To the moon and back

Честное слово, Маринетт не бывает жаль. Ей никогда не бывает жаль, когда она ссорится с кем-то. Потому что даже мама сама виновата в том, что Маринетт ругали на родительском собрании. Косвенно, конечно, но виновата. А Маринетт чиста, аки ангел бескрылый, только нимб над головой не светится разве что. Потому что если она будет молчать — действительно ну-практически-ангельская внешность и голубые бездонные глаза спасут ситуацию, какой бы катастрофической она не была. Но Коту, признаться, видимо, плевать на ангельскую внешность и глазищи, грустно таращащиеся на него. Кот устремляет взгляд куда-то в густой горячий красно-кадмиевый закат, в котором тонет янтарная капля солнца, и это и в самом деле потрясающе-красиво, если не думать о том, что в двух метрах от тебя стоит напыжившаяся напарница и не может связать двух слов, чтобы хоть как-то наладить контакт. — Эй, кот, — Ледибаг почти бесшумно походит со спины и тыкает Нуару в плечо ногтем. — Прости. Возможно, я была немного резка. Нуар поворачивается к ней в пол-оборота и красноречиво поднимает бровь, так, что сразу понятно «возможно» и «немного» — совершенно не те слова. — Ладно, ладно, хорошо, я совершенно точно была очень резка. Ну и неправа. Так лучше? Я постараюсь больше так не делать, прекрати на меня обижаться, — последнюю фразу Маринетт говорит как-то слишком искренне для себя, поэтому заминается и переходит на почти-шепот и почти надеется, что немой кот сейчас нарушит эту тяжеленную, как каменная плита, тишину. Нуару, видимо, требуется время на размышление, или он просто наслаждается тем, что впервые неловко из-за его молчания не ему, а потому тишина продолжает опускаться, давить на грудную клетку, заставляя ежиться и передергивать плечами, мешающая двигаться и даже (будь Маринетт чуть чувствительнее ко всему этому) дышать. А потом Кот, вроде как, снисходительно улыбается. Или просто его лицо приобретает более спокойное и умиротворенное выражение, а черные зрачки, раньше похожие на две иглы, тонущие в изумрудной с охристыми прожилками радужке, теперь похожи на веретено. И Мари, кажется, от этого становится немного легче. — Ничего страшного, — наконец выдыхает кот. — У меня есть одна… знакомая, которая, по совместительству, еще и мой соулмейт, но какое это, право, имеет значение? с похожим стилем общения. Тоже сначала сморозит, а потом ее осенит, что она сморозила, — Нуар отворачивается от Ледибаг. Закат из красно-кадмиевого становится кровавым. — Я знаю, что ты не хотела меня обидеть. Тишина, вновь нависая над крышей, на грудную клетку не давит. *** Нуар вспоминает о том, что у него есть альтер-эго (хотя, пожалуй, это Кот — альтер-эго Адриана), когда, все еще сидя на крыше после ухода напарницы, слышит привычный голос соулмейта. Она несет какую-то чушь о том, что, кажется, учится самоконтролю, но нет, Коту не до нее. В его жизни, определенно, слишком много девушек и у каждой в голове какая-то мура и бешеные агрессивные тараканы. Оу, да, точно, а у одной эти тараканы еще и забывчивые до умопомрачения. Если не прислушиваться, голос соулмейта доносится, как через слой ваты и его почти не слышно. Именно то, что нужно. — Я потом тебе напишу, — обещает он и вновь устремляет взгляд в ультрамариновое небо, которое, если смотреть между балок Эйфелевой башни, кажется чуть темнее. *** «Я здесь» — пишет Адриан все в той же тетрадке. Слова, кажется, зависают где-то на полпути. Или же стукаются о бетонную звуконепроницаемую стену нежелания слышать и летят обратно. «Теперь я внимательно слушаю тебя» — ровные буквы ложатся в красивую строчку. «Почему ты не хочешь меня слышать?» — он не знает, что нужно писать в таких случаях и вообще, почему был таким идиотом, что не написал ей раньше, когда она еще хотела слышать? Я слишком долго не отвечал, да?» — застань его кто-нибудь за подобным занятием — идиотом сочтут. «Прости меня за это» — как же глупо извиняться в пустоту. «Пожалуйста, постарайся поверить. Постарайся меня услышать. Хоть на секунду допусти мысль о том, что я есть. Пожалуйста, не отгораживайся от меня». Поток сознания останавливается от резкого хлопка двери за спиной и приказной просьбы Натали ложиться спать. Когда он после, кажется, девятой попытки посчитать до тысячи сбивается уже на семидесяти двух и засыпает, соулмейт ему даже не снится, и Маринетт — тоже, даже Ледибаг — и та не удостаивает его своим присутствием хотя бы в грезах. Всю ночь голос, ни пойми откуда взявшийся, назойливо бормочет Адриану, что тот останется один, и никто, совершенно никто его не услышит. *** Когда на следующее же утро Маринетт, проклиная свою извечную беспомощность и умоляя неизменную прямоту не выпасть, как скелет из шкафа, хотя бы сейчас, подсаживается к Адриану на физике, тот только приподнимает бровь, но ничего не говорит (даже на амслене) и даже ничего не пишет. «Давай мириться» — коротко выцарапывает