким протестом и волнением, что Тики наконец осознал, как важна была для Аланы семья. Он и раньше, конечно, понимал это: когда девушка жалась к нему и с рыданиями рассказывала про сестёр и братьев, когда смотрела на волны с тоской во взгляде, — но сейчас это вдруг так чётко встало в голове, будто кто-то снял в его глаз мутную пелену. — Я хочу помочь дорогому другу, — размеренно возразил Мари, выглядя при этом так, словно такие вот ссоры происходили у них очень часто. — И Мира — тоже. Алана разозлённо всплеснула руками, и вода в аквариуме забурлила, будто норовя вырваться наружу. — Но ведь… — начала девушка, но тритон осторожно обвил её ладони своими большими пальцами, заставляя замолчать и обиженно насупиться. — Прежде я знал, что ты сбежишь, но не сказал твоему отцу, — признался Мари с лёгкой улыбкой, и девушка ошеломлённо вскинула на него взгляд. — Я ужасно волновался, что ты способна сбежать лишь из-за своего эгоистичного желания, лишь из-за того, что была заперта в бухте на долгие века, — проникновенно заговорил он, словно бы баюкая своим мерным голосом всех, кто находился здесь, и лукаво сощурился, не теряя, однако, серьёзности. — Так почему ты сбежала? Алана вздрогнула, метнув мимолётный взгляд на замершего у стены Тики, и облизнула губы, потерянно уставившись в слепые глаза тритона. И — горько улыбнулась с усталым длинным вздохом. — Я боялась, что, когда освобожусь, никого не останется, — тихо хохотнула девушка, пожав плечами в каком-то неуверенном жесте, и Мари степенно кивнул. А Тики… а Тики, кажется, почувствовал, как обнять её хочется теперь нестерпимо. Как его ветер — лёгкий и свободный — становится чем-то большим. — И теперь я знаю, что сделал правильно. Что выбрал правильную сторону, понимаешь? — убедительно улыбнулся он, словно бы вселяя в русалку уверенность, но Алана сжала губы в тонкую полоску и мотнула головой. — Ты подверг себя опасности, — зло выплюнула она, обычно, всегда ласковая и даже блаженная, что наблюдать за ней такой рассерженной было даже удивительно. — А теперь ещё и Миранду с ребёнком в этот котёл тащишь. Ты хоть представляешь, как я себя буду ненавидеть, если с вами что-нибудь случится? — гневно зашипела Алана, шумно выдохнув. — Как эта сторона может быть вообще правильной? Как что-то может быть правильным, если ничего неизвестно?  — Это тебе неизвестно, — лукаво прищурился на нее слепыми светло-голубыми глазами тритон — так, словно видел. — А я теперь знаю все, — тонко улыбнулся он. И — хохотнул: — Но тебе — не скажу. Алана как-то сразу сникла и опустила плечи, словно смирилась с поступками и словами друга. Только скривила губы как-то почти отчаянно, будто в последней попытке переубедить его.  — Но я ведь ослушалась отца и покинула защищенное убежище, Мари… -…в стремлении найти что-то большее, — только и кивнул в ответ мужчина, подтверждая ее слова, но иначе — на свой лад. — И ты найдешь, — вновь подарил ей ободряющую улыбку он. И — проницательно добавил: — Ты уже нашла. Алана, что удивительно, залилась краской и вжала голову в плечи.  — И все-то ты знаешь, — буркнула она, и Микк удивленно вскинул брови. Удивительно, что девушка так реагирует на то, что Мари знает… о семье, должно быть? Правда, откуда он знает, вот что интересно. В Империи провидцев было по пальцам перечесть можно, и все они не особенно афишировали свое существование, по большей части скрываясь под личинами знахарей, от которых только и можно добиться было рассказа о том, где какая трава растет и как нужно ее использовать. И, в общем-то, Тики мог понять их. Поднебесная — плодородная, красивая страна, как будто вышедшая из книжки со сказками — иногда казалась мужчине прекрасным сном. Особенно после возвращения из плавания, на самом деле. Но и в Империи было много охочих до наживы — не настолько жестоких, правда, как в других странах. Русалок чтили — и то хорошо, чего уж тут. Но, возвращаясь к опасающимся за себя провидцам… Их не похищали, разумеется, никуда — такие варварства давно канули в века — но частенько буквально осаждали с вопросами о том, что будет в будущем. И провидец (или оракул, кому как удобнее), знающий только о будущем тех людей, чьи поступки могут как-то значительно повлиять на историю Поднебесной — или всего мира — не знали, как им и спасаться от твердолобых идиотов, не верящих простому и честному «не знаю». Неужели это значило, что Мари был провидцем? Интересно, подумал Тики, а как к оракулам относились в морском народе? — Ну конечно, зубатка, — благодушно хохотнул тритон, мягко погладив Алану по оголившемуся плечу, и нарочито горестно вздохнул, заставив девушку и молчавшую до этого Миранду обеспокоенно воззриться на него. — Не ты ли всё детство просила меня рассказать о твоём будущем? Иногда мне казалось, что ты меня даже в пасти у касатки найдёшь, — глухо рассмеялся он, напоминая чем-то уханье совы, и ласково потёрся носом о шею своей жены, трепетно прижавшейся к нему и что-то шепнувшей, на что мужчина понятливо кивнул и, мягко проведя пальцами рядом с чёрными плавниками, встал с кровати. — Оставим вас, чтобы не мешать лечению. Миранда мягко улыбнулась ему и наклонила голову, что-то негромко произнеся на русалочьем. Мари коротко засмеялся и подмигнул ей, ответив что-то как будто успокаивающее, а потом бросил на Тики выжидающий взгляд светло-голубых глаз. Снова — как будто видел его, а не был слепым. Как это вообще возможно?.. Микк кивнул вставшему со своего места Мане, и они все вышли из каюты Аланы в коридор, молча поднимаясь на палубу.  — Беременными русалки показываются обычно только своим мужьям и близким подругам, — вдруг произнес тритон, когда они направились к лавке у корабельного борта, и Мана ушел делиться впечатлениями со своим близнецом, обычно на русалочьи посиделки не вхожим, но не особо по этому поводу огорчающимся. С Изу мужчине явно нравилось возиться больше, да и к Мане он захаживал… очень часто. Тики даже подозревал, что братца уже и подпинывать вперед не потребуется. Мужчина замер на месте, резко обернувшись к спутнику всем корпусом, но Мари лишь тонко улыбнулся и чуть наклонил голову, словно подтверждая, что действительно только что произнес прозвучавшие всей парой секунд ранее слова. У Микка пересохло в горле от такой откровенности и открытости. Он глубоко вдохнул — и длинно выдохнул, на выдохе глубоко кланяясь и с чувством произнося:  — Это… великая честь и безумно лестное доверие.  — Друзья Аланы — мои друзья, — мягко отозвался Мари и улыбнулся, легко поклонившись Тики в ответ. — Тем более что ты прекрасный супруг, Тики. Я рад, что все обернулось так, — медленно и очень вдумчиво, словно подбирал слова (хотя, как видно, на самом деле просто так неторопливо говорил), произнес он. Микк замер, непонимающе воззрившись на мужчину, и неловко сглотнул, облизнувшись. — Но я не женат, — ощущая себя в не своей тарелке, признался Тики и недоуменно нахмурился, когда Мари хитро сощурил глаза, переведя лукавый слепой взгляд на море. — Это пока, — неоднозначно отозвался тритон, хохотнув так, словно услышал (или увидел) что-то смешное, и посмотрел на непонимающего мужчину с мягким прищуром. — И отец ты замечательный. Твои дети — очень сильные повелители, — одобрительно закивал он, в каком-то слишком комичном жесте погладив пальцами подбородок. И тут Тики уже вообще потерял нить разговора. Нет, конечно, он понимал, что Мари сказал ему что-то про семью, кажется, даже про будущую. Что он женится, что у него будут детишки, что, получается, он забудет Алану, и эта влюблённость испарится лёгким ветерком, так и не расцветя в полноценное чувство. И, честно говоря, это было хорошо. Да только вот что-то защемило в груди от осознания. Хотя, с другой стороны, что может быть лучше влюблённости в русалку — в прекрасную, великолепную и недосягаемую морскую деву? Тики был уверен, что это хорошо: хорошо, что всё кончится вот так. Что они разойдутся, что он будет вспоминать о ней как о мечте и, наверное, хорошем друге, доставит её в целости и сохранности домой, а если придётся просить прощения у отца девушки и отвечать за свои поступки — то именно так и сделает. Микк сделает всё, чтобы окутать её заботой и защитой — до того самого момента, пока она сама не покинет их; пока этот загадочный жених не заберёт её. Да и, вот драконище, какой жених вообще посмеет оставить свою невесту одну и запертой в бухте?! Тики встряхнул головой, попытавшись успокоиться, и кивнул. — Так значит, вы — оракул? — поинтересовался он, и Мари степенно кивнул. — Единственный из ныне живущих в море, — подтвердил тритон. — Остальных убили ещё в начале войны.  — И вы, зная, что вас могут убить, все равно пришли сюда? — ошеломленно выдохнул Микк. Мари присел на лавку, и мужчина устроился рядом с ним, вытянув ноги. Они помолчали, пока тритон словно бы собирался с мыслями (как странно, они были толком и не знакомы, а Мари отвечал ему очень честно), и наконец, разговор загорелся снова.  — Меня не могли убить, — убежденно произнес Мари и снова посмотрел невидящими глазами на Тики. Или — в Тики. — Когда мы шли сюда, я знал, что на корабле нас встретят радушно. А теперь, — улыбнулся он, — я знаю, что моя подруга сбежала не зря, и благодаря ее поступку война закончится. Тики прикусил губу, думая о том, какой вопрос будет уместнее теперь задать и что вообще сказать по этому поводу. Потому что… он был не из тех, кто хочет узнать свое будущее, даже если рядом есть оракул. Скажет — ну хорошо. Не скажет — тоже хорошо. Чего донимать человека всякими пустяками? Подумаешь, судьба. Она ведь изменчива, и ты сам ее строишь. И зависит она от твоих собственных действий настолько же, насколько зависит и от действий других людей, касающихся или же не касающихся тебя каким-либо образом. Именно в это Микк всегда верил безоговорочно, а потому…  — Скажите… — он помедлил, но все же выдохнул: — Как вы видите это? Как вы можете сказать о чем-либо наверняка? Ведь все зависит от людей, которые и движут судьбу, разве нет? Мари, однако, только усмехнулся — как-то почти уважительно — и кивнул.  — Толковый ты парень, — заметил он одобрительно, — прав был Канда. Жаль, что он не провидец… Все верно, — они снова столкнулись взглядами, и Тики вновь пробрала дрожь от спокойствия в светло-голубых невидящих глазах. — Люди движут судьбу, и все зависит от них. Но ведь и оракул видит будущее не просто так. Я знаю, какие действия к какому исходу могут привести, — так же веско, как до этого говорил о своей правоте с Аланой, произнес тритон, — и знаю, что должен сказать и сделать, чтобы привести тех, кто стали героями моих видений, к лучшему будущему. Микк наблюдал за ним затаив дыхание — настолько потрясающим был тритон в своей уверенности и непоколебимости, в своих спокойствии и размеренности. Совершенно не похож на того длинноволосого Канду, грубого и хмурого, но необычайно заботящегося об Алане — словно о родной сестре. Тики обескураженно выдохнул с коротким смешком и почесал макушку. — То есть вы видите что-то очень важное, да? Вы же видели Алану и то, что она сбежит, и… — забормотал мужчина, не в силах собраться с мыслями, потому что это было так удивительно, так великолепно и необычно, и Мари в ответ серьёзно кивнул. — Да, моим первым видением было начало войны, — спокойно поделился он, и Тики вздрогнул. — Я видел Алану, перепачканную с головы до кончика хвоста в крови, и то, как она убила нескольких людей, преследующих её, — тихо поговорил тритон, прикрыв глаза, и грустная улыбка тронула его губы. — Тогда я ещё не понимал, что это значит, а когда понял, то было уже поздно. Микк неверяще уставился на него, больше поражённый другим. Алана кого-то убила? Мягкая, ласковая и нуждающаяся в защите, она кого-то убила? Сама? Мари же понятливо кивнул, словно прекрасно понял причину его метаний, и вдумчиво перевёл взгляд на него. — Лунноволосых русалок сторонятся, потому что считают убийцами. Но правда в том, что они намного жёстче и, я бы сказал, более жестоки, чем остальные. У нашего народа существует легенда, что именно лунноволосые русалки способны заклинать кровь, потому что при рождении напились ею сполна, — Мари опустил голову набок с глубоким вздохом. — Что способны управлять чужой кровью, потому что она им не противна. И в моём видении Алана убила их, потому что была уже на грани безумия, — печально поджал он плечи, и Тики поражённо прирос к палубе, не зная, что сказать.  — Но разве… разве тритоны не способны заклинать кровь? — выдохнул Микк наконец, боясь даже подумать о том, сколько же Алан пришлось пережить. И какой она была на самом деле. Ведь он был в нее влюблен, но явно совершенно ее не знал. — Ведь Алана говорила, что ее брат Рогз вынес ее, вытолкнул на улицу. Потоком крови. Мари тяжело вздохнул, потирая лицо руками в каком-то совершенно человеческом жесте, и кивнул.  — Все верно, — согласился он, — так и есть, и именно так Рогз и сделал. Но… даже тритоны не могут заклинать кровь внутри человека, понимаешь? Ведь кровь — это же вода. Но для тритонов существуют определенные условия — мы не можем заклясть воду в человеке, а значит, и кровью мы можем повелевать только если она пролилась. Тики замер, затаив дыхание, и нахмурился, вперивая в широкий лоб Мари задумчивый взгляд. Мысли в голове ворочались медленно, не поддаваясь ускорению. Словно сам Микк не желал понимать всего этого — хотя он желал на самом-то деле.  — А лунноволосые русалки могут, значит? — в итоге только и спросил он. И Мари кивнул, поощряя ход его раздумий.  — Да, — согласился он и замолчал на несколько секунд, будто снова подбирал слова. — Для них не существует этого ограничения, но… Суть в том, что впервые русалка с лунными волосами может сделать это только на грани срыва — на грани безумия. Потом — когда достигает наивысшей точки жестокости, понимаешь? Тогда Алана убила гонящихся за ней охотников, заставив кровь в их жилах закипеть, — тихо произнес мужчина, так и глядя по-прежнему словно в самую суть Тики и читая все его мысли.  — И сейчас она… — Мари качнул головой, будто заранее зная, какой вопрос Микк хочет ему задать, и мужчина поблагодарил его за то, что ему не придется произносить это вслух.  — Нет, Алана не способна на такое сейчас, — ответил он. — И больше никогда не будет способна, я подозреваю. Тики не сдержался и издал полный облегчения вздох — потому что слишком много иначе это было бы для одной девушки, сколько бы столетий ни отделяло ее от этой трагедии и сколько бы дней они ни провела, успокаивая свое ноющее сердце. Да и могла ли она успокоить себя в полном одиночестве? Запертая в бухте, окружённая потопленными кораблями, неизвестностью и неспособностью окунуться в открытое море? И сколько она вообще пробыла там? Могла ли Алана заживить свои кровоточащие раны на сердце, если рядом не было никого, кто мог бы её утешить? Постоянно не было, поправил себя Тики, вспоминая, что у неё есть друзья, искренне заботящиеся о девушке, любящие её и опекающие — и от этого стало чуточку легче, потому то мужчина понимал, что такое в одиночку не вынести. Лишь только закопать глубоко внутри себя, похоронить, спрятать, чтобы никогда не вспоминать, отстраниться от этого всеми силами, но в конце концов всё равно сойти с ума от боли и собственного уединения. Тики сейчас даже был счастлив, что нашёл Алану. Что она выплакалась ему, рассказала эту ужасную кровавую историю, явно никому не обмолвившись о ней до того момента. И это неимоверно льстило — и одновременно связывало, приковывало к ней. Это был словно древний магический ритуал, в ходе которого два человека обязаны были быть рядом, заботиться друг о друге, пока один из них не найдёт более подходящего защитника для второго. Пока сам Тики не отыщет этого человека — того, в чьи руки будет не страшно отдать Алану, такую нежную в своей беспомощности, такую искреннюю и одинокую, на самом деле. — Так что спасибо тебе за то, что оберегаешь её, — вдруг ворвался в его размышления голос Мари, и Микк оторопело уставился на него, не понимая, за что его благодарят. — Но это же из-за меня она в таком состоянии, — недовольно возразил мужчина, скривившись от отвращения к себе, от невозможности простить себя, да и, на самом деле, совершенно не желая этого делать. — Даже если и из-за тебя, это всё уже в прошлом, — степенно ответил Мари, и Тики удивлённо воззрился на него, отчего-то уверенный, что тритон должен был как-то разубедить его, как это постоянно делала сама Алана. — Сейчас ты единственный, кому она так сильно доверяет, потому что ты спас её. Даже если ты и виноват в случившемся, ты все равно спас её, и это главное, понимаешь? — проникновенно улыбнулся он, взглянув на ошеломлённого Микка.  — И вы готовы это принять? — тихо усмехнулся мужчина, чуть качнув головой и прикусив губу. Сам он — не мог. Однако Мари… кивнул.  — Увидеть ошибку и признать ее — это мудрость, — мягко произнес он, — а понять ошибку и исправить ее — это доблесть. Они оба замолчали и теперь просто смотрели на колышущиеся за бортом волны. Мари, наверное, думал о том, верно ли поступает, рассказывая Тики так много, а вот сам Тики так и сяк вертел его слова. Искал в них какую-то пробоину, прореху, что-то, за что можно зацепиться и уличить тритона в неистинности суждений. Прощение не могло быть таким простым. Это ведь Тики потревожил покой Аланы, забрал ее, увез — и подверг таким мучениям и такой опасности. И влюбился в нее, обещанную другому и явно совершенно не собирающуюся играть в его игрушки, пока это не надоест самому Тики. Хотя, по правде сказать, пусть слова Мари немного успокоили Микка и убедили в том, что его влюбленность — не более, чем переменчивый ветерок, что у него будет семья, что он будет хорошим отцом и мужем, мужчина все равно… сомневался. И — где-то глубоко внутри надеялся на то, что его женой станет русалка с серебряными волосами. Глупости оно все, конечно… Но правда была в том, что привязанность Тики к девушке усиливалась с каждой новой деталью из ее жизни, с каждым новым словом о ней, с каждым событием, которое сыграло ключевую роль в становлении ее личности. Ветер крепчал, и Микк чувствовал его усиление как никто другой, потому что этот ветер — он жил внутри него. — А как давно вы знакомы с Аланой? — поинтересовался он просто для того, чтобы заполнить ставшую неловкой (для него) тишину и сдунул упавшую на лицо чёрную прядь. — С рождения. Уже почти как пятьсот лет, — с ностальгией отозвался Мари, приятно улыбнувшись самыми уголками губ, и Тики потрясённо уставился на него. — Мы с ней — одни из старейших жителей морского народа, — продолжил тем временем тритон, — а потому оберегай её, — строго, но одновременно мягко закончил он, взглянув на Микка. — Конечно, — поспешно пробормотал мужчина, как-то особо не вникая в то, что пообещал, потому что все мысли сейчас по какой-то причине были заняты тем, что Алана оказалась старейшим существом. Как такая молодая и прекрасная девушка, от которой перехватывало дыхание и трепетало всё внутри, могла быть… старейшей? Мари же, словно видя его метания, задорно хохотнул. — Для русалок её вида четыреста лет — это начало жизни. Они в этом возрасте только вступают в брачный возраст, так что воспринимай, что ей где-то двадцать человеческих лет, — легко посоветовал тритон, однако Тики это не успокоило. Он выдохнул ошеломленно, рассеянно качая головой, и потер ладонями лицо, совершенно не представляя, как на это отреагировать. Теперь он казался себе еще меньше, еще незначительнее рядом с Аланой. Совершенно недостойным того, чтобы даже быть ее другом, не то что… тем, кем мог бы вообразить себя не так давно. — Такой… разрыв, — наконец выдавил он едва слышно — и абсолютно честно. — Она же наверняка столько всего знает… И я наверняка рядом с ней такой ребенок… — Дело не в возрасте, — ласково рассмеялся тритон, хлопнув его по плечу и лукаво прищурившись. Тики даже подумал, что он, наверное, его и впрямь видел, просто… в будущем. — Ручаюсь, ты видел больше. И это ты ее будешь учить, а не наоборот. В ответ на это Микк сокрушенно рассмеялся. Учить Алану? Чему?! Она знает языков вдвое или даже втрое больше, чем сам мужчина, владеющий только южными наречиями — потому что Империя сотрудничала худо-бедно только с южными странами. — Чему я могу ее научить? — безнадежно махнул рукой он. — Она знает в несколько раз больше, чем я! Мари вздохнул, не отводя взгляда от мягко вздымающихся за бортом корабля волн, и веско заметил: — Она не умеет писать и читать ни на одном языке, кроме родного. И танцевать не умеет. И пользоваться вилкой, — к чему он упомянул последнее, для Тики так и осталось неясным, но он выдал короткий смешок и запустил пятерню в волосы, пребывая в полнейшем раздрае. — Но… почему? — Алана прекрасно говорила на одном из северных наречий при нем. Как она могла не уметь читать и писать на языках, которые, казалось, знала в совершенстве, раз уж болтала на них так бегло? Это просто в голове не укладывалось. — Тики, — вдруг серьёзно обратился к нему Мари, — она была заперта в бухте последние четыреста лет без возможности даже выйти в открытое море. И о мире слышала лишь из рассказов, — с горестным вздохом, словно ужасно сожалел об этом, покачал тритон головой, и Тики просто окаменел в полнейшем шоке. Неужели она была так долго в одиночестве? Так долго, прямо после того, как убили её семью? Все эти четыре века, пока Микк не приплыл за ней? Неужели эта прекрасная, великолепная девушка провела столько лет в той бухте? Тики почувствовал, как внутри у него что-то разбухает. Как ветер захлёстывает его. Как море щемящей нежности затапливает его. — И она не слышала нашей музыки? — ошеломлённо выпалил он и заметил, как Мари одобрительно улыбнулся. — И не знает наших сказок? И даже не… — Она… — перебил её тритон, сразу же, однако, как-то замолчав, подбирая последующие слова, — она как дикарка, понимаешь? Наивная и очень добрая, на самом деле, какой бы грубой и жестокой уже ни успела вам показаться, — тут он задорно хохотнул, будто что-то вспомнив, и продолжил: — Сильная, с этим не поспорить, но ужасно нуждающаяся в защите. И эту защиту она нашла в тебе, — проникновенно выдохнул мужчина, дотронувшись пальцем груди Микка. — Поэтому просто будь рядом с ней. Всё решится само собой, — прикрыл он веки с таким одухотворённым, благостным видом, что Тики просто не посмел хоть как-то опровергнуть его слова. Может, все и правда решится само собой? Может, нужно просто подождать, не пытаясь как-то торопить события и менять что-то? И просто быть рядом независимо ни от чего? Микк медленно выдохнул и кивнул в знак согласия. В знак того, что принял и понял слова Мари, и тот благосклонно кивнул ему в ответ, вновь замолкая и больше ничего уже не говоря, спокойный и мудрый. Мужчина, прикусив изнутри щеку, окинул его задумчивым взглядом и снова переключился на море. Мари был основателен и тверд как скала, и это, пожалуй, лучше, чем Тики мог бы себе представить. Потому что выглядел и вел себя тритон так, словно знает, что произойдет в следующий момент, и что нужно сделать, чтобы это предотвратить. Впрочем, не подтвердил ли он это сам