Жемчужница

Алана не понимала, что случилось. Точнее, она совершенно не понимала, как получилось так, что Тики в мгновение ока стал ненавидеть её. Конечно, вряд ли он ненавидел её, но именно на это всё и было похоже для не слишком разбирающейся в человеческой психологии девушки. Потому что да, она проторчала все эти четыре века в бухте. Да, не могла довериться людям. Да, она была полнейшей идиоткой. Но, манта всех сожри, она доверилась именно ему! Поплыла с ним, желала подружиться с ним, показалась такой беспомощной и жалкой только ему! А Тики разозлился на неё. На то, что она была так ужасна? На то, что она была несостоявшейся ведьмой? На то, что она была такой безжалостной и ненавидящей? Когда её семью похитили четыре века назад, Сцилла и хвостом не пошевелила, чтобы спасти их. Она вообще не знала про это, развлекаясь с кем-то на другом конце океана, а Харибда как обычно топила охотничьи корабли в центральной провинции, отчего тоже не представляла, что именно в это время происходит трагедия. Энка молила океан о помощи. Молила спасти их. А советницы царя даже не расслышали этот зов, занятые своими делами. И, возможно, Алана жалела, что так ужасно поступила с Харибдой, обычно очень исполнительной и послушной, но вот Сцилла, посмевшая броситься на Тики, потому что «царевне не нужны люди», никакого прощения не заслуживала! И это пугало саму девушку — эта ненависть, эта злоба, этот гнев, накатившие на неё огромнейшей волной, когда одна из зубастых пастей оказалась рядом с Микком, потому что в ней не было таких сильных эмоций даже тогда, когда Шан и Роц отрезали ей плавники. Потому что Тики ей… дороже плавников оказался? Вообще-то ответ был донельзя очевиден, но Алана боялась это признать. Потому что тогда заклясть кровь и отравить их ею — она не смогла. Зато в случае со Сциллой и Харибдой, пошедшими в беспокойном сне на морское дно (ибо даже ядом царской четы не убить бессмертных), это получилось у нее удивительно просто, почти естественно. И вообще-то по сути должно было Тики именно испугать. Неа вот испугало… Но Тики, он разозлился, взъярился, выругал ее как девчонку — и едва не ударил. Алана так испугалась тогда, что он ее ударит — в состоянии какого-то словно беспамятства, неконтролируемой ярости, да — ударит. Пусть даже не осознавая этого. Но Тики замер, остановился, поняв, должно быть, для чего занес руку — и взбесился еще сильнее. Теперь — уже на себя. И ушел. И девушка боялась его искать. Даже звать — боялась, хотя знала теперь, что он ее везде на корабле услышит, даже если она будет шепотом произносить его имя. Алана сжалась, свернулась клубком в постели, чувствуя, как перевязанная сутками ранее еще Мирандой рана на спине неприятно натягивается, и уткнулась носом в подушку, силясь не разреветься. Подруга была беременна, а потому не могла использовать свои способности полностью, однако она очень постаралась над ней поработать, и благодаря ее слезам — сострадательным, честным, теплым — Алана почти уже не ощущала боли, и раны теперь не гноились. Однако перевязывать их все равно стоило — вдруг попадет инфекция. А перевязывал ее только Тики. Которого девушка не видела почти сутки. Конечно, Алана могла бы его позвать. Они уже приближались к границе Поднебесной, а потому можно было заговорить о том, когда они сойдут на сушу, однако… девушке казалось недостойным использование подобных отговорок просто ради того, чтобы увидеть мужчину. Именно поэтому она и сидела безвылазно в своей каюте, боясь из нее даже нос высунуть. Мана к ней тоже не заходил — Алана подозревала, что это Неа запретил ему наведываться к безумной русалке, способной управлять чужой кровью. И ей было так обидно! Она не сдержалась, не успокоилась, не смогла затолкать свой гнев куда поглубже — наоборот, повелась и воспользовалась, на мгновение даже насладившись своими могуществом и силой! И в эту секунду столько трепещущего превосходства было в ней, столько пылающей жажды, что именно тогда Алана и поняла, почему лунноволосые русалки не могли отказаться от своего дара повелевать кровью. А потом золотые глаза Тики наполнились чем-то, напоминающим испуг, и девушке стало тошно от самой себя. Наверное, именно поэтому она и закрылась от него, стремясь остаться такой же невозмутимой, как и всегда. Как было в бухте. До знакомства с Тики. Алану же, на самом деле, после того, как она сбежала от убийц, половина океана стала бояться — бояться ее магии, позволяющей управлять чужой кровью. Ведьмы жили в безднах, в тех страшных местах, куда русалки и тритоны опасались забредать, и молва о них ходила ужасная, а потому девушке было всегда неприятно слышать такое и в свой адрес. Особенно — слышать от океана, волны которого доносили ей большинство сплетен со всех провинций. Ей было так одиноко там, так ненавистна та бухта, но проверить уровень этой ненависти, проверить, достаточно ли этой ненависти для заклятия крови, возможности не было — к ней просто никто не приплывал, а большинство кораблей море топило так далеко, что своей магией добраться до них Алана просто не могла. И сейчас она напугала своей несдержанностью всю команду, а Тики — Тики, в которого была влюблена, которому не страшно было показаться такой беспомощной (но стыдно, ужасно стыдно) — ненавидел её. Непролитые слезы жгли крепко зажмуренные глаза, и Алана сильнее зарылась в подушку носом, чувствуя, что еще чуть-чуть — и расплачется. И Миранда уже ушла, конечно — не останется же она тут, чтобы успокаивать истерику сумасбродной подруги. Девушка понимала, конечно, всех их — всех, кто боялся теперь к ней приблизиться — но это все равно было так… так… Наверное, также они чувствовали себя, когда она шарахалась от них из-за того, что их души темные. Того, что дверь едва слышно скрипнула, открываясь и притворяясь тут же, Алана поначалу и не заметила. Подумала — померещилось. Кто к ней такой придет — страшной, ненормальной, холодной… Но кровать внезапно промялась под чужим весом, и девушка дернулась, сжимаясь в комок еще сильнее. Она не хотела видеть посетителя, кем бы он ни был (если он не Тики, естественно, но то, что он придет к ней теперь, было маловероятно). Вот только и посетитель, кажется, не собирался уходить просто так. Алану легко погладили по спине шершавыми теплыми пальцами — у линии шрама, поверх повязки. Как всегда делал сам Микк, пират и разбойник, сожри его манта, от которого все в груди трепетало.  — Алана… — девушка дернулась и вскинулась недоверчиво, потому что… Тики сидел на кровати рядом с ней, какой-то выцветший и уставший, словно боящийся прикасаться к ней, но вместе с тем — не имеющий сил себе отказать в этом. Рана на ладони отозвалась болью, обжегшей кожу и добравшейся будто куда-то чуть дальше. Алана внезапно ощутила себя какой-то совершенно обнаженной перед мужчиной — хотя она и была перед ним обнаженной, если говорить об этом совсем уж честно — и закусила губу, пряча покрасневшие глаза. Ей было страшнострашнострашно.  — Прости, — тихо выдохнул мужчина, и, будто не осмеливаясь больше ее касаться и сцепил в замок ладони, глядя куда угодно, но только не на нее. — Прости, я… я был не должен кричать и тем более… даже пытаться тебя ударить, мне не понять вас, и я… …не должен в чем-то тебя винить? …не должен пытаться тебя понять? …не должен больше касаться тебя руками? Сцилла ошибалась. Она так ошибалась… Руки Тики дарили успокоение. Алана закусила губу и, на секунду напрягшись всем телом, пытаясь собрать в кулак всю свою решимость, потянулась к мужчине и, не давая себе возможности смутиться и испугаться, повисла на его шее. Тики издал какой-то удивлённый возглас, крупно вздрогнув, словно даже и не ожидал, что она может вот так на него броситься, словно был уверен, что она его боялась\ненавидела\видеть не желала (а она желалажелалажелала!), и вдруг прижал к себе мгновение спустя, крепко обнимая и бережно касаясь спины пальцами. — Это ты прости меня, — затараторила Алана, стремясь объяснить ему, показать ему, рассказать ему, как сильно (неимоверно сильно!) ей хотелось вновь вот так обнять его. — Прости, что не сдержалась, прости, что я такая идиотка, да, но, прошу тебя, пожалуйста… — она запнулась и вскинула на него глаза, замечая, как в каюте поднялся ветер, закрутив в словно бы неуверенном круговороте бумагу и мелкие безделушки. — Пожалуйста, не ненавидь меня. Тики ошалело моргнул, и ветер замер на мгновение, но сразу же пустился вскачь, как и заполошно забившееся сердце мужчины. У самой Аланы сердце колотилось в груди не слабее — как будто выскочить прочь хотело и оказаться у Тики в руках. В его ласковых надежных руках. Она ведь могла ему довериться, правда? Он ведь не злился? И не боялся? Девушка ощутила, что мелко-мелко дрожат пальцы, и снова прижалась к мужчине, пряча пылающее лицо у него на плече, подаваясь к нему всем телом, желая спрятаться в его объятиях и успокоиться. И — греться в горячих прикосновениях его губ к своим вискам и щекам, мечтая, но не смея ответить тем же. Потому что… потому что если это жест такой дружеской привязанности — как с Маной, в которого был словно бы влюблен собственный брат — то этого слишком мало. Хоть и до ужаса лично — потому что в ответ на каждое такое прикосновение Алана краснела, расцветала и ощущала себя счастливой. Вот как сейчас почти что — потому что Тики прижимал ее к себе и гладил, и был таким… таким… что даже захоти отстраниться — Алана бы не смогла. Таким, что хотелось позволять к себе прикасаться, трогать себя — свои бедра, колени, щиколотки. Позволять поглаживать нежную чувствительную кожу и дрожатьдрожатьдрожать.  — Дурочка… — пробормотал Тики ей в волосы; ветер в каюте как будто внезапно стих. — Я же… же так за тебя волнуюсь, я же хочу сберечь тебя, вдруг ты… вдруг ты не… — он задохнулся собственными словами и шумно втянул носом воздух, напрягаясь, стискивая ее в кольце рук сильнее — и замирая так. Алана судорожно вздохнула, замотав головой из стороны в сторону, потому что прекрасно поняла, чего так и не смог сказать Микк. Нет, она не станет ведьмой. Нет, она не способна ненавидеть настолько, чтобы стать ей. Она не хочет становиться такой. Она хочет быть рядом с Тики, потому что только рядом с ним девушке кажется, что всё хорошо. Что больше никто её не тронет. Потому что только рядом с Тики Алана думала, что теперь в безопасности. А потому нужно было успокоить слишком трепетного, такого дрожащего, такого эмоционального мужчину, нужно было заверить его в том, что теперь всё точно будет хорошо. Мана касался губами её висков или щёк, когда пытался успокоить. А русалки всегда водили носом по скулам или касались лбом уха, и Алана помнила, как нежно обнимал её Рогз и крепко стискивал в объятиях, зарываясь лицом в серебристые волосы и касаясь самым кончиком носа её собственного. У Рогза взгляд был совершенно бесовским — тёмным словно морская пучина, с огнём на самом дне. Алана, какая-то слишком трепещущая, ужасно взволнованная, потянулась к Тики, чувствуя, как оголённая грудь трётся об его рубашку (и как заливаются щёки румянцем непонятно почему), и лихорадочно зашептала, заключив его лицо в ладони и всматриваясь в удивлённые золотые глаза: — Там был ты, понимаешь? Если бы с тобой вдруг что случилось, она бы не отделалась бы так просто, ведь ты же, ты же… ты же… — она запнулась, закусив губу и стремительно отведя взгляд. Ты же такой замечательный. Такой потрясающий. Я же люблю тебя, кажется. Как же мне жить без тебя? Сердце внутри словно желало пробить рёбра, в животе что-то закрутилось, сжалось, завязалось в тугой узел, который было просто невозможно распутать. Алана — всё ещё слишком трепещущая, всё ещё слишком лихорадочная — неуклюже коснулась губами мужской щеки в каком-то странном порыве этого непонятного (хотя, ясное дело, понятного) желания успокоить его. Это получилось… смешно, пожалуй. Смешно, нелепо