Зёрна граната

Огромный заросший мускулистый дядька, с сигарой в зубах, весь из себя такой «солнцем опалённый, ветрами высеченный, пылью дорожной просоленный» — тёртый калач. Когда он этак в кучку брови грозно свёл и буром попёр разбираться, что за дичь творится и какие у меня претензии к его человеку, то он дядю моего напомнил. Пусть я и знакома с тем дядей была совсем немного, но ощущения прям один в один! Фантазия мигом пририсовала дядьке женский фартук с рюшами и ковбойскую шляпу.       Мужичок спотыкается и теряется под моим добрым взглядом и широкой улыбкой, мелкий дёргает за рукав.       — Что? Мне и дружелюбной с твоими людьми быть нельзя?       — Да я чуть сигарой не подавился! И вообще. Какого хрена тут происходит? — набычившись, спрашивает суровый дядька, но ковбойская шляпа и фартук с рюшами…       На голову опускается рука Хио.       — Это люди твоего брата, пусть он сам им всё и объясняет, — брат как-то нахохлившись буравит недобрым взглядом вампира. — Его выбор.       — Взрослый, сам справится, — припечатывает дампир.       Атмосфера накаляется, в театре моего воображения включается музыка из вестернов и туда-сюда начинают носиться штук десять объектов типа «перекати поле». ***       — Чтоооооо?! Но Хана беременна от Канаме! — не может сдержать своего удивления директор Кросс, едва не теряя очки от услышанных от дорогой дочурки новостей.       — Ничего себе скорость и напор, — восхищенно присвистывает Куросаки-чан.       — Б-бе-беременна? — покраснев до корней волос, спрашивает Юуки, сердце почему-то переполняет дикая смесь смущения, ревности, радости и обиды. — Но ей как никогда сейчас нужны внимание и забота! Её нельзя просто взять и спрятать! Так нечестно!       — Доча! — со слезами на глазах кидается обнимать своё милое дитятко директор. — Как я тебя понимаю! Но сейчас она чувствует жажду за двоих! Так что у неё точно проблемы с контролем жажды!       — Вот же жучара. Заранее всё спланировал, — восхищается бывшая ученица женской Академии им. св. Бригитты.       Брошенный и слегка подзабытый, Зеро в стороне излучает волны ненависти и ярости, бурча что-то под нос. ***       В противостоянии двух тигров выигрывает кто? Верно! Обезьяна, сидящая в это время на ветке. Когда две группы охотников начинают спор между собой посреди разгромленного вражеского лагеря? Верно! Выигрывают беглецы, которым было абсолютно до лампочки кто кому приходится и каким чудесным образом появился на свет, по-простецки и без изысков делая под шумок ноги. Хотя любопытный факт о том, что ксана вампиры считают монстрами…       «Мы лучшие!» — завопило на ультразвуке клыкасто-шипасто-тентаклиевое эго в театре воображения, залезая на постамент, вешая на грудь медаль «2 в 1» и гордо осматривая горы поверженных эго «светлячков» и «зубастиков», разбросанных вокруг.       Мне кажется, или братишка почему-то тянет время? Что ж… Может, «херакнем по столу кулаком»? Вспоминаю ощущение в состоянии «всех порешу одна останусь» и как бы выпускаю его наружу: кожа мгновенно белеет, а волосы начинают виться подобно змеям. Замолчали? Убираем «кулак со стола».       — Кхм-кхм. Я, конечно, понимаю позицию каждого из вас, но… карета с вампиром и юной девой отбыла часа два назад, — мило улыбаюсь. — И я бы не напирала на этот момент, но оттуда, куда они отбыли, такой жутью тянет, что мне даже как-то неловко становится.       — Неловко? — вскидывается очень быстро пришедший в себя братишка, словно в том, что я провернула, ничего странного нет.       — Судя по тому, что успела услышать, я тут должна быть самым страшным монстром. А то существо заставляет меня сомневаться в этом.       — Сила вампира растёт с возрастом, ты ещё маленькая, — кидается утешать меня братишка, гладя по голове, и по тому, как вытягивается лицо его командира при этом, а сигара выпадает изо рта, можно говорить о многом. Странно, что вампиры не шевелятся… Надежда пинком отправляет подозрительность в самый тёмный угол сознания и победно сдувает упавшую на лицо светлую прядь волос, выбившуюся из тугой косы.       — Поэтому они так поступили? — с некотором смущением спрашиваю я о ксана, брат хмурится, а у глаз и губ возникают болезненные складки.       — Нет.       — Ясно, — мы оба зависаем с крайне печальными лицами. Неуверенно спрашиваю.       — Скрывающий ритуал какой-то нужен, чтобы ты продолжил жить с людьми? — мой новый вопрос ему как серпом по яйцам. Тени вокруг надежды в театре воображения начинают сгущаться и напоминать различных монстров.       — Нет. Мать провела. Достаточно того, что ты пришла, — рубленность фраз и то, как меняется взгляд братишки, исцеляет подозрительность, давая ей возможность выйти из сумрака и забить в набат. Ну, и надежду отправить в полёт отработанным хуком.       — Если что, заглядывай, ладно? — вот только то, как он вздрагивает в ответ на мой вопрос, заставляет грустно вздохнуть. — И что-то еще?       — Постоим так ещё немного? — в голосе брата слышится изрядная доля вины, когда он целует в лоб и обнимает меня.       «Один правильный парень, которого так же прилюдно в лоб чмокнули и обняли, довольно плохо кончил», — выдаёт, затянувшись сигарой, подозрительность, ставшая ликом подобно ангелу со щетиной, сбитым набок нимбом, потрёпанными крыльями и внешностью кэпа моего «фонарика». — «Чмокнул один так, и парнишку сначала замели по тухлой предъяве, а потом после того, как одни доносами законников закидали и на крест потащили. Сечёшь?»       — Завершение будет неприятным, да?       — Не только… — вздыхает братишка. — Тебе больше незачем куда-то идти. Достаточно было найти одного. Прости, и… ты не сможешь покинуть мира. Мне действительно жаль. Накроет всех троих.       Подозрительность из складок изрядно помятой тоги достаёт огромный тюбик вазелина и начинает повязывать его ленточкой.       — Какого мира я не смогу покинуть и сколько времени?       — Родного. Пятьсот лет, — отвечает совсем расклеившийся братишка.       Подозрительность окидывает взглядом тюбик, хекает, откладывает его и начинает вытягивать из мешка крышку огроменного собрата первого тюбика. На вопрос, робко заданный слегка пристукнутой, а потому и выглядящей откровенно безумно надежды: «Зачем?», звучит ответ похабненько ухмыляющейся подозрительности: «Канаме», и надежда сложив лапки хлопается в обморок, но тут же вскакивает.       — А как определить…       — Ты уже определила, — грустно вздыхает братишка, прижимая к себе сильней.       — Но однажды они пройдут, и мы встретимся. Или…       — Я буду рад, — торопливо отвечает брат. — Но… научись как можно большему к тому времени, нас просто так не оставят.       Не успеваю сообразить, как перед глазами вспыхивает образ друга детства и почти жениха (ну, может, пока меня не было, он передумал), а мир заполняет радужный огонь, который стремится выжечь меня дотла.       — Прощай, оне-сан. ***       Король изучает взглядом потолок. Глава рода Куран вслушивается в чужие перешептывания, мечась между дикой яростью, горечью, злостью на себя и чувством, отголосок которого люди называют любовь. Юуки «пробралась» днём в общежитие и скоро будет тут. Он решил ей всё рассказать и прояснить, только ей и…       Облако разноцветного пламени внезапно собирается под потолком в до боли знакомую фигуру, терпкий освежающий запах кружит голову. Тело сковывает оцепенение, и девушка падает сверху, её шикарные стремительно темнеющие ярко-синие волосы накрывают их, словно тёмным покрывалом.       …       Руки подрагивают, когда он касается лица девушки.       — Хана-химе… — зовёт он её едва слышным даже для чистокровного голосом.       — Канаме… пятьсот лет не срок… обязательно попытаюсь найти…       — Какие пятьсот лет? — интересуется светским тоном король, девушка открывает глаза.       — Это сон? — деловито спрашивает его возлюбленная.       — Нет, это не сон, — уверенно говорит король, отвергая саму мысль о том, что она может снова исчезнуть.       — Значит, никакие, — возлюбленная улыбается с нескрываемой радостью, утыкаясь носом в его шею и тем самым подставляя свою собственную. Жажда опаляет горло, мешая соображать и…       …       Губы любимой касаются его собственных в робком поцелуе, и король жадно ловит эту ласку, боясь пошевелиться и спугнуть одним неверным движением.       — П-прост-тите, — почти пищит Юуки, давая осознать, что происходящее не является сном. Звук захлопнувшейся двери действует на вампира, словно спусковой крючок, и вот уже одна беглянка оказывается под ним.       — Хана… — почти рычит король, но возлюбленная улыбается.       — Я так рада, что ты рядом.       — Не делай так больше, — едва сдерживая свои желания, говорит Куран.       — Ну, около пяти столетий такие путешествия самостоятельно совершить не смогу, — нахмурившись говорит девушка, почти девчонка. В голове всплывает: «Ей шестнадцать, по законам людей она может стать моей…»        — Я так поняла, что… — он прерывает свалившееся, в буквальном смысле этого слова, на него счастье.       Он не железный.        Но время замирает, преодолевая сопротивление, чистокровный вампир отстраняется от возлюбленной, а наполненное холодом смерти дыхание касается уха.       — Моё время закончилось, как и время тех, кто мог бы уберечь её от тебя. Но маленькую вольность мне этот ритуал позволяет. Тронешь мою дочь раньше свадебного обряда, и больше ты её не увидишь. Будь уверен, она привязанность к тебе перерастёт, будет кому утешить и поддержать.       — Угрожаешь?       — Я просто люблю её, — признаётся душа, пришедшая из-за грани. — А ты?       Время снова начинает свой бег.       — Канаме? — окликает его любимая, приковывая взгляд к крайне соблазнительному виду.       — В твоём сердце… сколько место я занимаю в нём? — девушка теряется, взгляд более чем красноречиво отвечает на заданный вопрос.       — Я…       — Хана-химе, можно, я украду твоё сердце?       — До этого ты хотел занять только его часть, — уходит от ответа девушка, не понимая, что происходит, но, видя решимость во взгляде, отвечает. — Равноценный обмен меня бы устроил: мне — твоё, моё — те…       Чистокровный снова почти срывается, целует столь манящие губы, но находит в себе силы отстранится. Эта жажда… Кажется, чем больше он получает, тем невыносимей она становится.       — Ты согласишься стать моей королевой, Хана? Быть моей отныне и впредь, до скончания времён?       — Если ты будешь моим, Канаме.        Получив ответ на интересующий его ответ, король вампиров стремительно покидает собственную спальню. Ему нужно остыть.