To the moon and back

«Привет, души моей тень! * — пишет Мари и задумывается. Ну вот обратилась, придумала красивую фразочку, а дальше? — Сегодня странный день — я впервые жалею, что с кем-то поругалась». Вообще, по закону подлости, проблемы если и начинаются, то с самого утра. По чуть-чуть, капают в лужицу тебе под ноги, как будто предупреждая — возьми зонт, пока еще не далеко возвращаться, так лучше, чем через два квартала домой под ливнем потом шлепать. Обычно, они не накрывают звенящим ведром на голову — так неожиданно и «ну с ума сойти!», что и правда думаешь, как бы не свихнуться. Но это же Маринетт, о чем это вы, собственно. От перевариваемой информации голова гудела — кажется, если напрячься, можно даже скрежет шестеренок услышать. Маринетт знает: Хлоя — та еще стерва, но тут бейся — не бейся, ничего не изменишь. Маринетт знает: за деньги и престиж в ее классе нельзя купить разве что Алью, да и то, это просто, может, она лишь чуточку более стойкая, чем остальные. Кому-то Хлоя наступит на ногу — и скандал закатит, что ее туфелька принцесски теперь осквернена, кому-то — на гордость — если человек не сможет ее задушить самостоятельно (гордость, конечно же, но руки тянутся отчего-то к Хлое (по этим рукам очень быстро надают)), то все сделает Буржуа. Остатки гордости и самолюбия зайдутся в тихом скулеже и затихнут, а человек превратится во что-то, похожее на Сабрину. А если вы посмеете перейти дорогу великой и несравненной Буржуа, бойтесь — она не погнушается наступить и вам на горло. И единственной, кто, к сожалению (сожалению Буржуа — негоже так разбазаривать царские силы), не знала этих «заповедей», была Маринетт. Глупышка-Маринетт верила, что на сторону справедливости встанет хоть кто-то. Ага, конечно. Возможно, если вдруг свершится чудо, которых, как известно, не бывает. Хлоя подхватывает с пола тетрадь с рисунками, поднимает на всобщее обозрение и хохочет — Натаниэль рисует Джулику. О да, конечно, как здорово смеяться над чувствами, которые тебе самому не грозят (на самом деле — не светят, но Хлое такая трактовка не нравится. Ей не нельзя купить их — ей не хочется). Маринетт только почему-то тошнит от ее писклявого «хи-хи-хи». Мари надрывно чуть и даже высокомерно посмеивается — «Что, завидуешь?». Хлоя шипит и багровеет — от злости, конечно, но мало ли, кто как подумает. Буржуа, как подбитый хищник скалится на обидчицу и грозится всем — папе расскажу. Звучит по-детски наивно и глупо, но выполняться будет по-взрослому. Прошлый раз, когда учитель по информатике поставил ей три в четверти, его уволили. А когда Макс подшутил над ней — его отца на следующий же день выгнали с работы. Глупышке-Маринетт просто бояться нечего. Так она думает до тех пор, пока Буржуа не крутит у нее перед носом «записками соулмейту». Маринетт не так уж обидно, когда Хлоя, стоя на табуретке посреди класса, — так по-детски, но так по-взрослому, — декламирует ее запись от девятого февраля. Тогда она впервые пошла к психологу, но об этом и так знал весь класс, да и скрывать, в общем-то, нечего. А потом, когда Хлоя вальяжно перелистывает страницу и приступает к десятому — Мари знает — она читает выборочно — ни слова про гипс на челюсти и украденный эскиз. А в это же время в зале по фехтованию Адриан шипит и хватается за голову, отпрашивается у тренера и выскакивает в коридор, зажимая уши ладонями — это сбой, самый настоящий сбой в системе — то, что предназначалось ему, читает чужой голос. Хлоя хохочет — эй-эй, вы посмотрите, эта идиотка еще и так детально свои косяки описывает! О, да вы только послушайте, она еще и язык жестов учит! А ну-ка, изобрази чего-нибудь! Вместо амслена Маринетт показывает Хлое средний палец (о, пожалуй, это было самое полезное применение ее несдержанности) и старается вырвать дневник из рук Буржуа, но та только усмехается и читает в два раза громче — оказывается, Мари радовалась тому, как светился ее сосед по парте на физике (это странно, но в письмах соулмейту Маринетт ни разу не назвала его по имени), когда она «сказала» ему «доброе утро». И только когда откуда-то из-за спины Хлои доносится «а ты, оказывается, сентиментальная», Маринетт осеняет. Она оглядывается по сторонам — все стоят, не спеша на помощь, не сочувствуя даже, а точно любуются на казнь. «И знаешь, что самое обидное? С тобой разговаривать — то же самое, что смотреть немое кино спиной к экрану — и так ничего не понятно, а теперь еще и не видно». На этих словах Хлоя хохочет, Маринетт наконец удается вырвать дневник у нее из рук и скорее, скорее сбежать из-под купола этого цирка уродов. Скрежет и треск в голове Адриана смолкли только когда дневник вновь попал к Маринет. Сердце в ушах прекратило стучать, точно бешенное, когда он вновь с облегчением услышал знакомый голос. «Да неужели я не достойна хотя бы одного твоего слова, а?! У всех, всех людей есть тот, кто его слышит, я одна, как идиотка в пустоту кричу». Адриан — он, на самом деле, даже сейчас готов бы был ей помочь, но что, собственно, может пустота?