и странно — с тихим, но звучным чмоканьем, от которого в лицо девушке бросилась краска. Губы жгло, и Алана, зажмурившись, ткнулась носом замершему мужчине в щеку, разрываясь от желания к нему прикоснуться — и попросить его прикоснуться к ней. Потому что это было бы слишком нагло, слишком самонадеянно, слишком… слишком. Тики зарылся ей пальцами в волосы, легко и мягко поглаживая по затылку и спускаясь к шее. Разогнал по спине щекотные ласковые мурашки, едва не доводя девушку до исступления, и в ответ на секунду прижался губами к ее виску. И сразу стало так спокойно — как будто вакуум, абсолютная тишина, не нарушаемая даже шумом волн за бортом. Как будто все напряжение внезапно схлынуло, уплыло — как ушедшие на дно Сцилла и Харибда. И остались только они вдвоем — Алана (русалка, которая больше не может плавать) и Тики (человек, в которого она влюблена). Грудью — удивительно напряженной, налитой грудью — девушка по-прежнему прижималась к нему, и это было… это было ужасно лично, почти… интимно и настолько… настолько… Алане было жутко стыдно за свои мысли, но на самом деле она очень хотела знать, что же делают мужчины на суше с женщинами, как ласкают их, если грудь у них — это предмет… влечения. Щеки полыхали румянцем. Интересно, она нравится Тики хоть немного? Она смущала его своим видом, когда он требовал от нее одеться? Или… или это… Но спросила в итоге, разумеется, девушка совсем о другом.  — Тики… — тихо выдохнула она, чуть расслабившись и наконец решившись открыть глаза — и найдя в себе силы расстаться со своими заманчивыми фантазиями. — А ты… ты можешь меня причесать?.. Признаваться в том, что ей ужасно хотелось ощутить его пальцы на себе, было нельзя — это слишком смущало и было ужасно стыдным, даже похабным и чем-то грязным, потому что это для неё Тики был прекрасным и любимым, а вот была ли сама Алана для него такой? — Конечно, — улыбнулся мужчина в ответ и погладил её по голове, — сначала заплету, а потом и перевяжу тебя, хорошо? — ласково поинтересовался он, и Алана почувствовала, как просто тает в его руках, плавится от этого нежного голоса, купается в лучах его яркой сияющей души — не такой ослепляющей, как раньше, а словно бы успокоившейся, совсем чуть-чуть, но ставшей мягче, даже пушистей. Словно когда Микк был рядом с Маной. Но просто сейчас он был рядом с ней. Алана часто закивала (щеки по-прежнему горели нещадно — из-за всех этих мыслей она… она…) и подтянула колени к груди, удобнее устраиваясь на кровати и перекладывая волосы — пушистую встрепанную серебряную копну — на одно плечо. Пряди рассыпались по коже, конечно, тут же зазмеились, щекоча и лаская — совсем легко, едва ощутимо, и девушка против воли улыбнулась происходящему (не улыбаться просто не получалось). Тики поднялся с кровати и направился к шкафу — Алана видела там свертки и упаковки все это время, но сама… не желала к ним приближаться. Это было напоминанием о ее глупости и наивности, и ей не хотелось все это распаковывать, поэтому… Но в случае с Тики она готова была терпеть. Даже больше — она готова была мерить все это снова. Тогда ей нравилось это, похожесть на Элайзу в том красивом ханбоке ее пленила, но этот цвет… теперь синий всегда будет напоминать об отрезанных плавниках. Из шкафа, однако, мужчина достал только мешочек, в который им сложила ленты ювелирша. Ленты, как помнила Алана, были в основном ярко-красные или золотистые — почему так, она не знала, но сейчас ни за что не станет возражать. Пусть красные как кровь. Пусть золотые как солнце. Но Тики достал из мешочка… синие ленты. Синие как небо. Синий был любимым цветом Аланы. Синий напоминал об Элайзе. И — об отрезанных плавниках. И теперь — еще, как видно, о том, что она готова стерпеть синие ленты в своих волосах только ради того, чтобы Микк касался ее. Мужчина сел прямо за ней, аккуратно проведя по коленям и ненавязчиво заставляя опустить их на постель (Алана вся затрепетала, умоляя себя не вздрогнуть так крупно, не выгнуться вслед за этим движением, как бы ей хотелось), и вытащил из мешочка, который положил рядом на тумбочку, гребень, а после — осторожно, словно боясь причинить боль, пропустил её волосы сквозь пальцы. Девушка закусила губу, жалея, что не может посмотреть на лицо Тики, не может разглядеть какие-нибудь эмоции в его глазах, не может наблюдать за его улыбкой, за мельчайшими изменениями в необычайно выразительной (и ужасно притягательной) мимике. Алана вздохнула, когда мужчина медленно принялся расчёсывать ей волосы гребнем, иногда касаясь ладонями её шеи — и каждый раз пуская по спине стадо мурашек. Это она реагирует так из-за того, что не была с кем-то четыре века? Что никто не прикасался к ней так долго? Или потому, что это был именно Тики? Девушка сжала в пальцах простыню, чувствуя, как все в ней загорелось от одной мысли об этом, и улыбнулась подрагивающими губами, глядя в стену перед собой. Она чувствовала себя свободно и спокойно рядом с этим мужчиной, но в то же время — ужасно стеснялась своей открытости перед ним. И на самом деле… возможно, она просто боялась себе в этом признаться, но… ей не хотелось надевать ханбок хотя бы и потому, что тогда Тики не будет касаться ее обнаженной кожи. А она… боялась — и хотела прикасаться к нему, быть перед ним такой. Обнаженной. Мужчина расчесывал ее волосы бережно, осторожно, стараясь не сильно тянуть и как будто даже боясь повредить что-то. И эта заботливость в нем, эта ласка — она пленяла, завораживала, притягивала. Алана подумала о том, что если… если бы Тики даже повел себя как Шан (похабная дрянь, ну как теперь позабыть об этом) — погладил ее по бедрам, коснулся груди и… и… В общем, она не стала бы возражать. Это было стыдно и ужасно, и девушка боялась даже предположить, что Микк о ней подумает, если узнает когда-нибудь о ее желаниях, но ей этого хотелось. Она не знала, как это — заниматься любовью. И ни одна русалка не знала