Воруй. Убивай. Люби.

Когда на горизонте замаячил парусник, отец поднял подзорную трубу и, зажмурив левый глаз, поднёс к правому. На загорелом, иссечённом линиями и чёрточками лице, блестели капельки пота. — И тут волшебники, — сказал и, посмотрев ещё немного, протянул трубу мне. В порту кипела жизнь. По набережной, словно муравьи, сновали матросы, грузчики, рабочие из доков. На причале люди и меры, окружённые скарбом, ждали корабля: сидели на бочках, дремали на тюфяках, обмахивались веерами и с тревогой поглядывали в сторону города. Над белоснежными куполами, словно даэрические чары, стягивались дождевые тучи, и пронзающая их Башня Белого Золота напоминала верхушку огромного посоха.  А над озером небо оставалось ясным и синим. Лазурным. Уже несколько недель этот цвет не выходил из головы, даже снился. В последнее время я увлеклась гравюрами и пыталась сделать их красочнее. Одним из самых сложных цветов оказался синий. Я измельчала листья и стебли крутики и гречихи, часами возилась со склянками, но оттенок получался тусклым и грязным.    Лучший синий делали из лазуревого камня в Эльсвейре, но в прошлом году каджиты подняли восстание против Доминиона, и торговля с котами остановилась. Не теряя надежды, я искала лазурит на рынках, на мытницах среди контрабанды, даже развесила по городу объявления. — Ну что? — спросил отец.  В виске стрельнуло. Как и всегда перед дождём, старые раны напоминали о себе.  Я посмотрела в подзорную трубу, и некоторое время искала на горизонте корабль — большой трёхмачтовый парусник с оранжевыми звёздами на борту. Три недели он стоял на ремонте в доках и, наконец, готовился принять путешественников. Ровно и быстро шёл к причалу со спущенными парусами и без гребцов.  — Да, — согласилась я, отыскав на верхней палубе имперца в тёмной робе. Он покачивался и размахивал руками, словно крыльями.  Ещё недавно волшебники на борту считались дурной приметой. Всё изменили драконы. Купцы мгновенно позабыли о предрассудках и платили баснословные деньги, чтобы чародеи прятали корабли от крылатых тварей. И хотя драконы сгинули шесть лет назад, волшебники по-прежнему охраняли купцов: уводили корабли от рифов и бурь, вели против течения и в штиль. — Мир катится в бездну, — проворчал отец, забирая трубу. В последнее время он чувствовал себя лучше. Кроме меня или Ионы почти ни с кем не говорил, но приступы ярости стали реже и напоминали короткие вспышки. Снова стрельнуло в виске и отдалось в затылке. Проклятая мигрень! Я откинулась на спинку скамьи, подставляя лицо лёгкому бризу, принёсшему запах горькой тины и пряностей.  Мы сидели на верхней набережной, откуда открывался вид на весь порт. Отцу нравилось наблюдать за кораблями — Иона приводила его сюда каждый день, а мы с Хроаром и Аруной составляли компанию по сандасам. Правда, сегодня юная нордка была не в духе и осталась дома.  — Перед тем как обуться, зайнабцы вытряхивают обувь, потому что туда могут забраться ядовитые пауки, — прочитал Хроар и поморщился. — Жуть.  Он сидел на мостовой, прижавшись спиной к белокаменным перилам, и вычитывал отпечатанные с утра страницы «Штурвала».  В прошлом месяце юноше исполнилось восемнадцать. Рослый, смуглый от загара, он напоминал матроса, вернувшегося из дальнего плавания. — В Морровинд ни ногой? — спросила я, поднимая с его колен толстую кожаную папку. Отыскала среди страниц гравюру: огненный дракон с раскинутыми крыльями и силуэт последнего из Септимов с ярко-красным амулетом Королей. Моя любимая работа. Пришлось сделать не меньше сотни эскизов на развалинах храма Единого, где возвышался огромный каменный дракон.  