***

Когда Маринетт выскакивает за двери кабинета, желания рассыпаются мозаикой — ей хочется скулить, вцепившись пальцами в волосы до побелевших костяшек, ей хочется кричать и злиться на Хлою, — не расстраиваться, а злиться, злиться до шипения сквозь зубы и злых, колких фраз, — ей хочется ткнуться кому-нибудь в плечо и разрыдаться, ей хочется дать отпор и открыть глаза всем, кто «желал хлеба и зрелищ», а еще ей страшно хочется, чтобы ее кто-нибудь слышал. Она сейчас не может писать — чтобы переносить эмоции на бумагу, они должны быть сформированы во что-то с четкими контурами, а не бурлить обжигающим потоком. И когда Адриан слышит неразборчивое бормотание о том, как она ненавидит Хлою, он не видит за образом обидчицы свою давнюю подругу. И это самое страшное. Адриан даже не задумывается о том, что эта Хлоя — именно та, которую она знает. Мало ли на свете Хлой. Да и, признайте, мы всегда идеализируем своих близких. Мы готовы придумать им любые оправдания, готовы даже себе приписать проступки, лишь бы доказать их невиновность. И так как Адриану было бы сложно выбрать чью-либо сторону, его подсознание разбивает эту ситуацию на две — сторону выбирать не нужно. Адриан уверен — его соулмейта довела до слез какая-то далекая и незнакомая гадкая Хлоя, а его — вон, в соседнем кабинете сегодня хохотом заливалась. Ну как она может сделать что-то плохое, вы что? И оправдывая подругу детства перед самим собой, все сильнее веря в ее непричастность, Адриану почему-то становится легче. Только вот Маринетт - нет. Горло от слез чуть покалывает, и вязкий ком постоянно снова и снова поднимается, мешая, наконец, перестать скулить. Маринетт жалеет, что поссорилась с Хлоей. Потому что так остро свое одиночество она не ощущала никогда. Адриан слышит единственную фразу Маринетт — «Прости, сегодня ничего не напишу. Я не настолько красноречива, чтобы описать все произошедшее. Просто повторюсь — Хлоя — стерва. Хотя, тебе, конечно, все равно». Говорят, в таких случаях человеку нужен кто-то. Кто-то, кто выслушает, кто напоит чаем, кто даже советов не даст, а просто подтвердит — все наладится. У Маринетт есть мама — она заботливая, всегда проникнется, подскажет, как правильно поступить, разорвет в клочья все, что будет угрожать дочурке. Но нет, мама не тот самый «кто-то». У Маринетт есть папа — он тоже страшно любит свою Маришку, пожалеет ее, накормит булочками из пекарни, поможет, если это потребуется. Но папа — он и есть папа, он не «кто-то». У Маринетт есть Алья — она разрулит любую проблему, подскажет по геометрии, подправит эскиз, уболтает так, что забудешь о «точке отсчета» — главной проблеме, с которой пришел, заткнет обидчика на корню меткой фразой, подкинет идею для нового платья. Но это же Алья, не «кто-то». У Маринетт есть Тикки — она поймет, простит, скажет свое коронное «Ох, Маринетт», приведет пример из много тысяч лет назад ушедшего прошлого, пообещает, что Мари сильная и обязательно справится, подбодрит, чем сможет. Но Тикки определенно не сделает того, что может тот самый «кто-то». У Маринетт много тех, кто рядом и тех, кто либо всегда, либо чаще всего на ее стороне. Маринетт никогда никого не теряла, Маринетт лишь обретала — друзей, одноклассников, квами. Но на самом деле, знаете, как бывает: чтобы быть несчастным, не обязательно кого-то терять. Можно просто кого-то не найти.