об этом до своего замужества последние лет триста, пожалуй, но это томление внизу живота, это желание — должно быть, оно было знакомо не только Алане, просто на чистом инстинкте хотевшей того, чтобы к ней прикасались — прикасался один определенный человек. Косы у Тики выходили замечательные — не тугие и не слабые, толстые и объемные, они буквально выскальзывали из его рук, такие мудреные и красивые, что Алана не сдержала восторженного возгласа, когда первая легла ей на грудь, переплетенная синей лентой, расшитой целой россыпью красивых камней и бусин. Она неловко хохотнула, осторожно прикасаясь в собственным волосам, просто не веря, что такое вообще можно с ними сотворить, и думая, каким же волшебником оказался Микк, раз ему удалось заплести такое чудо. Пальцы у мужчины были ласковые, нежные, они касались её почти невесомо, оставляя после себя словно бы флёр трепета, и ей хотелось, манта всех на дно унеси, хотелось, чтобы он прикасался так к её коже, к ней самой. От этих мыслей девушка краснела тут же и благодарила провидение, что Тики не видит ее залитое краской лицо. Когда и вторая коса аккуратно улеглась ей на грудь, мужчина предложил посмотреть в зеркало на его труды и, аккуратно положив ладони ей на плечи, мягко повернул к стене, где-то самое зеркало и находилось. Точнее, там находился странного вида столик с резной стеной, к которому оно и было прикреплено. Алана не находила важным глядеть в него, потому что за собой особо и не следила, а вот Люсиль, известная на весь океан своей красотой, обожала красоваться перед различными стекляшками и отражающими предметами. А когда однажды Ювния притащила домой огромное целое зеркало с одного из потопленных кораблей, она сутками от него не отходила. А Алана не считала себя красавицей, чтобы любоваться своим отражением. Да, она была симпатичной, миловидной, но не красавицей, как её сёстры — рыжие и пышущие жизнью. Линк однажды сравнил её с ледником. Вероятно, это должно было быть комплиментом, но для девушки, выросшей среди кораллов и ярких красок, такое сравнение было чем-то унизительным. А теперь, когда она ещё и лишилась плавников, единственной своей гордости и радости, смотреть на себя вообще не хотелось. Но косы — серебряные косы с синими лентами — и Тики, мягко приобнимающий за плечи, не дали отвести взгляда от зеркального стекла, и Алана… такой — обнаженной и с заплетенными в прическу волосами — она показалась себе не просто симпатичной, а даже… даже красивой. Немножко похожей на куклу — из тех, что показывала ей Элайза во дворце когда-то давно, красивых и холодных, но все же. Микк сидел за ее спиной и тоже отражался к зеркале — высокий, сильный и смуглый от загара. Он был одет, естественно, и, склонив голову чуть набок, рассматривал девушку с каким-то задумчивым прищуром. И еще — он мягко поглаживал подушечками пальцев впадинки около ее ключиц, и этот контраст — загорелые загрубевшие руки на белой коже — завораживал. Алана окинула свое отражение — наверняка совершенно бесстыдное отражение с точки зрения имперцев, надо сказать — новым взглядом (болезненно тонкие руки, шрамы на бедрах, впалый живот, заметные половые губы и торчащие соски) и криво улыбнулась. Она была красивой из-за Тики, да? Потому что он был с ней рядом, сидел за ее спиной, служа огромным соблазном (ужасно хотелось прижаться к его торсу) и вот так глядя на ее отражение из-под ресниц.  — Нравится? — наконец осторожно поинтересовался мужчина, и девушка усмехнулась.  — Очень… — и вдруг выдохнула, сама от себя такого не ожидая: — Скажи, Тики… я красивая? Хоть немного?.. Мужчина дёрнулся и как-то неверяще воззрился на её отражение, проводя взглядом по телу, останавливаясь на мгновение на нём и сразу же стыдливо отводя глаза в сторону. — Ты ужасно красивая, — наконец выдохнул он и неуверенно хохотнул, в каком-то смущении сглатывая и стискивая пальцы на её плечах. — Намного красивее всех девушек, что я когда-либо видел, — тихо признался Тики, всё же посмотрев в глаза её отражению, и Алана почувствовала, как губы предательски дрожат и как нестерпимо ей хочется ощутить объятия этого человека. Она коротко рассмеялась, ощущая себя очень странно — с этим томлением, с этим… постыдным словно бы набуханием, потому что изнутри нижнюю часть живота будто бы распирало, — и поёрзала на кровати, растерянно прикрываясь ногами, стискивая бёдра в каком-то незнакомом, но ужасно естественном жесте, и желая одновременно и прикрыться, что спрятать себя от ласкающего мягкого взгляда Тики, и прижаться к мужчине нагим телом. И эти мысли были такими развратными, такими непередаваемо пошлыми, непривычными для Аланы, что она просто не знала, куда себя деть.  — И в меня… — она сглотнула и вскинула голову, глядя на мужчину снизу вверх и напрямую ловя его взгляд, — можно влюбиться? Тики на секунду прикрыл глаза, почти зажмурился, словно перед нырком в воду, но тут же снова посмотрел на девушку и едва заметно кивнул. Будто бы… что? Его смущали подобные разговоры с ней? Не нравились ему? Сама Алана ему не нравилась? Ведь он… он же посмотрел на нее — окинул взглядом вот так, долгим, почти томным, почти оценивающим — только после того, как она спросила его об этом. Красива ли она? Можно ли влюбиться в нее? Есть ли шанс, что когда-нибудь Тики будет в нее влюблен?..  — Не сомневайся, — наконец отозвался мужчина вслух. Он охрип слегка, но от этого его голос делался только глубже, и это совсем не мешало понимать его хорошо. И эта короткая фраза… родила в ней еще один порыв откровенности. Он накрыл ее как волна. Алана тихо рассмеялась, не отрывая взгляда от лица мужчины и ощущая одновременно и неимоверное облегчение, и где-то… разочарование?.. оттого, что он никогда не коснется ее. Так, как касается в постели мужчина женщины.  — Однажды Линк сказал, что я похожа на ледник, — выдохнула она. — Я похожа на ледник, Тики?.. Когда Микк коротко замотал головой и прижал ее спиной к своей горячей груди, на секунду ей показалось, что она могла бы предать обычай. Сейчас ей было плевать на этот обычай — на то, что невинность у русалки имеет право забрать только её жених или муж. Плевать на то, как кем она станет в глазах народа и собственного отца. В своих глазах — потому что жалеть не будет. Потому что, возможно, Тики был единственным, кто за эти четыре века так ласково и трепетно прикасался к ней. Иногда это напоминало то, как Мари нежничал с Мирандой, и Алана от таких мыслей сразу же заливалась краской и просила себя не думать про это. Но это ей сейчас было плевать. Сейчас, в этой комнате, в его руках, с этим томлением во всём теле, этим… ожиданием, жаждой. Что же она подумает о себе потом? Когда это наваждение спадёт? Когда придёт время отдавать себя Линку? Алана прикрыла глаза, ловя кожей тепло Тики, и выдохнула. Наверное, она будет себя чувствовать какой-нибудь куртизанкой — Элайза рассказывала, что у людей были странные заведения для постельных утех, где девушки продавали свои тела самым разным мужчинам. Помнится, она тогда ещё с удивлением поинтересовалась, а не куртизанка ли их отец, потому что у него тоже было несколько жён, на что сестра расхохоталась так оглушительно, так весело и заразительно, что в итоге смеялись все собравшиеся. Но сейчас русалкам запрещалось отдавать свою девственность тритонам, которые не собирались становиться их мужьями. Мариан говорил, что это ради безопасности самих жриц, их душевного спокойствия, защиты — после начала войны их осталось в несколько раз, чем меньше тритонов, отчего те морских дев лелеяли и охраняли не хуже манты, который корпел над своими сокровищами. — Ты похожа на коралл, — вдруг выдохнул Тики, вырывая Алану из своих размышлений и воспоминаний, и девушка удивлённо подняла взгляд, натыкаясь на мягко горящие золотые глаза. — На белый коралл из восточных морей, — улыбнулся мужчина, проведя пальцами по одной из кос и ненароком касаясь покрывшейся мурашками кожи. — Но можно вплести красные ленты, — поспешно пробормотал он, на мгновение смутившись чего-то, и закусил губу, — если ты хочешь быть красным кораллом. — А почему именно красные? — всё же полюбопытствовала Алана, любуясь его лицом — свежим, красивым, тонким и одновременно резким, каким-то хищным, с родинкой под глазом, придающем ему какую-то слишком странную черту, отчего внутри у девушки всё трепетало при одном только взгляде на неё, и массивной серьгой в ухе. — В Поднебесной красный и золотой надевают незамужние девушки, — ответил Тики с улыбкой, и она удивлённо подобралась, а потом рассмеялась, замечая его непонимание, но не в силах себя остановить. — Впервые была на суше, — чуть отсмеявшись, начала она, — когда Элайза играла свадьбу. Дориан вплёл мне красные ленты и заставил надеть жёлтый ханбок, а я постоянно путалась в нём и падала, из-за чего он потом весь вечер меня на руках носил! — задорно хохотала Алана, вспоминая те счастливые времена. — Ох, как же я любила этого человека! При любой возможности на него вешалась, хотя, манта подери, все мы, кому не было за триста, вешались на него, представляешь?  — Он был таким добрым? — хмыкнул мужчина, мягко сияя глазами — и так и не отпуская ее. Алана откинула голову ему на плечо, чувствуя, как щеку щекочет мягкий завиток черного локона, и подумала, что он, возможно, любуется на нее. Он ведь может на нее любоваться сейчас? Разве не сказал только недавно, что она красива и достойна любви? Если согласился — мог судить об этом на основе собственных чувств?.. Тики смотрел на нее в зеркало, и девушка на мгновение закусила изнутри щеку, разрываемая этим ярким — совсем как красные ленты, хвостик одной из которых выскользнул на стол — обжигающим противоречием.  — Добрым — и странным, — поделилась она с Микком. — Он очень любил детей — и обожал возиться с нами. Рассказывал нам сказки, заплетал косы, гулял, катал на… на такой повозке…  — В карете? — в голосе мужчины послышался смех, и Алана, покраснев, отчаянно мотнула головой.  — А Элайза — ревновала, — хохотнула она тут же. — В шутку, конечно, но вечно пеняла нам, что так он женится на кучке девчонок, а не на любимой женщине. Тики глубоко и мягко рассмеялся, и Алана вдруг вспомнила, как смеялся Дориан — задорно, заливисто, правда сразу же замолкал, словно стеснялся своего смеха, и Элайза постоянно шутила над ним и подтрунивала, лукаво щуря глаза. — У неё на свадьбе был синий ханбок, — вдруг произнесла она, и мужчина явственно вздрогнул, замерев, но девушка была настолько расслабленной и благостной, что лишь улыбнулась на это его волнение. — Юбка была расшита морскими лантелиями — единственными цветами, которые растут на дне, и сестра была такой красивой, такой роскошной, что я просто любовалась ею с открытым ртом, — хохотнула Алана, зажмурившись. — Они с Дорианом танцевали что-то безумно странное, вытворяя ногами какие-то замысловатые фигуры, и я каждый раз спотыкалась и падала, когда пыталась повторить за ними. Элайза была такой счастливой, — легко выдохнула она, понимая, что вспоминать всё это теперь не больно, хотя раньше любая мысль о семье приносила лишь боль и разочарование, смешанное с виной и жгучей обидой. — В то время русалки жили ещё по большей части на поверхности, — вдруг принялась рассказывать девушка, прикрыв глаза. — Мы строили замки и дворцы, наполовину выглядывающие из моря, а потому моряки частенько приносили нам что-то вроде милостыни — чтобы мы благословили их путь. А Элайза любила провожать корабли до самого берега, потому что обожала путешествовать и побывала во всех уголках океана, из-за чего знала его как свои пять пальцев. А потом она встретила на одном из таких кораблей Дориана и влюбилась в него, — улыбнулась Алана, глубоко вздохнув, и подняла взгляд на Тики. — Кажется, нужно перевязать меня. А ещё… — она вдруг замялась непонятно от чего. — Мне бы облиться водой, а то кожу уже