To the moon and back

За все те годы, когда Маринетт так или иначе (в большинстве случаев — с горем пополам) училась, ее неизменно удивлял тот факт, что ее одноклассники могли отпроситься у родителей и остаться дома, не имея на то особо веских причин. В семье Чен вопрос решался значительно проще — о, раз твоя голова еще не укатилась под тумбочку, ни о каких «могу ли я никуда не ходить» не может быть и речи! И поэтому остаться дома, сославшись на удивительно мерзкое моральное состояние, можно было даже не пытаться. У самых ворот коллежа остановился лимузин. Маринетт тоже остановилась, только метрах в ста, и неожиданно вздрогнула. Точно. Она же обещала. «А не хочешь сегодня вечером, часов в семь, сходить в парк?» «Да, я с радостью!» И ярко искрящиеся от счастья зеленые глазищи. Пока Маринетт осознавала, насколько опрометчиво вчера поступила, дверь коллежа захлопнулась за обладателем зеленых глазищ. Сидя на уроке французской литературы, Маринетт бездумно таращилась в расписание. На сегодняшний день выпал некий абстрактный четверг. И если бы ей не нужно было встретить Адриана, день был бы прекрасен — сегодня не было физики. Адриан, как назло, был неуловим и, вроде как, не скрываясь, за весь день так и не попался Мари на глаза. И когда она, оживленно споря (и даже огрызаясь немного) с Алей, вываливается из ворот коллежа, за силуэтом в белой рубашке, садящимся в лимузин, гнаться не очень хочется. Черт знает, почему. Маринетт, наверное, думает, что стоит помириться. Она в кое-то веки чувствует себя относительно-виноватой, тем более, что сама назначила встречу, но Адриан, вроде, особо расстроенным не выглядел, да и будет ли он переживать из-за такой мелочи? Сказать себе, что она — мелочь оказывается проще, чем Адриану — «прости». Но вот с вечерним патрулем дела обстоят немного хуже — она совершенно точно знает, что понятия не имеет, как общаться с котом. Он, вроде, ее напарник. И даже, может, совсем чуточку, друг. И Маринетт (чисто в теории), узнав такую тайну, должна оказать поддержку или что-то похожее. Она должна оправдать оказанное доверие. Но ощущение того, что он считает ее другом в большей степени, чем она — его, уходить отказывается. Почти по чистой случайности патруль проходит в полнейшем молчании. Где-то визжат сирены, — Маринетт не очень хочет думать, кому сейчас требуется не ее помощь, — по улицам гудят машины, даже люди периодически бегают туда-сюда, завершая свои дела. И то немногое, что не входит в привычку — молчание — поразительно тягостное, а кот — удивительно чужой. Даже более чужой, чем обычно. У Нуара потухшие глаза и выражение лица аля мраморная статуэтка, поэтому когда любопытство и нетерпение Маринетт прорываются-таки наружу, на ее «Ну сегодня-то ты почему молчишь?!» он только шипит и скалится. — Я уже все знаю, ты меня своим «жи-ши» не испугаешь, — чересчур беззаботно и насмешливо фыркает Ледибаг. Конечно, она не думала, что может его чем-то обидеть. Кот цыкает и отворачивается. — Я могу не хотеть с тобой говорить? — шепчет он, зная, что леди прекрасно слышит каждое слово. — Можешь, но судя по тому, какие речи ты толкал вчера, мы в достаточной степени друзья, чтобы ты рассказал хоть что-то, — пожимает плечами она. — Знаешь, — кот оборачивается, и его зрачки сужаются до размеров иголки. — Вчера я был вынужден рассказать тебе все, чтобы вытащить тебя из очередной передряги, но я совершенно не обязан чесать с тобой языком. Никакие мы с тобой не друзья, — едко выплевывает Нуар и, не дожидаясь ответа, сбегает. Именно сбегает, потому что по-другому его уход и не назовешь. В кои-то веки Адриану самому в пору хвататься за блокнот и ручку и строчить слезливые письма своему соулмейту. Эта мысль точно снег сваливается на голову Адриану и он сам не верит в собственную глупость — ну конечно, как он раньше не догадался! Он же все эти годы тоже мог написать ей! Не хочешь говорить — не нужно! Можно установить связь и не говоря! После стольких лет тишины Адриан понятия не имеет, что нужно написать. «О, привет, я слышал тебя всю жизнь, но ответить решил только сейчас»? Или «Хей, привет, меня зовут Адриан, я твой соулмейт, а как зовут тебя»? Из пары десятков дурацких вариантов «Привет, знаешь, я слышу тебя» кажется одним из самых приемлемых. «Привет, знаешь, я слышу тебя» — осторожно выводит Адриан в белой тетради и замирает. Собственные слова эхом гудят в голове, но ответа нет. Конечно же, он списывает это на возможную занятость соулмейта, думает, мол, может, она ответит чуть позже, но нет — на том конце все еще тишина. Тогда Адриан пробует еще раз, и еще, и еще, и еще раз, наверное, тридцать. Задает вопрос за вопросом, рассказывает столько, сколько он, кажется, никому в жизни не рассказывал, объясняет, почему молчал все эти годы, но девушка молчит. Родственная душа не отвечает ему. Кажется, он понял, что ощущала его соулмейт все это время. А в свое обычное время Маринетт, не слышащая ни слова из его рассказов, садится за тетрадь и пишет все то же, что писала сотни раз до этого, рассказывает, как надоел ей психолог с его вечным «пиши подробнее», и как ей надоело объяснять — да писать некому, глупости все это. Маринетт не верит в соулмейтов, и Адриан почти уверен — вот в чем причина, вот почему она его не слышит — она не хочет его слышать. Ситуация становится немного понятнее, но от того — не проще. И если Маринетт всю жизнь ощущала себя точно за просмотром немого кино спиной к экрану, Адриан чувствует себя слепцом в кинотеатре. Что ж. Приятного просмотра.