совсем недавно? Морские волны приподнялись, вспенились, словно ощериваясь на Марианну, вмиг ставшую похожей не на огромный галеон, а на маленькую лодчонку, тонущую в пучине, и Микк нахмурился. Только что было ведь все спокойно?.. Почему же сейчас вода вдруг потемнела, словно наполнилась чем-то изнутри, какой-то страшной тенью… Или же… пастью?.. Мари скривил вдруг в насмешливой улыбке губы — удивительно даже, Тики было решил, будто он не способен на такое откровенное насмешничество, почти превосходство над… чем-то. Или — не превосходство? Над чем — стало понятно сразу, как только из воды вынырнуло огромное чудовище, одним своим видом на какой-то момент буквально приморозившее Тики к палубе. В следующий момент мужчина вскинул руку, закручивая вихрь, а тритон — коротко хохотнул, вторя ему какой-то особой комбинацией пальцев, явно призванной отдать какой-то приказ вздыбившейся волне.  — Что-то долго они, — негромко поделился с Микком мужчина. — Даже и удивительно. Тики метнул на него ошеломлённый взгляд, готовый уже разразиться ругательствами и криками, да только в этот же момент одна из шести собачьих голов чудища метнулась к нему, заставляя его откинуть её порывом мощного ветра, а корабль закрутило, завертело, начало бить волнами, и матросы на палубе истошно завопили, разбегаясь в панике в разные стороны. Ну конечно, за всё время путешествия они боролись лишь со штормами, а тут вдруг по их души приперлись морские чудовища. Микк бы обязательно отметил всю иронию ситуации, если бы сейчас не отбивался от этих драконовых голов, кидающихся на него одна за другой, словно стремясь утащить вниз, в разверзнувшуюся под ними пучину, куда бушующий водоворот затягивал корабль. Тики остервенело отпрыгнул от борта, с раздражающей досадой наблюдая, как Марианна опасно наклоняется, норовя потерять добрую половину команды в этой драконовой бездне, и вскинул взгляд на чудище, чувствуя, как коленки позорно трясутся. Мари рядом всеми силами пытался удержать корабль на плаву, направлял волны так, чтобы они смогли вырваться из пасти пучины, но их затягивало и затягивало всё глубже и глубже. — А ты видишь, чем закончится эта стычка? — всё-таки нервно поинтересовался Тики, подскакивая к тритону, и метнул очередной порыв ветра, отгоняя собачью морду от группки матросов. Да где же драконы носят Неа?! Мари напряжённо закусил губу, словно раздумывая над ответом, и Микк понял, что этот ответ слышать ему не хочется. — Тебе начать с плачевных вариантов? — вежливо поинтересовался мужчина, круговыми движениями рук разворачивая корабль, и Тики ругнулся, бросаясь вперёд и отгоняя Сциллу (это точно была она: чудище, похожее на собаку, о котором со страхом и ужасом рассказывали престарелые моряки), уже раскрывшую несколько пастей, чтобы утащить Ларса с Герном и Бэна. — Лучше вообще не начинай! — крикнул он, понимая, что паника затапливает его с головой, и с мимолётным облегчением заметил, как на палубу выскочил ничего не понимающий Неа с таким ошеломлением на лице, что захотелось даже рассмеяться. Впрочем, облегчение сменилось негодованием почти сразу. И где был этот засранец, когда тут требуется обязательная помощь?! Старший Уолкер сотворил вихрь почти мгновенно, чисто на рефлексе — так, как всегда делал в стрессовых ситуациях, когда казалось, что не поможет уже ничто. Тики знал, что был сильнее брата, но так выпускать себя не умел, а потому только завидовал немного ему втихомолку. Неа умел сам становиться ветром, сплошной стихией, могучей и неотвратимой. Для этого нужно было уметь отпускать самого себя. Но от методов такого «отпускания», полагал с недавних пор Тики, душа могла почернеть. Однако брат не слишком помог им в данном случае, только что одним сильным движением смел в трюм ничего не понимающих и пребывающих просто в ужасе матросов, тут же бросаясь с вопросами к самому Тики. И как только время для них нашел — их же сейчас просто сожрут, мать твою…  — Кто это?! — голос Неа едва слышался в реве волн и ветра, породивших вокруг корабля самый настоящий шторм. — Что происходит вообще?! Откуда они взялись?!  — Это руки царя, — зычно отозвался Мари вместо оттолкнувшего от себя одну из собачьих голов Тики. — Сцилла и Харибда, они пришли сюда за Аланой. Микк опасно прищурился, чувствуя в один момент, как его просто-таки раздувает и этим порывом ветра откуда-то изнутри поднимает в воздух. Алану?.. Алану он им не отдаст! Никому не отдаст! Ни этим отвратительным тварям, ни самому морскому царю, ни… ни тому, кому русалка была обещана. Сожри их всех дракон, да если придётся, то Тики спрячет её ото всех! Чтобы никто не нашёл, никто не забрал, никто не причинил вреда! И будет он укутывать её заботой и лаской, будет любить и лелеять, оберегать и защищать не жалея сил. Тики почувствовал, как злоба, гнев или что-то такое же могучее поднимается с самых глубин его сущности, как его разрывает изнутри, как ветер забирается ему под кожу и бушует в груди, и метнулся вперёд, слитным движением вытаскивая саблю и вонзая её в одну из длинных шей Сциллы — собачья морда с налившимися алым зрачками воззрилась на него и громко зарычала, норовя откусить острыми зубами руку. — Какого дракона Алана вообще им нужна? — кричал Неа где-то позади, а Тики вслушивался в его вопли, надеясь наконец получить ответ, что же за русалку они приютили у себя, и отбивался от кидающейся на него Сциллы, явно решившей перебросить все свои головы лишь на одного человека. — Верховным жрицам запрещено покидать океан и выходить на сушу! — мрачно отозвался Мари, приказывая волнам поднять корабль, увести его как можно дальше от затягивающего на дно водоворота. Жрица?.. Жрица. Ну да, все русалки — жрицы. Тики вдохнул — глубоко и шумно — и хорошенько выдохнул. Так, что сдул Сциллу, отбросив