To the moon and back

Естественно, у парижского мальчика-солнышка все просто великолепно. Идеальная семья, добрая мама, строгий и рассудительный, точно короли в книжках, папа, большой особняк в центре города, ужасно болтливая и очаровательная девчушка в роли соулмейта и великие планы на светлое будущее. А у будущего свои планы на это солнышко.

***

Это здорово, когда тебе шесть с хвостиком и ты, точно зачарованная, слушаешь мамины сказки о судьбе, голосе в голове и любви, которая будет сильнее всех остальных чувств. Это удивительно и действительно больше похоже на сон или мультфильм, когда ты произносишь "Эй, слоу... слумо... слумумейт, привет! Меня зовут Маринетт, а тебя?", и слова разносятся в твоей голове эхом, как в пещере. На мамину сказку не похоже только то, что тебе не отвечают. Маринетт удивленно переспрашивает, так ли она обратилась. Родственные души ведь слышат, если звать непосредственно их. Мама улыбается и произносит по слогам: "со-ул-мейт". Мари вторит, но, похоже, на "том конце" ее либо не слушают, либо игнорируют. Сабина улыбается - не переживай, дочка, может, твоя судьба еще не родилась. Когда Маринетт исполняется пятнадцать, а где-то далеко, - ну, она же не знает, где, в теории, обитают соулмейты, - все еще глухо, мама осторожно сообщает - ты только не переживай, доченька, бывает ведь разное, но возможно, твой соулмейт умер. Немного неконтролируемая особа злится, шипит, что ей плевать, и закрывается в своей комнате. А потом называет мамины сказки чушью, а их с папой "Да я же ему списки в магазин телепатически диктую" - единичным идиотским случаем. Само собой, если у нее чуда не получилось, то и все остальное - просто сбой в системе. Многотысячный широкоформатный системный сбой.

***

Солнечный мальчик, слыша в голове ненавязчивое "Хей, ты, конечно меня не слышишь, да и нет тебя, что за чушь я вообще несу, но ты это, отзовись хоть разок, что тебе стоит-то, а?" спрашивает у отца, что ему делать. Отец отгораживается от него двумя кипами бумаг и бормочет что-то о том, как ужасно занят и времени на сказки у него нет. Солнечный мальчик вздыхает и уходит, потому что если его не видят, значит, и сказать он ничего не сможет. Нет, нет, ничего странного, что вы, просто Адриан нем, как рыба, и говорит исключительно на амслене.

***

Маринетт пятнадцать, семь месяцев и шестнадцать дней, ее переводят в коллеж Франсуа Дюпон и говорят, мол, ты там со словечками поаккуратней, все знают, что прямота - достоинство, но не в таких количествах. Она предпочитает не церемониться, ворчит, что ради кучки незнакомцев меняться не будет. Маринетт пятнадцать, семь месяцев и двадцать один день, она получает первый вызов к директору, а еще через неделю - поход к психологу. "Это хорошо, что ты никому не врешь и говоришь, что думаешь", - кивает тетенька в белом халате и протягивает девушке толстую тетрадь в линейку. "Но эти люди ведь недостаточно близки тебе, поэтому говорить все - это немного неправильно. Лучше выговариваться кому-то близкому." Ну естественно, врач не призван говорить только правду детям, это родители услышат "кислотный остаток" в виде "нужно извлечь корень проблемы, иначе управлять этим невозможно". Перебрав пару десятков вариантов, начиная от "воображаемого друга", - Мари только рассмеялась и сказала, что это чушь, ей не пять лет, ау, ей в три раза больше, вы с ума сошли, ее же сочтут идиоткой, - и заканчивая "кем-нибудь из одноклассников, с кем ты хорошо общаешься", - здесь Маринетт только бровями дернула и усмехнулась - я могу и в лицо рассказать, зачем записывать-то. Психолог вздыхает и обращается к матери. Через семь минут вариант найден - Маринетт будет писать своему соулмейту. "Привет" - аккуратно выводит Маринетт гелевой ручкой и застывает на пару секунд - писать соулмейту - то же самое, что воображаемому другу. Ей не пять лет, ау, мамины сказки - единичный случай, а предназначенность и прочая белиберда связанная с судьбой - романтичные враки, которые придумывают поэты, чтобы было о чем писать. "Это глупо, знаешь? Ты живешь черт пойми где, а я тебе тут душу изливаю. Да тебя вообще нет, наверное." Когда Адриан, спустя N-ное количество времени неожиданно снова слышит ее голос, он тоже замирает на несколько секунд. Он был уверен - соулмейты, это, конечно, здорово, но сейчас, спустя столько лет, нужно ли девушке, возможно на другом конце земли, шипение, как из закипающего чайника? Голос у Адриан скрипучий и свистящий - скажите честно, ну кто же в четыре-то года будет следить за тем, как плотно намотан шарф и сколько времени уже проведено на морозе? По идее, отец должен следить. Отец должен был увидеть, поймать, завернуть обратно в шарф, а лучше - увести домой, но у отца отчеты-работа-это-слишком-срочно-Адриан-подожди-я-занят. Не отцу потом отпаивать мальчика горячим чаем и не отцу молчать еще много-много лет. Адриан помнит - папа с мамой в тот день очень сильно поссорились, поругались, мама говорила какие-то взрослые умные слова, а папа шипел и огрызался, а потом ушел, хлопнув дверью, и не возвращался до утра. Адриан запоздало вспоминает - мама назвала папу безответственным самолюбивым кретином. А еще сказала, что работа заменяет ему весь мир, вместе взятый. Мама еще потом просила его так странно - не будь, никогда не будь, как папа. Если души нет, то и другой тоже родниться не к чему. А потом мама погибла. Потому что связь, которую так усердно плела судьба, порвалась, как паутинка на осеннем ветру. Адриан обещает себе - я никогда не буду, как папа.