тянет. Мужчина легко кивнул — такой удивительно спокойный после того, как видел, что Алана сделала с руками царя, как будто был удовлетворен тем, что девушка сделала это из-за него — и отстранился, поднимаясь с кровати на ноги и шествуя к саквояжу Маны, который парень оставил здесь для удобства. При мысли о Мане Алана закусила губу, не зная, спросить или нет, но в итоге вздохнула и снова тихо позвала:  — Ммм… Тики… А где… где Мана? — получилось как-то почти жалобно, однако девушка постаралась не обращать на это внимания. — Просто он…  — Он простудился, — Микк обернулся к ней и дернул уголками губ в успокаивающей улыбке. — Ничего особо страшного, но теперь Неа псом стережет, чтобы любимый братик каюту свою не покидал, — это было сказано с такой насмешкой, что Алана, не выдержав, прыснула и спрятала лицо в ладонях, силясь задушить свое веселье, потому что друг болен, а она тут… — Вот-вот, — однако поддакнул ей Тики. — У меня была такая же реакция, когда я пришел навестить Ману, а Неа отошел на минутку. И как этот дурак не может понять… — он убито вздохнул и махнул рукой, не продолжая.  — Мне показалось, Неа очень… дорожит Маной, — осторожно произнесла Алана и зорко проследила за реакцией чуть усмехнувшегося мужчины. Ей никто не говорил, как на суше — и в Поднебесной — относятся к… к любви между мужчинами, но… почему-то она подумала после нескольких дней наблюдения за близнецами, что Неа… что Неа влюблен в своего брата. Думать об этом было почти так же смущающе, как и о том, как хочется прикоснуться к Тики и потереться об него, поэтому девушка… постаралась быть как можно более осторожной. Ведь если сейчас она окажется не права, вдруг это будет оскорблением?.. Но Тики только торжествующе хлопнул в ладоши, после того, как поставил миску с отваром на тумбочку.  — Дорожит? — с усмешкой переспросил он и тут же поддел ее: — Давай ты не будешь такой осторожной, а просто назовешь это своим именем, раз уж заметила. Хотя это трудно оставить без внимания, если посмотреть правде в глаза. Алана засмущалась, потому что думать о таком было слишком стыдно (у морского народа не была распространена такая любовь), и спрятала лицо в ладони, укладываясь на живот и заставляя себя не дрожать от прикосновения к спине. — Так Неа и правда влюблён? — всё-таки спросила она, ощущая, как прохладный металл ножниц касается кожи, и нахмурилась. — Но мне почему-то кажется, что он… ну… он словно бы не понимает этого. — И правильно кажется, — фыркнул Тики, став в мгновение ока каким-то насмешливо-уставшим, словно проблемы близнецов ему ужасно надоели, но он никак не мог им помочь с ними разобраться. — Этот остолоп искренне считает, что проявляет лишь братскую привязанность. Хотя где тут братская привязанность, скажите мне? — заворчал мужчина, и Алана умилилась эту бурчанию, отчего смешливо хохотнула. — Он на Ману иногда так дико и жадно смотрит, что страшно становится — как бы не набросился, — иронически рассмеялся Микк, аккуратно вытаскивая из-под её живота повязку, и, легко и как-то даже ненавязчиво пробежавшись пальцами по бокам (заставляя очередное стадо мурашек разбежаться по телу), принялся разрезать повязки на бёдрах. — А что Мана? — поинтересовалась Алана, на самом деле примерно знавшая, что же было с Маной, потому что тот словно бы знал всё и просто плыл по течению, не стремясь ни оградиться от брата, ни пойти ему навстречу. Словно надеялся, что Неа так ничего и не поймёт.  — А Мана просто идиот, потому что считает, что чем дольше Неа не понимает, тем лучше, — сердито поморщился Тики и едко заметил, словно вспомнил о чем-то таком: — Хотя мне он всегда рад глаза на происходящее открыть, советчик и миротворец, шел бы он в драконье горло… Алана прыснула против воли, потому что Микк ужасно забавно морщил нос и когда это делал — сразу становился похож не на взрослого мужчину, а на вздорного мальчишку.  — Тогда, может, мы можем как-то помочь им? — осторожно поинтересовалась она, сразу для себя уяснив, что неизвестно, как в Империи — а вот Тики к возможной связи между братьями относится совершенно нормально. — Ну… подтолкнем друг к другу… Тики поднял на девушку насмешливый взгляд, на минуту прекратив возиться с перевязкой ее правой щиколотки (шрам уже не был так сильно заметен, спасибо Миранде, которая обещала быстрое, пусть и не мгновенное заживление), но так и обхватывая ее ладонью.  — Зачем? — хитро поинтересовался он и прищурился. — Хочешь поговорить с Маной на тему? Это была очень… неподходящая, на взгляд Аланы, шутка. Потому что она действительно хотела поговорить с кем-нибудь о том, как правильно толковать взгляды, жесты и движения самого Тики по отношению к ней, вот только толкового советчика на корабле было, понятное дело, не сыскать, а спрашивать о таком у Маны… слишком лично и постыдно — он все-таки мужчина.  — Н-неправда! — именно поэтому, в один момент закрасневшись и снова задушив мысль о том, что Тики прикасается к ее ногам и видит ее совершенно обнаженной, выпалила девушка. — Просто… Они же любят друг друга!.. Девушке и правда было это важно — потому что Мана был дорог ей, а Неа светился, когда был рядом с ним. И это было прекрасно — это сияние его обычно запятнанной души, этот мягкий прищур солнечных глаз младшего близнеца, их взгляды, их разговоры и улыбки. Алана видела, что они были счастливы в компании друг друга, и это заставляло её думать, как же помочь им. Микк рассмеялся, вновь вернувшись к её лодыжкам и сняв всю марлю с них, и она вдруг отчётливо поняла, что теперь полностью обнажена перед ним, и это было так постыдно, но так желанно, что хотелось провалиться и исчезнуть, хотелось закрыться где-нибудь и спрятаться от этого мужчины, от своей неправильной жажды, и Алана стремительно подняла к потолку очищенную от соли воду из аквариума, после чего окунула уже начавшее покрываться белёсой плёнкой тело в водяной пузырь, попросив Тики полежать так несколько