My only hope

Рядом что-то громыхнуло, и Джонхан открыл глаза. Через приоткрытую занавеску в комнату уже прокрадывались яркие солнечные лучи, бегая зайчиками по стенам, а небо казалось совсем бирюзовым и бездонным. Но, несмотря на всё это, Джонхан ненавидел это утро, как и все другие после того злополучного признания, потому что оно приносило с собой целый ворох новых мыслей, которые так хотелось оставить в прошлом дне. Ненавидел, когда едва он открывал глаза, проблемы снова обрушивались на него, какими бы светлыми и счастливыми ни были его сны. Мингю рядом снова хлопнул тумбочкой и с полным раскаяния лицом посмотрел на Хана: — Прости, я не хотел, — пробормотал он и стремглав покинул комнату. Это был выходной, другие мемберы время от времени что-то громко выкрикивали из разных уголков общежития, в ванной шумела вода, Джонхан слышал, как в коридоре звонко смеялся Чан, по всей видимости, обуваясь, а в соседней комнате под аккомпанемент смешков Хансоля подвывал какие-то песни Сынгван. Нет, Джонхан любил своих мемберов, он был рад слышать и видеть их каждый день. Иногда от нахлынувших чувств он даже обнимал их, крепко прижимая к себе, пока они сопротивлялись и фыркали, пока смеялись или говорили ему всякие глупости… Он не любил себя, свои мысли, чувства, которые время от времени мешали ему здраво смотреть на вещи. Чувства, которые он испытывал к Джису. В коридоре хлопнула дверь, и стало немного тише. Джонхан вздохнул: он ведь только проснулся и уже снова устал. Потянувшись, он сел на постели. Это был выходной, но планов у него совершенно не было. Хотелось просто пойти умыться и стереть со своего лица вместе со сном этот давящий на него груз. — Никогда не думал, что это может быть так тяжело, — прошептал Хан, поднимаясь и опуская ноги в пушистые тапки — их подарила ему сестра ещё на день рождения, и они напоминали ему о доме. Он на секунду подумал, что мог бы собраться и поехать к семье, поесть испечённых мамой пирожков и подразнить сестру, но настроения совершенно не было: хотелось проваляться в постели весь день, укутавшись в тёплые и нежные объятия Джису. Слушать, как он бормочет себе под нос что-то на английском, как напевает строчки любимых песен. Устроившись удобно на его плече, хотелось смотреть вместе с ним видео на Ютубе, раскладывать пасьянсы или смеяться над огромным архивом отснятых с группой видео. Эти моменты были редкостью, а с недавних пор — практически воспоминанием. Нет, Джису не избегал его, не просил прятаться, молчать, скрывать свои чувства, он не отталкивал Джонхана… но одного его тяжёлого вздоха, когда Хан его обнимал, было достаточно, чтобы сердце пропускало удар и болезненно сжималось. Хан не помнил, сколько раз они с Су поднимали эту тему, сколько раз пытались всё обсудить, выяснить, разложить по полочкам и прийти к какому-то решению — десятки, порой по несколько раз в неделю… И от этого Джонхан чувствовал себя уставшим, вымотанным даже больше, чем от тренировок до самого утра — репетиции помогали на время прогонять мысли, занимая их отработкой движений, заучиванием партий или чем-то другим, но потом музыка заканчивалась, холодный душ снова бил в лицо и мысли возвращались, противно пульсируя в висках. Джонхан размял немного затёкшую шею пальцами и побрёл в ванную, где тут же включил воду и посмотрел на себя в зеркало. Вокруг глаз темнели синяки, будто он не спал целую вечность, волосы топорщились в разные стороны, а собственный взгляд пугал до дрожи в коленях. — Я зомби, — попытался усмехнуться он и передёрнул плечами от собственной ухмылки. — Это жалко, Джонхан, — вздохнул он. — Прими это как есть и прекрати изводить себя. Он сжал пальцами края раковины и опустил голову. Холодная вода не помогала, не спасали кофе, фильмы, долгие разговоры с Сынчолем, его уверенное «брось, всё наладится, мы вместе столько прошли, всё будет хорошо». Не утешали тёплые улыбки Сунёна, его нежные объятия, когда он прижимался к его плечу и тихо говорил, что он, Джонхан, ему как напоминание о семье — такой ласковый и заботливый, что Сунён без его поддержки давно бы ушёл в депрессию. Не заставляли улыбаться, как раньше, шуточки с сыночком, подколы Сынгвана или хитрые перемигивания и игра бровями от Вернона… Все мысли, весь мир вокруг занимал Джису, такой улыбчивый, ласковый, с его кошачьими добрыми глазами, холодными ладошками и нежными длинными пальчиками, пухлыми губами, которые, по мнению Джонхана, произносили самые приятные на свете звуки, — весь он, такой удивительный и невыносимо нужный. Джонхан быстро умылся и пошёл на кухню. Они не пользовались ей по назначению, практически ничего не готовили, но там всегда было много чая и кофе, а в холодильнике, на случай депрессии Сунёна, стоял ящик пива, купленный заботливым Сынчолем. Джонхан даже было думал, что его депрессию это пиво тоже могло бы излечить, но на время… до следующего утра. — Сделай на меня тоже, — раздалось за спиной, и Джонхан почувствовал, как волна мурашек пробежала по его плечам, покалывая на кончиках пальцев. — Доброе утро. Джису сел за стол, облокотившись