***

Маринетт пишет о том, что снова поссорилась с Хлоей. На сей раз это только ее вина (в общем-то, как всегда), это Хлоя своровала ее идею, это Хлоя "слямзила" (Адриан еще неделю улыбается над таким забавным словечком) ее эскиз и незамедлительно состряпала такую же шляпу для сдачи в качестве экзаменационной работы. И еще пара слов (на самом деле, не пара, а полторы страницы, она ужасно многословна с теми, кого не существует) о том, почему Хлоя - самовлюбленная папашина дочурка, которой, будь они парнями, она бы уже раз восемь в челюсть заехала. Адриан смеется, слыша это - услужливое воображение подкидывает несколько образов подруги детства, которая очень живописно смотрится с гипсом на все лицо. Адриан предпочитает молчать, слушать рассказы своего соулмейта и поддерживать ее ну хотя бы морально. А потом отцу в голову приходит "идея-фикс" и Агреста-младшего силком запихивают в коллеж Франсуа Дюпон. В коллеже толпа народу, которые ходят по ногам, - по новым белым кедам! - как по бульвару, на жесты реагирует хорошо, если треть, а остальных внезапно осеняет: "Да ты ж немой!", а потом некоторые, - которые сообразительнее, - затыкают себе рот ладонями и долго-долго извиняются, а некоторые, - коих большинство, - так и оставляют все, как должное. А еще в этом же самом коллеже учится Маринетт Дюпен-Чен. И когда они случайно пресекаются в коридоре... нет, ничего не происходит. Ни у Маринетт не екает сердце, ни Адриан не влюбляется с первого взгляда. Ну несется что-то лохматое и проклинающее будильники по коридору, ну и что, такое каждый день почти бывает. Ну и что, что это твоя судьба. И встречаясь с "судьбой" на уроках физики и химии, Маринетт тоже чуждо все философское - ей бы пару не схлопотать, да списать незаметно умудриться. Но потом появляется еще одна проблема - сосед по парте, - да-да, то самое парижское солнышко, - пытается говорить с ней, а Мари - о ужас! - не понимает. Потому что ее никто не предупредил, что в "учебный минимум" входит амслен. Ну, для всех, конечно, не входит, но для нее персональный - еще как. Чисто из интереса три вечера, - до следующей физики, - Маринетт безостановочно зубрит язык жестов. Конечно, сложно. Конечно, непонятно. Но интересно - до умопомрачения. А лицо Адриана, буквально светящегося от радости, когда она "говорит" ему какой-то бред, вроде доброго утра, - незабываемо. Ходить на физику становится чуть менее тошно. "Лучи" от парижского солнышка разбегаются бликами и желто-оранжевыми пятнышками по классу, падают кляксами на "дневник записок соулмейту" Маринетт и, кажется, подогревают интерес к языку жестов.

***

Когда Маринетт удивленно таращится на полукрысу, которая, вроде как, и не крыса вовсе, а жук удачи какой-то, слова о молчаливом напарнике пролетают либо сквозь уши, либо и совсем мимо них. Когда на ее "О, привет, я Ледибаг, приятно, - хотя, наверно, не очень, - познакомиться!" так называемый Кот Нуар просто салютует двумя пальцами от виска, девушка фыркает: "все-таки не очень". И вообще, Нуар всегда молчит - приветственные речи у него заменяются кивком головы, во время боя разговаривать буквально некогда, а стратегия и все прочее, связанное с акумами, медленно, но верно переползает на плечи Ледибаг. Все, что она смогла из него выжать - два раза закатил глаза и четыре - цыкнул. Но на то и правда был повод - запутать в собственном йо-йо защищающего тебя напарника - высший пилотаж. Бесспорно - Нуар - прекрасный защитник. Еще ни разу в критический или не очень момент он не бросил напарницу, не махнул рукой на все происходящее, не испугался и не покинул Леди. И за это, конечно, достоин был уважения. Он вообще увереннее держался на поле боя - если Ледибаг - "ну она же девушка, теоретик и все к этому прилагающееся", то Кот - исключительно практик - он может не знать точно, как, но знать, что победит. И это тоже вызывало приступ "Да ты настоящий рыцарь!" даже у Маринетт. Хотя, конечно, о чем вы, она же странная-сумасбродная-да-кого-я-слушаю девочка-подросток, у нее даже с теми, к кому она что-то положительное питает, свое персональное "я" в приоритете. У Ледибаг - куча обязанностей, молчаливый, серьезный (почти что, где-то на восемь десятых восхитительный) напарник и повседневная жизнь в качестве бонуса. У Маринетт все чертовски просто, за исключением ведения дневника - писать туда свои похождения напрямую - глупость несусветная, но говорить честно - это ее конек. Поэтому Мари экономит правду и выдает ее небольшими порциями, урывками, вроде "у нас один придурок из класса сегодня пытался захватить город". И, на самом деле, это смешно даже немного, - не для солнышка, конечно, - то что Адриан слышит почти все пережитое заново ровно в семь сорок вечера, когда Мари приезжает домой. Спросить у соулмейта "Ты случайно не Ледибаг?" - как-то странно даже для него. Подойти к отцу - еще страннее, и поэтому Адриан предпочитает тактично помалкивать. Собственно, как и последние почти двенадцать лет.