ее немного от корабля. Ненадолго, впрочем, но и этих секунд хватило на то, чтобы, сотворив новый вихрь, начать лихорадочно соображать. Почему он думал исключительно об Алане, когда его собственной жизни угрожала опасность, Микк понимал, конечно. Влюбленность штукой была вообще привлекательной и пленительной, но опасной, однако… Жрица. Мужчина встал с Неа спиной к спине и выпустил из ладони новый поток ледяного ветра, чувствуя, что в этой бешеной гонке с чудовищами, которым был явно не ровней, начинает медленно, но верно выдыхаться. Алана была верховной жрицей. Но разве верховными жрицами называют не морских царевен? И если Мари назвал ее так, то она… дочь морского царя?.. Тики основательно затрясло. От напряжения — и от злости. На нее — и на самого себя. Сциллу закрутило, зашвырнуло на несколько километров прочь, и брат уважительно хохотнул, вот только на свой успех Микк совершенно не обратил внимания. Все его мысли занимала Алана — русалка, у которой непонятно что в голове, которая ничего ему не сказала, и словом себя не выдала даже в самый откровенный момент. Которая была царевной. Не значило ли это, что мужчине ждать от нее взаимности просто нечего? Возможно, не будь она царской дочкой, у него и был бы какой-то шанс, но теперь… Ведь у морского народа другие законы, они живут иначе и в этом нет ничего дурного — и ничего хорошего. И… Самое гадкое было в том, что Алана им не сказала. Потому что если сказала бы — Тики сразу смог бы настроить себя на рабочий лад. Царевна — отлично, руками не трогать. Старший Уолкер толкнул его локтем в бок и заорал что-то. Кажется, про то, что еще немного — и его сожрут. И прав был, пожалуй, потому что Микк отгонял огромные собачьи головы от корабля все больше на автомате, и как не попался на зуб Сцилле — еще непонятно. Ветер и море, их русалка оказалась царевной. Последней морской царевной, потому что всех остальных убили ещё с четыре века назад. Тогда становилось понятно, почему океан так бушевал всё это время! Они буквально крали последнюю наследницу морского престола из-под носа царя! Тики в гневе сжал челюсти, не понимая, на кого в нём злости больше — на саму Алану, промолчавшую о таком важном факте, или же на себя, что пошёл на поводу у Адама и отправился в это дурацкое путешествие. …из-за него пострадала морская царевна. Из-за него она лишилась возможности вернуться к океану и исправно исполнять свои обязанности. И это совершенно выбило из колеи, ещё глубже загнав в вину, словно в огромный котёл с кипящей жижей, из которой было невозможно выбраться. Тики глубоко вздохнул, чувствуя себя ужасно слабым, лишившимся всех сил в одно мгновение, и заметил, как Неа кинулся перед ним, отталкивая Сциллу порывами мощного ветра.  — Ты чего на месте стоишь, змеев сын, скользкое ничтожество?! — в бешенстве заорал он — и отвесил Микку хорошую пощечину, заставляя прийти в себя. — Тебя же чуть не сожрали только сейчас! Тики дернулся от удара, заторможенно ощущая, как загорелась щека, и… И замер, завороженный. Потому что Сцилла, чья огромная собачья голова уже нависла над ним жуткой тенью, ощетинилась и остановилась, словно бы замороженная чистым высоким пением.  — Алана! — Мари сердито громыхнул доспехами и шагнул было Тики за спину — туда, где располагался спуск в трюм — но тоже замер, будто бывший просто не в силах и с места сдвинуться. Будто своим пением Алана замораживала не только Сциллу, но и всех, кто находился на Марианне. Микк нашел в себе силы (с неимоверным сопротивлением — как если бы его внезапно облили жидким камнем) повернуть голову — и увидел, как Алана, поддерживаемая морской волной, действительно похожая на царевну и сияющая серебряной чешуей, застыла на палубе. Собачьи морды склонились перед ней, обрушившись на палубу все как одна и едва не проломившие пол, и замерли. Тики заворожённо проследил её тонкую бледную фигуру, всё также покрытую синяками и укусами, отчего гнев и вина забурлили в нём подобно вулкану, и остановился взглядом на серебряном хвосте, когда-то с пышными парусообразными плавниками, а сейчас — с двумя бугрящимися длинными ранами по бокам. Алана продолжала петь, и столько было в ней напряжения, столько было в ней чего-то необъяснимого, тревожного и болезненного, что мужчина хотел обнять её и успокоить, прижать к себе, как несколько дней назад, погладить и расслабить, освободить от каких-то своих мрачных мыслей. Вдруг собачьи головы скрутились, словно бы вобрались сами в себя, а само чудище стало стремительно уменьшаться (Тики заметил, что нижняя часть тела у Сциллы напоминало чем-то угря), и на палубе прямо перед русалкой в глубоком поклоне склонилась невообразимой красы девушка с длинными каштановыми волосами, вся покрытая чёрной чешуёй, похожей на змеиную. Она не шевельнулась даже тогда, когда Алана, до этого с прикрытыми веками, одарила её необычайно злым и ненавидящим взглядом — только крупно вздрогнула словно в страхе, но не двинулась с места. Русалка пела, и её чарующему голосу подчинялись все: и моряки, и Мари, и Неа с Тики, и само море. Потому что ощерившиеся на Марианну волны успокоились, а пугающая бездна скрылась под просветлевшей гладью. И через борт перевалилась, видимо, и Харибда — существо с длинным хвостом, отдалённо похожее на человека, всё тёмное, непропорционально кривое и одновременное плавное, словно падающие штормовые волны, с пенящимися прядями и большими влажными глазами. Харибда, по рассказам старых моряков, была самим водоворотом — буквально засасывала корабли в свою пасть, подчиняясь любому приказу морского царя и ни на мгновенье не отступая от своей службы ему. Так произошло и сейчас — только увидев Алану, поющую и прекрасную, опасную и разъяренную, похожую на морскую богиню до дрожи в пальцах, она слабо потянулась к ней чем-то напоминающей щупальце рукой и залопотала что-то на русалочьем языке почти умоляюще. Однако жалости русалка не знала — взмахнула рукой, и тут же потоком воды Харибду отшвырнуло к борту, ударив скользкой спиной о дерево. Сцилла дернулась так, словно о борт приложили ее саму, вскинулась — и зачастила, прижимая руки к обнаженной, как и у всех русалок, груди что-то непонятное — на родном языке, в котором Тики почти ни слова не понимал. Однако… Сцилла словно бы просила за уродливое существо, лежащее без движения. Бессмертное, по байкам тех же стариков, которые Микк любил слушать в детстве, и наверняка до ужаса несчастное в собственном же бессмертном уродстве.  — Она просит не причинять боль сестре, — тихо объяснил мужчине остановившийся рядом Мари. — И хочет вернуть домой ее высочество, потому что отец гневается и боится.  — А что же отвечает сама госпожа верховная жрица? — обида жгла, но Тики старался ее задавить на корню — потому что Алана, будучи раненой и совершенно убитой собственным состоянием, пришла спасти их и ради этого даже срастила хвост, хотя и ног лишний раз показывать желанием далеко не горела, считая их уродливыми и ужасными. — Просит передать папеньке, что не собирается возвращаться в бухту, где просидела четыреста лет, потому что давно пора разрешить конфликт между морским народом и людьми с суши, — покладисто отозвался тритон — и тяжело похлопал его по плечу, словно бы призывал так успокоиться и не злиться. — Она хочет увидеть свою семью, Тики. Мужчину словно током пронзило — столько боли было в этих словах, на самом деле, столько одиночества и горя, но лицо Аланы было бесстрастно и полно даже какого-то непередаваемого гнева, какой-то ненависти и злости, отчего было слишком удивительно наблюдать за ней: такой неизвестной и невообразимо прекрасной, воплощением океана во всей его красе. Сцилла залопотала ещё пуще прежнего, словно бы умоляя изо всех сил, но вдруг дёрнулась, переведя подозрительный и полный неприкрытой злости взгляд на Тики, и стремительно кинулась к нему, в мгновение ока отращивая несколько голов. А Микк даже не успел среагировать — как и Мари, слишком поздно взметнувший ладони вверх — и уже подумал, что кончается для него всё как-то слишком печально, но чудище замерло буквально в нескольких десятках сантиметрах от него, будто парализованное и лишённое любого движения. Только алые зрачки заметались из стороны в сторону испуганно, в страхе и панике — словно бы даже с ужасом и глубочайшим смятением. Мари взволнованно вздохнул, воззрившись на Алану, и Тики перевёл ошеломлённый взгляд на неё. На тонкую и бледную, равнодушную и невероятно злую. С поднятой вверх ладонью и лихорадочно дрожащими пальцами. — Алана, успокойся! — взмолился тритон, и Микк даже удивился, когда понял, что именно на мольбу это и было похоже. Девушка словно бы его и не слышала — она глубоко вздохнула, и морские волны потянулись к кораблю, облизывая его борта и тонкими ручейками ползя по палубе, а Харибда с благоговейным трепетом и ужасом метнулась к сестре, но её тут же связало водяными оковами и подняло в воздух — совершенно беззащитную. Сциллу же одновременно с этим кинуло к противоположному борту и приковало к нему так крепко, что та не могла и дёрнуться — лишь смотрела на Алану в немом страхе. А Тики глядел на неё и видел лишь то, как она смотрит на него в ответ. С таким волнением в серых искрящихся глазах, с таким испугом, что хотелось броситься к ней и успокоить, сжать её дрожащие ладони и погладить по побледневшему лицу. Алана перевела неверящий взгляд на свои пальцы и спустя секунду скривила губы в ироничной горькой усмешке. И — бесстрастно обратилась к замершему Мари звенящим от хрустальной хрупкости голосом: — Мне нужен твой нож. Мужчина сжал в кулаки руки и дернулся назад, настороженный и сердитый.  — Нет, Алана. Без ножей, ладно? Уколи их шипом и будет, — вздохнул он вроде и примирительно, но как-то очень уж напряженно. И — отступил вдруг к Тики за спину, используя его, ошеломленного и еще словно какого-то окаменевшего, словно бы щит от сосредоточенно-хладнокровного взгляда девушки.  — Не будет, — сдвинув брови и будто разбив этой гримасой свою бесстрастность, почти прошипела в ответ русалка. — Дай мне нож, Мари, они должны получить по заслугам! — голос ее стал громче — как если бы Алана таила в себе целый океан ярости за… за что? За то, что ручная зверюшка ее отца едва не откусила голову Тики всего секунду назад? О, в самом Тики тоже таился теперь целый смерч. И мужчина совершенно не представлял, на что ему обрушить разрывающий его изнутри гнев и как это вообще сделать, потому что как бы ни силился — он не мог оторвать взгляда от ее лица — холодного, бескровного, безжалостного.  — Они получат свое, если ты их уколешь, лишив движения, и уплывешь отсюда подальше, — упрямо отозвался тритон — и вздохнул вдруг. — Ну неужели ты настолько…  — Она его чуть не убила! — все-таки сорвалась на какой-то почти истеричный возглас Алана. — Эта прихвостня, не шевельнувшая и плавником, когда я плыла по реке перемазанной в крови своих родных, чуть не откусила голову… — она зажмурилась и замотала головой, будто отгоняя от себя какое-то наваждение, справляясь с каким-то почти неконтролируемым порывом. — И теперь она просит тут за свою сестру, чуть не сожравшую весь корабль и нас всех вместе с ним! И ты думаешь, я прощу и отпущу просто так?!  — Но ведь она не может действовать без приказа царя, Алана, — предпринял новую попытку ее успокоить Мари (пока Тики стоял, так и стоял щитом между ними, не в силах что-либо сделать и как-нибудь остановить все это). Однако русалка (верховная жрица, морская царевна) требовательно протянула руку, почти задевая Микка ею, и вскинула подбородок.  — Мне нужен твой нож, Мари. Тики явственно услышал, как тритон горестно вздохнул, и неотрывно смотрел на бледное лицо девушки, такое каменно-мраморное, будто высеченное изо льда, но Алана даже не взглянула на него, будто избегая его глаз, словно могла увидеть в них что-то страшное, неприятное. — Это плохой план, — всё же вновь спокойно выдохнул Мари, пытаясь образумить глупую и решительно настроенную русалку, но явно понимая, что ничего у него выйдет, потому что в следующее же мгновение он протянул ей нож. — Зато действенный, — грубо отрезала Алана, на секунду скривившись, и отвернулась от них, однако оставшись на месте, и Тики заметил на её спине длинную полоску опухшей раны, к которой липли серебряные пряди, пачкаясь в крови, и это вызвало в нём столько злости, что тут же захотелось дать этой идиотке по башке! Ну зачем она вновь полезла?! Зачем вновь подвергает себя опасности? — Да и яда, оставшегося в моих ручных плавниках, недостаточно, Мари, — вдруг раздражённо проговорила Алана и обернулась к ним с горькой ироничной ухмылкой. — Возможно, тебе не видно, я понимаю, но мне нечем их травить. Тритон в ответ лишь сглотнул, легко вздрогнув, словно только сейчас вспомнил об этом, и девушка, вновь став спокойной и безразличной ко всему, провела ножом по ладони. Ее кровь была темнее человеческой, а еще — немного более вязкой, но интересовало Тики не это. И пугало — совсем другое. То, что Алана, коротко и резко приказав что-то Сцилле на русалочьем наречии (как видно, велела приблизиться), взмахнула здоровой рукой. Вода, словно повинующийся ей во всем слуга, всколыхнулась, побежала по палубе, принимая вид ладони, и подхватила Харибду, подтаскивая ее к ногам девушки. Алана отвесила Сцилле пощечину раненой ладонью и зло прищурилась, прижав руку к ее рту, что, как видно, означало нечто вроде: «Пей». С Харибдой все было немного иначе. К ней девушка даже наклоняться не стала — рвано мотнула головой, и Сцилла покорно опустилась на колени, как игрушка какая-то или как рабыня, и поделилась с сестрой кровью из своего рта, сама делая наконец глоток — как бы через силу, словно бы комок какой в горле сглатывала. Секунда — и она завалилась на Харибду, ослабевшая и испуганная, и затихла. И все море, казалось, совершенно затихло, погрузилось в полнейшее безмолвие, в полный штиль. Словно бы перед бурей. Когда Алана все-таки перевела взгляд на Тики, тому померещилось на секунду, что у нее вместо глаз — бездны. И в этих безднах все тонет — сами они, Марианна, море стекается в эту бездну, острова и дома ухают в ее темноту…  — Ты идиотка совсем?! Кто тебя просил это делать?! — мужчине показалось, голос раздался откуда-то будто со стороны. Он был странно знакомый, и Микк не сразу осознал, что принадлежит этот голос… ему самому. Алана взглянула него своими безднами, безжизненными, но полными ненависти и злости, и это, наверное, должно было испугать его, должно было успокоить и заставить отступить, но Тики лишь гневно выдохнул, широкими шагами направляясь к ней, и почувствовал, как в нём всё бушует и требует выхода, когда девушка безразлично сказала ему: — А ты хотел на морское дно? — А не доверяешь никому, кроме себя?! — взбеленился он. — Хотя о чём я?! Дикарке, проведшей четыре века в бухте, ни за что не понять, что вокруг есть люди, которые за неё волнуются! Идиотка, которая считает себя сильнее всех! У тебя есть мы, понимаешь?! Так доверься нам хоть немного! — Тики кричал и кричал, ощущая, как ветер в груди бушует, как внутри словно буря поднялась, и не понимая, что, на самом деле, это на море поднялась буря — буря его слишком сильных эмоций, сметающих всё на своём пути. Алана смотрела на него спокойно, и в её глазах-безднах было всепоглощающее ничего и одновременно всё — и злость, и гнев, и ненависть, и раздражение, и страх, и волнение, и это распаляло Микка ещё больше. Потому что она пыталась казаться ледяной и безразличной, хотя внутри у неё тоже всё, как видно, кипело, не находя выхода. — Но нет! Госпожа верховная жрица предпочитает разбираться со всем сама, потому что люди, получается, даже недостойны внимание такой венценосной особы! — выкрикнул он и на порыве эмоций вскинул руку, как вдруг Алана вскрикнула и отшатнулась, воззрившись на него с неприкрытым испугом в просветлевших серых глазах. И — ничего не метнулось в его сторону: ни водяное копьё, ни волна, ни тот же самый нож, которая девушка всё ещё держала в своей руке. Мужчина дернулся — потому что этот испуг в лице русалки пронзил его словно молнией — и в ужасе уставился на свою занесенную точно для удара ладонь, крупно дрожащую от напряжения. Ударить женщину. Ударить сирену. Ударить Алану. Да до чего он докатывается с этой драконовой влюбленностью, никому не нужной и не важной?! О чем он вообще тут думает, самонадеянный напыщенный идиот?! Что он о себе возомнил?! Тики замотал головой, грязно выругался, мешая несколько наречий сразу, и бросился прочь, просто не в силах видеть испуг в глазах девушки — в которую был влюблен и которую едва не ударил, — но и просить у нее прощения за несостоявшуюся пощечину — тоже не в силах. Ветер бушевал над Марианной, только чудом оставляя корабль нетронутым, и беспокоил море, заставляя волны непроизвольно подниматься, облизывая борта, и собирая в небе грязно-серые тучи. Микк вскочил на рею, чувствуя, как пружинит воздух у него под ногой, словно поддерживая своего повелителя, и забрался как можно выше, как можно дальше. Ближе к эпицентру разражающейся бури, чтобы направить (попробовать) бурное ветряное течение в паруса (на которые были похожи плавники Аланы, пока ей их не обрезали). Нужно было плыть как можно дальше отсюда, как можно быстрее достичь границы Империи и передать русалку Адаму — а там оба пусть поступают как знают.