В Имперском городе каждый дом, каждая улица несли отпечаток истории. Первое время я невольно сравнивала его с Солитьюдом, но столицы были слишком непохожи. Имперский город напоминал ажурный костяной гребень, украшенный белым золотом, Солитьюд — железную фибулу с разноцветными камнями. Я уплыла из Скайрима почти пять лет назад и забрала Хроара и Аруну. Не ради них, ради себя. Цицерон разрушил странный механизм, из которого складывалось моё «я». Не сказал ничего, что я не знала, но сделал правду смертоносной. Убийца из Тёмного Братства считал меня чудовищем. Человек, которого я любила. Очнувшись от сонного зелья, я поняла, что он ушёл. Как наркоман в завязке, хлебнувший скуумы, полезла по чужим карманам, но воровство не принесло спасения. Пыталась забыться выпивкой — становилось хуже. Помогал лишь сон.  Несколько месяцев я жила в Винтерхолде. Вернее спала. Когда сонные капли и порошки не работали, бродила до изнеможения в горах. Однажды в таверне встретила Гловера. Вор ничего не спрашивал — наверное, всё было понятно и без слов, а может доходили слухи — но много рассказал.  Карлия совладала со знаниями из двемерского куба, и воры стали хозяевами в подземных городах. Подчинив ловушки и древние машины, вычищали руины от чудовищ и незваных гостей и, конечно, находили сокровища. В воровстве больше не было смысла, но рук не хватало. На этом месте Гловер предложил мне вернуться. Бриньольф, говорил он, давно остыл, да и Карлия стала терпимей. Я не особо в это верила, но и отказываться не стала. Мы договорились встретиться в столице через пару недель и на том простились. Двемерские города манили не сокровищами и не знаниями. Руины были идеальным убежищем — укрытием от прошлого, местом уединённых прогулок и крепкого сна у нагретых паром труб. Я решила рискнуть, но приехав в Солитьюд, поняла, что совершила ошибку. Всё — дома, улицы, свет фонарей, даже воздух, сырой и солёный — напоминали о Цицероне и Тёмном Братстве. Словно в тумане я шла на встречу с Гильдией, но оказалась у дома Кристофа. Серый и мрачный, как и большинство домов в столице, в лунном свете он походил на огромную гробницу. Чёрные окна угрюмо глядели в сумрак. В одном подрагивал свет. Я долго смотрела, а в памяти вспыхивали воспоминания.  Темница в Мрачном замке, боль и безысходность. Каликсто с горящими глазами, в руках сундук с человеческими языками. «Я пока не решил, какой лучше подойдёт Люсилле».  Цицерон касается губами мочки уха. «У Матери для тебя подарок».  Душный подвал. Убийца Делвина и Векс в огромной клетке, хрипит и дёргается, изо рта капает пена.  Картинка сменяла картинку, а в голове звенело как колокол: «Ты хуже меня. Ты закрываешь глаза на жуткие вещи».  Я поднялась на крыльцо — вечно открытая дверь была заперта. Постучала, отчаянно желая увидеть Цицерона. Не собиралась ничего говорить — хватило бы одной встречи, одного взгляда. Если человек, убивающий столько лет, встретился с совестью и сумел вернуться к прошлому, смогу и я.  Щёлкнул ключ. Дверь медленно отворилась, и на пороге появилась незнакомка — не то имперка, не то нордка. Придерживая длинную шаль с бахромой, вцепилась тревожным взглядом, глянула через плечо, словно кого-то ждала.  — Простите… — пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. Заметила, что правый глаз незнакомки темнее, чем левый. Похолодела.  Не может быть! Странное лицо, грубое и нежное одновременно, исказилось, словно от невыносимой боли. Рот приоткрылся, блеснули зубы, неестественно ровные и белые. — Каликсто… — замычала незнакомка.  Нет, нет, это не может быть Люсилла! Она схватила за руку — ладонь была горячей и сухой — и потянула в дом. Я дёрнулась — тщетно. Увидела в полумраке очертания лестницы, потрескавшиеся панели на стенах, чёрный проём в гостиную. Казалось, там, во тьме, ждёт Мать. Ждёт, чтобы вернуть меня как потерявшуюся безделушку или забавного зверька.  О чём я думала? Зачем пришла? Что-то мягкое скользнуло под ноги. Незнакомка замешкалась — кажется, это была её шаль — и хватка ослабла. Я вырвалась и что есть сил помчалась прочь.  