Маринетт на листке и сует Адриану. «Мы не ссорились» — сухо бросает Адриан и делает вид, что очень внимательно вникает, чем равномерное прямолинейное движение отличается от равноускоренного. Нет, он не обижен, что вы. Тут, скорее, другое — разочарован. И, признаться, черт знает, что из этого страшнее. «Мне казалось, ты на меня злишься?» — Мари плевать, чем отличаются одно движение от другого, поэтому она даже пытается заглянуть Адриану в глаза. «А ты считаешь, что это незаслуженно?» — наконец, не выдерживает Агрест и задает вопрос, казавшийся ему самым логичным в данной ситуации. «А сам ты почему не позвонил?!» — Маринетт вспыхивает, точно облитый бензином факел — осуждает всегда она, но ее осуждать никто не имеет права. — «В конце концов, мы же шли вместе, ты мог бы позаботиться о том, чтобы вечер состоялся!» У Адриана, кажется, перехватывает дыхание от возмущения. Это он должен был позаботиться о ее идее?! Это ему нужно было напомнить о том, что она невзначай, кажется, случайно даже позвала его гулять?! «Скажи, тебе было сложно просто сказать прости?! Я не требую от тебя покаяния во всех твоих прегрешениях! И нет, не подумай ничего такого, я не возлагал на тебя роль спасительницы всея Парижа. Но ты могла бы хотя бы снизойти до того, чтобы отправить смску о том, что занята? Неужели теперь так сложно просто признать свою вину и извиниться?!» — он распаляется все сильнее, понимая, что не может, да и не хочет останавливаться. Ему, пожалуй, почти что в радость высказать, что наболело. — «Элементарно, Мари! Все очень просто! Но нет же, надо искать себе оправдания и пытаться обвинить всех вокруг, кроме себя!» Лист опускается перед Маринетт, а потом, измятый, летит в мусорку. Злющая и раздавленная Чен выскакивает из аудитории, даже не оглядываясь, потому что знает, что единственные глаза, которые должны были ее провожать, сейчас направлены на доску, исписанную формулами по физике. Примирительный разговор должен был быть совершенно не таким. *** За тетрадь Мари хватается почти истерично. Ей нужно, нужно с кем-то поговорить и не так важно, что это — крик в пустоту. «У меня апокалипсис» — жалуется она, а Адриан за домашкой замирает и вслушивается. Голос соулмейта изменился — теперь это почти шепот, задушенный и задыхающийся, кажется, от слез. — «Я всего-лишь не смогла прийти в парк, потому что была действительно очень занята. Неотложные дела и все такое. А человек, с которым должна была идти, разобиделся, высказал, какая я плохая, как я виновата и как могла так поступить, хотя мне самой впору обижаться — неужели так сложно просто войти в положение?! Понять, что если бы я могла, то непременно пошла бы?! Неужели так сложно понять, что моей вины в этом нет?!» Адриан, естественно, не проецирует это на себя и сочувствует соулмейту. Потому что слышит, как ей больно и обидно, но, — как, в общем-то, и всегда, — так же остро ощущает и свою беспомощность. Потому что он, — позвольте напомнить, — все еще пустота для своего соулмейта. В тот же вечер Ледибаг, конечно, совершенно случайно, заговаривает с Котом. Она уже почти понимает, что тот на нее не злится и поэтому готова изливать ему душу, сколько он позволит, пока не остановит. Потому что ей нужно, чтобы хоть кто-то ей отвечал. Ну хоть как-то. Теперь-то она остыла. Теперь-то злость перегорела, и осталась только едкая желчь, которую она сцеживает в новую историю. — Я сама не уследила, понимаешь, Кот? — она ищет в глазах Нуара поддержку и понимание, — у нее вообще какая-то вечная привычка — заглядывать в глаза людям. — Я обещала, что приду и не пришла. Зарылась в свои дела, проблемы, а время-то ушло. Я пообещала и я же не выполнила. Вот как мне теперь можно верить? Да и сегодня вспылила и наговорила чуши, вместо того, чтобы извиниться. Нагрубила, хотя умом-то понимаю, что виновата, а вот сказать — ну не могу. Скажи, вот не дура ли я? — Ледибаг свешивает ноги с девятиэтажки и глядит туда, вниз, где снуют люди, так же, как и она, перед кем-то виноватые и зарытые в свои собственные проблемы. Время этих людей точно так же уходит. Нуар так по-взрослому, по-родительски улыбается и еле сдерживается, чтобы не потрепать напарницу по волосам. Он не понимает, откуда такой приступ сочувствия, но знает, что он не к месту, да и не к тому человеку. — Попробуй просто сказать, что ты сожалеешь и поговорить с этим человеком. Я больше, чем уверен, что тебя поймут и простят. — Шепчет Нуар и наконец-то позволяет заглянуть себе в глаза. — Ты не дура, а эмоциональный человек. Попробуйте найти разумный компромисс с тем, кого ты обидела. Все будет хорошо, если вы оба этого захотите. *** «Знаешь, что?» — почти радостно «выкрикивает» Маринетт сбивчивым почерком по странице, — «Сегодня я поссорилась с человеком, с которым так хотела найти общий язык. И я сама виновата, знаешь? Но я поговорила кое-с кем. Теперь, я, кажется, знаю, как все исправить.»