на него и положив ногу на ногу. Джонхан чувствовал спиной его взгляд и напрягался. Ему было трудно находиться рядом с Су, трудно сдерживать свои влюблённые улыбки, которые было невозможно контролировать, когда Джису смотрел на Хана своими сияющими глазами. Трудно было угомонить свои руки, когда Джису выглядел невинно, романтично, когда заигрывающе улыбался кому-то, фанатам или даже самому Джонхану, когда грустил и отводил взгляд — его хотелось обнимать, прижимать к себе или прижиматься самому, тонуть носом в ворохе его волос, за ухом, в ложбинке на шее. Вдыхать полной грудью аромат его одеколона, смешанный с его собственным запахом — у Джонхана кружилась голова, и ему казалось, что он сходит с ума. — Доброе, — буркнул он в ответ, пытаясь унять дрожащий голос. Ему хотелось, чтобы утро действительно было добрым, чтобы Су поднялся, обнял его, поцеловал в щеку и сказал что-то приятное, нежное, касаясь губами его уха, как раньше, как на концертах, когда шептал ему свои шутки, секреты, что-то важное, что можно было знать только Джонхану. — Какие планы? Джонхан спросил это для вида, из вежливости, потому что на самом деле он боялся услышать, что Су хочет пойти с кем-то другим гулять, в кино, попить кофе, что у него есть планы, в которые не включён Джонхан — ведь это было так очевидно, но больно ранило одной только мыслью. — Никаких, собираюсь просто отдыхать и бездельничать, — ответил Джису, и Хан попытался сдержать облегчённый вздох. Сегодня у него есть шанс провести немного времени с Джису. Даже совсем чуть-чуть — уже радость! — Тогда, может… — начал Джонхан и осёкся. Недавно они были лучшими друзьями, и всё это казалось ему обыденным, лёгким — позвать Джису куда-то, предложить провести время вместе… А теперь ему всё время казалось, что он навязчивый, надоедливый и глупый.  — Может? — подтолкнул его Джису, когда пауза затянулась. — Может что? Джонхан вздохнул. Он разлил кофе в обе чашки и наконец обернулся, встречаясь глазами с улыбающимся Джису. Больно, в самом сердце кололо и громко ухало противной тупой болью от того, что у него ничего не выходит, что, как бы он ни пытался, Джису будет неприступной стеной, которая собрана из принципов, устоев и навязанных стереотипов. Хан ненавидел себя и всё это вместе взятое. — Тогда, может, займёмся чем-нибудь… вместе? — с надеждой спросил он, ставя одну из чашек перед Джису. — Джонхан… — вздохнув, произнёс тот. Хан замер, ожидая, что сейчас Джису скажет, что они это уже проходили, что Хан зря пытается, что надо всё бросить и просто опустить руки… но улыбка не стёрлась с губ Су. Наоборот, он поднял на Хана внимательный взгляд, долго пристально смотрел в глаза, а затем опустил голову и поднёс чашку к губам. — Как насчёт прогулки? Внутри у Джонхана всё затрепетало — да, да, конечно, да! Он уже готов был бросить ещё не тронутый кофе, помчаться в комнату и за минуту переодеться, но сдержал себя в руках и только кивнул, прошептав: «Я за». Одевался, конечно, он дольше минуты: некрасивое, неудобное, слишком броское, слишком откровенное, слишком мрачное, грязное, «а это вообще не моё» — заняло около получаса, и, когда Джису с тихим стуком зашёл в его комнату, Джонхан только натягивал на себя штаны. Джису смеялся, беззлобно шутил, и Хан на секунду почувствовал, что у них всё как раньше — словно не было тех несчастных «я люблю тебя», не было выросшей стены между ними из «я не могу», «давай оставим всё как есть», «пойми меня правильно, Джонхан». Не было задушенных слёз в подушку, чтобы не слышал Мингю, чтобы Джун с соседней постели не спрашивал: «Что случилось, гэгэ?», чтобы ни о чём не догадался Сокмин. Настроение растерялось, когда они дошли до парка. Они молчали, смотря по сторонам: мимо то и дело проходили парочки, они же занимали почти все лавочки, везде пахло весной, романтикой, всё это, казалось, витало в воздухе, и Джонхан очень быстро снова стал чувствовать себя одиноко и подавлено. Разговор не клеился: Джису пытался шутить, менять темы, но Джонхан не знал, что говорить, и почти всё время отвечал односложно, пытаясь проглотить огромный комок, осевший в горле. Хотелось схватить Джису за руку, притянуть к себе и целовать, целовать, целовать, чтобы он не сопротивлялся, чтобы сам тянулся к нему. Хотелось тоже поучаствовать в этой полной любви атмосфере… Но увы. Джису не хотел всего этого, не с ним, и Джонхан мог его понять… пытался изо всех сил, сдерживая себя, лишние слова, действия. В какой-то момент, когда рядом с ними нарисовалась и растворилась в толпе очередная влюблённая парочка, Джонхан не выдержал. Непрошеные слёзы уже подкатывали к горлу, и атмосфера, витающая между ними, тяготила. Он не хотел давить, не хотел чувствовать себя ненужным, неинтересным и жалким рядом с человеком, который значил для него без малого практически всё — целый огромный мир, тонущий в раскосых кошачьих глазах. Он хотел быть счастливым, а не умирать ежесекундно от того, что у него нет ни единого шанса на то, что это счастье может быть в прохладной ладошке Джису, сжимающей его собственную руку.