Никто не преследовал и не искал, но в ту ночь я не сомкнула глаз и с Гильдией не встретилась. С кристальной ясностью поняла: с меня хватит. Хватит оживших мертвецов, жестоких богов, чокнутых фанатиков и слепого безрассудства. Хватит Скайрима. Думала сесть на первый же корабль, но не хотела убегать одна, тем более нищей.  Вернувшись в Рифтен и опустошив тайники, спрятала драгоценности в пожитках — подкладках, каблуках, огарках и даже обмылках — и наняла охранников в дорогу.  Рифтенцы не скрывали жалости. Кто-то думал, что Марк Арпино сбежал, кто-то — что сошёл с ума и утопился в Хонрике. В конечном счёте жалость даже помогла. Мавен не чинила препятствий, а Констанция Мишель без особых возражений позволила усыновить Хроана и Аруну и увезти в Сиродил. Я надеялась, что забота о детях, особенно о маленькой безрукой девочке, отвлечёт от желания воровать. Во время сборов так и было. Когда мы кочевали из лавки в лавку, скупали одежду, обувь, сладости, орехи и всякую всячину, впервые за долгое время я чувствовала себя более или менее сносно. Когда суматоха улеглась и началось путешествие, долгое и однообразное, снова накатила тоска. Не привыкшие к заботе сироты всё делали сами. Аруна считала помощь унизительной: одевалась, шнуровала обувь и даже заплетала косу одной рукой.  И всё же с детьми было лучше. Хроар всегда находил о чём поговорить, смеялся и шутил. От него веяло таким счастьем и искренней радостью, что становилось легче и, сосущая душу пустота, немного отступала. Меня воротило от Солитьюда, поэтому мы плыли в Сиродил из Виндхельма через Морровинд и Чернотопье. Корабль останавливался в небольших портовых городах, певучих и тесных. Многое было в диковинку, что-то забавляло, что-то раздражало. Быт и образ мысли данмеров, тем более аргонеан, слишком отличался. Я чувствовала себя чужачкой, затерянной в тёмных водах Падомайского океана.  Когда в конце второго месяца вдалеке показались закутанные дымкой берега Сиродила, я ничего не ждала. На следующее утро проснулась от радостного крика Хроара и поднявшись на палубу, увидела Имперский город.  Величественная крепость возвышалась над озером Румаре и казалась сложенной из чистого снега. В свете утреннего солнца Башня Белого Золота будто светилась изнутри. Я смотрела, не в силах отвести взгляд, а сердце щемило.  Огромный город, построенный айлейдами много сотен лет назад, шумный, живой и яркий, принял как свою. Всюду были имперцы, непривычно приветливые и разговорчивые после хмурых нордов. В первый же день я узнала, в какой таверне остановиться, как найти охранников, даже где купить дом. Последнее было особенно кстати, ведь тот, где жили отец и Иона, оказался слишком маленьким.  Я знала, что они добрались до Сиродила — весточка пришла ещё зимой. До последнего не верила и боялась ловушки. Первое время ходила к отцу одна, но ни страже, ни Пенитус Окулатус, ни другим тайным службам, если они и существовали, не было до меня дела. В конце концов, набравшись смелости, купила дом у старинного парка, недалеко от Храмового района, и переселилась с детьми, отцом и Ионой.  Всё время хотелось воровать. Я знала, что не сумею избавиться от жажды, но верила, что смогу приглушить. Когда что-то отвлекало — хлопоты по дому или работа в саду — было легче. Я постоянно искала занятие, старалась заполнить каждый час, каждую минуту, и не заметила, как нашла новое увлечение. Хроар ходил в одну из лучших школ Храмового района, а Аруна, тяжело переживавшая насмешки, училась дома. Дети нуждались в книгах. Каждая стоила как породистая лошадь или дом в предместьях Чейдинхола. Некоторые приходилось искать месяцами, одалживать, даже переписывать. Это отнимало столько времени и особенно денег, что я заинтересовалась книжным делом. Знакомилась со столичными умельцами, запоминала тонкости. На чердаке собрала мастерскую, где с Хроаром и Аруной путём проб и ошибок напечатала «Песенку Восьми» — детский стишок, помогающий выучить тамриэльский алфавит и аэдра.  