минут, чтобы хорошенько пропитаться и расслабиться. — Хотя, подозреваю, именно тебе и придётся с ним говорить, — тем временем продолжал мужчина, присев рядом и уставившись в потолок. — Тебя, возможно, Мана-то и послушает, потому что я пытался и ничего у меня не вышло, — досадливо пожал он плечами и на секунду недовольно сморщился, отчего Алана хохотнула, пустив несколько пузырей и запоздало жалея, что волосы теперь вновь намокнут, а ленты, скорее всего, испортятся. — И слушай, мне интересно, а тебя не смущает то, что ты тут пытаешься свести близнецов? — лукаво осведомился мужчина, взглянув на неё. Алана прыснула, пообещав себе аккуратно вывести влагу из волос и лент, и мотнула головой. — Не-е-ет. У сирен, знаешь ли, довольно распространены были до войны браки между родственниками, — заметила она — и закивала, увидев, как Тики удивленно вздернул брови, добавляя: — Даже Укра с Ялдом любили друг друга и хотели сыграть свадьбу, но… — тут девушка вздохнула, ужасно жалея о том, что они не дожили. — Но не успели. Укра и Ялд были двойняшками, и Ялд всегда любил сестру-ровесницу больше и нежнее остальных членов семьи. Укра была именно что его возлюбленной — он играл ей разную музыку, пел, обожал приносить всякие милые безделушки и вообще… они очень трепетно относились друг к другу, а потому отец был только рад, что все так сложилось, и хоть одну дочь не придется отдавать в чужой род. Микк издал длинное задумчивое «хм-м», словно напряженно задумался о чем-то на какой-то момент, но тут же мотнул головой. –…неожиданно, — в итоге только и высказался он. — Как уж есть, — повела плечами Алана, наконец чувствуя, как тело напиталось новой влагой подобно губке и снова стало упругим, свежим и мягким. — А что с этим на суше? — рискнула спросить она, собираясь воду вокруг себя в один большой шар и отправляя ее обратно в аквариум. Ленты, кажется, совсем не испортились, только остались чуть влажными (девушка испугалась пересушить — она же не знала, из чего они состоят все-таки), и Алана осторожно села на кровати. Тики неопределённо качнул головой, став в одно мгновение каким-то смущённым и неловким, и длинно вздохнул, со звонким чпоком открывая баночку с душистым то ли отваром, то ли кремом. — В каждой стране по-разному, на самом деле, — неохотно начал пояснять он, мягко обрабатывая раны и пуская по спине блаженную мелкую дрожь, которая скапливалась где-то внутри, норовя сломать рёбра и вырваться наружу. — На западе, как мне известно, такие браки даже узаконены, а вот в Поднебесной не знаю — сам не сталкивался, но слышал, что случаи бывали. Просто, наверное, у людей редко встречается, чтобы брат и сестра любили друг друга так, как обычно мужчина любит женщину, — задумчиво проговорил Тики, напоследок проводя ладонями рядом с позвоночником и принявшись аккуратно наматывать вокруг талии марлю, изредка касаясь пальцами напряжённой груди, но никогда не задерживаясь на них, словно боялся сделать что-то не то, и Алана стыдливо подумала, что ей бы хотелось, чтобы Микк сделал это загадочное «что-то». — Поэтому когда я впервые понял, что происходит между близнецами, меня это ужасно поразило, но со временем как-то получилось привыкнуть, а потом я внезапно понял, что, в общем-то, какая разница, кого любить, не так ли? Если чувства искренние и долгие, то, думаю, родство не преграда.  — Тогда… тогда в чем проблема? — осведомилась девушка, с трудом заставив себя сосредоточиться на разговоре (потому что даже в зеркале было видно, что соски торчат, зудящие изнутри и… и…) и не становиться ужасной эгоисткой, которую волнуют только собственные проблемы и мысли.  — В Мане проблема, — сердито поморщился Тики, протирая отваром рану у Аланы на ноге и осторожно смазывая ее, подсохшую и зарастающую едва ли не на глазах. Еще несколько дней — и можно, наверное, обойтись без перевязок?.. Это было вроде и хорошо, но девушка… сожалела об этом. — Он считает, у Неа должны быть наследники, — между тем, пояснил мужчина, и теперь уже Алана задумалась. -…ну, — вздохнула она в итоге, — здесь он прав, разве нет? — Нет, — качнул головой Микк, осторожно перематывая ногу марлей и слегка поглаживая, как будто на автомате, почти незаметно горячими пальцами кожу. — Наследниками — причем, равноправными — считаются все члены семьи, в которых течет императорская кровь, — пояснил он ровным (каким-то слишком ровным) тоном. — И этих наследников в семье аж восемь — если считать то поколение, которое сейчас стало правнуками Дориана.  — О, значит…  — Значит, с мозгами у Маны проблема, — перебил ее Тики сердито, обрабатывая ей вторую ногу и мягко поглаживая ту ранку, которая осталась от вонзенного в ее хвост Шаном ножа. — Вроде умный, но дурак. Алана засмеялась, чувствуя себя вдруг очень легко и буквально купаясь в этом переживании мужчины, который… словно забылся, поглаживая след на ее коже и разгоняя по телу теплые волны.  — Ну… это можно исправить, — отсмеявшись заметила она. — Тогда будешь помогать мне сводить этих дураков, а то я неимоверно устал от их идиотизма, — беззлобно проворчал Тики, заставляя девушку рассмеяться, и прикрыл её ноги по самые бёдра покрывалом, ласково проведя губами по виску Аланы, отчего она замерла и блаженно прикрыла веки, чувствуя себя непередаваемо спокойно. И — жаждуще. Мужчина осторожно, как-то невесомо погладил пальцами её руку и нанёс на пораненную ладонь мазь, касаясь кожи так нежно-нежно, так трепетно и даже слегка щекотно в этой порхающей невесомости, что девушка едва не расплавилась, не растаяла от его прикосновений. Интересно, будет ли так прикасаться к ней Линк? Будет ли он также ласков и мягок? Будет ли вызывать такое же желание прижаться к нему, тереться об него, отдаться ему? Когда Тики закончил перевязывать все раны, не переставая её поглаживать то по плечам, то по локтям, то по ладоням, Алана поняла, что ей, манта всех сожри, уже мозги от накативших чувств отшибло — она чувствовала себя такой разнеженной, такой трепещущей и такой словно бы наполненной воздухом, что от любого дуновения ветерка можно было взлететь. — Слушай, — вдруг начал Микк, уложил её на кровать, предварительно взбив подушку, и улыбнулся самым уголком губ, стоило девушке лениво раскрыть веки и воззриться на него из-под ресниц. — А что там с твоим женихом? — неловко поинтересовался он и сразу же мотнул головой, словно спросил что-то неправильное. — Просто он оставил тебя, и меня это уже очень долго беспокоит, потому что ты была совершенно одна, а он как бы твой жених и всё такое… — поспешно забормотал мужчина и сразу же замолк, смущённо скривив губы.  — Линк, Говард Линк, — Алана улыбнулась и ощутила, как запылали щеки, потому что… потому что это сразу разбудило в ней воспоминание о том, как Тики предложил ей выйти за него замуж. — И он мне не жених, — выдохнула она, замечая, как неуловимо меняется лицо сидящего рядом с ней мужчине, словно светлея. Он… беспокоился об этом? Ревновал? О, великий океан!..  — Но ведь ты же… — Тики запнулся и замер, прикусывая губу, как если бы давил шальную улыбку, и Алана чуть прищурилась — его душа засияла, яркая и сильная, частью которой хотелось стать. — Ведь ты говорила о нем как о…  — Он — кандидат, — мягко пояснила девушка, опасаясь спугнуть это тепло, это удивительное одухотворение в мужчине. — Он приплывал свататься ко мне, но… уплыл без ответа. Пальцы Тики дрогнули (мужчина чуть не выронил пузырек с мазью, который в этот момент закручивал крышкой), и он одарил ее полным какого-то лихорадочного недоверия взглядом. Словно… словно еще немного — и предложит ей стать его женой еще раз. Алане показалось, задай он ей этот вопрос снова — она не мямлила и не медлила бы ни секунды. Однако Тики перестал сверкать глазами быстро — словно бы притушил себя изнутри, посадил на цепь. Алане даже показалось, его душа как-то потухла, свет стал спокойнее и тусклее.  — Просто отец, скорее всего, выдаст меня за него — потому что больше не за кого, — выдохнула девушка совсем тихо, потому что… потому что буквально чувствовала другой вопрос — не высказанный вслух, но явно имеющий место. — Не ответила же я Говарду потому что… у нас очень разное отношение к людям. Он не любит людей, мечтает истребить их всех и… Он же не видит, — Алана глубоко вздохнула, приподнимаясь на локтях и следя за тем, как мужчина, пряча глаза, складывает лекарства в саквояж. — Не видит ваши души. Тики метнул на неё взгляд, полный какого-то странного желания, и в итоге сипло спросил: — Это потому что ты… царевна? Алана неохотно кивнула, жалея, что сама не сказала об этом вчера, когда Мари заикнулся о Сцилле и Харибде, потому что необходимо было объяснить бедным морякам, что погоня за ними из-за бешеной царской дочки, которой надоело сидеть в одиночестве и слушать, как волны доносят предсмертные крики погибающих сирен. — Крылатки стали царской семьей потому, что наша кровь — это яд, а живём мы дольше всех из морского народа, — улыбнулась девушка, прикрыв веки и чувствуя, как, затаив дыхание, Тики присаживается рядом. — Наши слёзы даруют долголетие, отчего и живём так много, — вздохнула она, устроившись на кровати удобнее, и откинулась на подушки. — Но лишь люди с чистыми душами способны испить наших слёз и остаться в живых. Микк сглотнул, выдохнув как-то ужасно интимно в окутавшей их тишине, и коснулся её головы, принявшись мягко поглаживать по щеке. — Почему? — шепнул он ей на ухо, разгоняя по телу горячий огонь и стадо мелких мурашек. Алана не посмела открыть глаза. Ей казалось, что если она увидит его лицо, его улыбку, его взгляд, то утонет во всём этом. — Потому что долголетие — это не только дар, но и проклятие, — также тихо проговорила девушка в ответ, нежась под его пальцами. — И только белодухий способен справиться с ним и, что важнее, использовать его для благих целей, — пояснила Алана, и Тики понятливо мыкнул, как вдруг напрягся, словно бы что-то внезапно поняв. — Так, значит, Адам… Девушка не дала ему закончить: — Если его душа окажется белой, то я не пожалею своих слёз, но если будет иначе, я не смогу помочь.  — Но если его душа будет черной, — мрачнея на глазах, выдохнул Тики, — ты зря… покинула свою бухту. Я зря потревожил тебя, — он бросил на Алану виноватый взгляд, но та замотала головой и тихо засмеялась, едва сдерживая себя от желания прильнуть к нему — и все же в итоге этому желанию сдаваясь.  — Неправда, — простестующе буркнула она, закусывая губу и зарываясь лицом в складки на его рубашке. Микк замер, перестал дышать на какой-то момент — и полыхнул сиянием, заставив девушку счастливо зажмуриться и мягко прижимая ее к своей груди. — Я с самого детства не видела людей, а среди своих меня сторонятся. А здесь… все иначе.  — Что иначе? — обреченно вздохнул в ответ мужчина, ласковый и виноватый. — Ведь среди нас тоже далеко не все люди добрые. Есть завистливые, алчные и жестокие ублюдки, которые даже по земле ходить не заслуживают, и это…  — И есть такие, как ты или Мана, — перебила его Алана, мотнув головой и прижавшись к нему ближе, крепче, теснее. Так, чтобы чувствовать его всем телом, и плевать… плевать, что он подумает. И что подумает весь мир. Они ведь могут… хоть ненадолго… полежать вот так?.. — Благородные и добрые. И даже… даже если душа у человека недостаточно белая — или если она темная — это ведь не всегда значит, что он плохой, верно?.. Ведь Неа же не плохой. Тики тихо засмеялся и невесомо коснулся губами ее волос, завозившись, чтобы устроиться удобнее… и обхватывая замершую от невозможного счастья Алану обеими руками.  — Верно… — расслабленно откликнулся он, утыкаясь носом ей в макушку, и девушка, зажмурившись, обвила руками его шею.  — Ну вот видишь… — блаженно улыбнулась она, никак не в силах пресытится этим ощущением — ощущением горячих рук на своей коже, и, устроив голову у мужчины на груди, провалилась в дрему.