Песенка занимала страницу, но чтобы вырезать форму ушёл месяц. И хотя древесина была одной из лучших, давление и чернила быстро размягчали буквы. Одиннадцать копий, впрочем, получились сносно. Мы подарили их приходской школе Акатоша и хотели забыть про книжное дело, как про дорогое баловство. Вышло иначе.  Однажды утром четверо юных имперцев в благодарность за «Песенку» принесли мёд с монастырской пасеки. Мы пригласили их в дом и показали мастерскую. Гости были в восторге, и Хроар предложил напечатать что-нибудь вместе. Начали с таблицы для счёта, потом сделали три главных правила грамматики и через полгода решились взяться за небольшую книгу. К тому времени на чердаке стало так тесно — почти каждую неделю присоединялись новенькие — что некоторые дети вырезали формы прямо в саду, прячась от солнца под кустами роз.  В конце концов, мы перевезли мастерскую в дом, где жили когда-то отец и Иона, и закончили там первую книгу — «Детство Барензии».  Я оформила мастерскую по всем столичным законам и за несколько дней распродала всё «Детство» лавкам и школам. Вдохновлённые успехом, дети выбрали следующую книгу и снова взялись за работу.  Мастерская с каждым днём сильнее напоминала приют. Всё чаще новички появлялись с улиц — одних приводил Хроар, другие находили сами. Беспризорников не интересовала крыша над головой или кусок хлеба — влекла возможность стать частью чего-то большего, прежде недоступного. Многие не умели читать и писать, но это не имело значения. Пальцы юных карманников и взломщиков быстро приучались вырезать из дерева буквы и узоры. Изгои становились творцами. Впрочем, звон монет не терял магнетической силы, и старые привычки порой помогали. В погоне за выручкой мы постоянно искали, как ускориться, и однажды влезли в посольство Талмора.  На любую значимую новость, будь то бунт в Валенвуде или беспорядки в Эльсвеере, остроухие выскочки печатали листовки. Столбы и городские стены пестрели от бумажек с вычурными буквами, а мы гадали, в чём секрет, ведь эльфы тратили на печать от силы несколько часов. Вырезать формы так быстро можно было разве что с помощью чар.  Мы следили за посольством целое лето, прежде чем решились влезть и не украли ничего кроме знаний. Оказалось, что талморцы собирали формы словно мозаику — из отдельных букв, а буквы отливали из металла, и поэтому они долго не изнашивались. Ещё удивительней был печатный механизм — машина напоминала не то винный пресс, не то пыточный инструмент. Мы зарисовали каждую деталь, записали все размеры. Воссоздание механизма заняло больше года, но стоило того. На сорок копий первой книги — «Истории Тамриэля» — ушло три месяца: почти в двадцать раз меньше, чем мы бы потратили прежде. Настоящий успех, но оказалось, что даже в Имперском городе, культурном сердце Сиродила, не хватало грамотных. В конце концов, мы вышли на купцов-мореходов — они охотно покупали книги и развозили по всему Тамриэлю, а мастерская переехала в один из пустующих складов Имперской компании в порту. Книги оформлялись заблаговременно — купцы не тратили время на штемпели и пошлины, а звонкие монеты рекой текли в наши карманы.  — О, моё любимое! — перевернув страницу, обрадовался Хроар. Ветер так и норовил её вырвать. — Элинирцы не говорят «нет». Они могут сказать «потом», «обязательно» или «как-нибудь». Не обольщайтесь — это означает «никогда». Юноша много времени проводил с моряками и, как песок воду, впитывал байки, слухи и истории обо всём, что творилось в мире. Самое интересное записывал и несколько раз в месяц печатал небольшой сборник под названием «Штурвал». Особенно его любили трактирщики — новости о далёких краях привлекали посетителей, и всегда находился грамотный, готовый почитать вслух за кружку-другую.  — У Корнелиуса не осталось ни крошки! — прогромыхал женский голос.  Вдоль набережной, возвышаясь над прохожими, размашистой походкой шла Иона. В руках покачивалась небольшая плетёная корзинка — я не видела, но знала, что она заполнена маленькими треугольными пирожками. Мы покупали их каждый раз и наслаждались за разговорами.   — Наконец-то! — воскликнул Хроар и, забрав у меня папку, принялся прятать страницы. — Я сказала, что если он не продаст всё, один мальчик умрёт от голода! Иона поставила корзину на скамейку, окружая ароматом сдобы, жареных потрошков и приправ.  — Всё так! — подтвердил юноша и, взяв пирожок, откусил половину.  — Кстати, в Нортмуре — это на севере Хай-Рока — смерть от голода считается самой мучительной.  — Смотри не подавись, — усмехнулась нордка и пододвинула корзину нам с отцом. — Берите скорее, а то он всё сожрёт. — В двести пятом году так казнили троих, — продолжал Хроар. — Причём не просто голодом морили, а…  Он вдруг замолчал и уставился в толпу, даже жевать перестал. Я обернулась. Стражник в стальных доспехах вёл куда-то маленького бретонца лет десяти-двенадцати.  Хроар обжёг меня взглядом, схватил несколько пирожков и, распихивая по карманам, словно перчатки, рванул за стражником. — Твою мать, — вздохнула я, возвращая корзинку Ионе.  — Иди-иди, а то дров наломает, — усмехнулась нордка.  Солнце слепило, подогревая боль в голове. Оно было повсюду — в небе, в бликах на озере, в куполе Башни, на ремнях и пряжках прохожих.  — А ну-ка, не спеши.  Я подхватила Хроара под руку. Он был выше меня почти на голову, и приходилось задирать подбородок, чтобы заглянуть ему в лицо.  Юноша не сводил взгляда со стражника и маленького бретонца. Они шли в десятке шагов впереди, и в глаза бросалась пугающая худоба мальчика. Связанные верёвкой руки напоминали прутики, штаны болтались и сваливались башмаки.  — Куда он его ведёт? — прошептал Хроар.  Незадолго до того, как мы уехали из северной провинции, Франсуа, его лучший друг, сбежал из приюта и погиб в уличной драке. Я думала, что именно это породило в Хроаре желание спасать. Сыграло роль и тяжёлое детство, но не ключевую — Аруна, пережившая куда больше, тоже сочувствовала беспризорникам, но спасать никого не рвалась.  — На причал или в доки, — откликнулась я.  Стражник повернул на широкую белокаменную лестницу к нижней набережной. На секунду остановился, глянул на маленького бретонца, неловко спускающегося по ступеням, и покрепче натянул верёвку. На доспехах отчётливо переливался позолотой символ имперской тюрьмы — два скрещенных ключа. — Простите, пожалуйста! — окрикнула я.  Стражник не сразу понял, что я обращаюсь к нему, посмотрел наверх и приподнял забрало. Это был нибениец лет сорока с красным, блестящим от пота лицом. И как он только выносил жару в таких доспехах? — Да? — Подскажите, пожалуйста, куда вы ведёте этого мальчика? Маленький бретонец глянул исподлобья. Светловолосый, сероглазый. От виска через лоб тянулся длинный шрам, напоминающий морщину.  Стражник несколько мгновений рассматривал нас с Хроаром, потом облизал потрескавшиеся губы и сказал: — На «Янтарь».  Толстый палец с простым серебряным кольцом ткнул в сторону парусника, причалившего к пристани — того, что показывал отец, с оранжевыми звёздами на борту.  — Этот парень, — палец ткнул на маленького бретонца, — убил родного брата. За это положена плаха, но вместо этого он будет помогать на камбузе и драить гальюн.  Стражник потянул верёвку и пошёл дальше.  В Имперском городе подолгу в тюрьмах сидели только военные пленники или мятежная знать. Ворам отрубали руки, убийц казнили. Иногда отпускали за выкуп или уплату штрафа, реже продавали как рабов, что, судя по всему, и случилось с маленьким бретонцем.  — Надо предложить денег, — зашептал Хроар. В тёмных глазах плясал знакомый огонь. Я попыталась прикинуть, сколько раз мы вытаскивали из-за решётки малолетних бандитов, и насчитала семь. — Он же посредник. Мальчик — собственность капитана… — Фальтона, — подсказал юноша и всплеснул руками, как настоящий имперец. — Знаешь, какое у него прозвище? Клещ! Вцепился — не отдаст! Мы остановились посередине лестницы, привлекая взгляды прохожих.  — Вы знакомы? — спросила я.  Хроар угрюмо мотнул головой. — Может, и к лучшему. Пойдём.  Над Башней Белого Золота вспыхивали зарницы. Пухлые как паучьи брюхи тучи медленно пожирали небесную лазурь. Пахло дождём, а рядом с «Янтарём» — смолой и свежим деревом. После нескольких недель в доках корабль выглядел почти как новый.  Люди и меры, ожидавшие парусник, выстроились в длинную очередь, перегородившую нижнюю набережную. Завидев стражника с маленьким бретонцом, расступились, зашептались.  Мы отставали и прибавили шагу. Проскочили между двух аргонеан и увидели, что с корабля уже спустили лестницу. На причале за небольшим столом сидело двое: усатый коловианец, загару которого мог позавидовать даже редгард, и лысый норд в матросской безрукавке с оранжевыми звёздами. Норд что-то записывал в большую тетрадь, а коловианец, покручивая ус, смотрел, как матросы помогают подняться на борт высокой нордке в жёлтом платье и тащат следом огромный сундук.  Завидев стражника с мальчишкой, коловианец что-то сказал соседу и встал.  — Это Фальтон? — спросила я.  Мы остановились шагах в пятнадцати от них, рядом с ожидающими путешественниками.  — Нет, Фальтон бретонец, — откликнулся Хроар. — Видимо, это кто-то из помощников.  — Тут, вообще-то, очередь, — раздалось сбоку.  Коренастая имперка с суровым крестьянским лицом опиралась на пузатую бочку и сверлила нас взглядом.  — Да-да! — подхватил сухонький старичок с седым треугольником бородки.  — Тише! Дайте послушать! — крикнули сзади.  Стражник что-то сказал и подтолкнул маленького бретонца к столу. Коловианец свёл густые брови, глядя на мальчишку, словно на лопату без черенка или чайник без носика.  — Да он же до Лейавина не дотянет! — Других нет, — буркнул стражник.  — Да-да, этот парень тебе совсем не нужен, — прошептал Хроар. От сильного волнения он сжимал и разжимал кулак.  — Ладно, — коловианец поскрёб щетину и сказал лысому: — Мёрд, сорок шесть отсчитай.  — Пятьдесят шесть, — поправил стражник, вынимая из поясной сумки маленький свиток. — Тринадцать палачу, которого работы лишаем, двадцать городу подать, девять — мыто, четыре за тюремные харчи и десять за доставку. Тут всё написано.  Стражник протянул коловианцу свиток.  — Пишите имя и дату.  — Стойте! — не выдержал Хроар и подался вперёд.  Взгляды обратились к нам. — Если мальчик вам не очень нужен, пожалуйста, уступите его нам.  Тут и там раздались смешки, кто-то засвистел. — Кого? Его? — коловианец нахмурился и кивнул на маленького бретонца.  Тот сжался, глядя исподлобья, как затравленный волчонок. — Да, — сказала я и подошла к Хроару. —  В нашей мастерской не хватает рук. Помощник капитана снова покрутил ус. На загорелой руке блеснула золотая цепочка с маленькими бусинами, идеального синего цвета. Я была готова биться об заклад, что это лазурит.  — Меняю на этого парня! — заявил коловианец и кивнул на Хроара.  Кто-то ахнул, снова послышались смешки. Юноша побагровел, а стражник рявкнул: — Вам тут не базар! — Простите! Глупая шутка! — коловианец вскинул ладони. — Но я и правда готов уступить этого задохлика прекрасной госпоже. — Это не по правилам! — снова рявкнул стражник и вытер пот со лба. — А в чём проблема? Имя я ещё не вписал, — коловианец развернул свиток и пробежал глазами по строчкам. — Мыто лишнее, но вряд ли Имперская компания откажется от нескольких септимов! Стражник выпучил глаза, явно собираясь послать наглеца в бездну, и я поспешно сказала:  — Мы пойдём, куда скажете, и оформим всё как нужно. Прогремел гром, отдаваясь в голове острой болью. Очередь недовольно загудела: никто не хотел промокнуть. Стражник смерил меня таким мрачным взглядом, что я почти физически ощутила его тяжесть. Медленно вздохнул и, снова посмотрев на коловианца, ткнул пальцем в свиток.  — В таком случае пишите отказ. И я всё ещё жду десять септимов за то, что привёл мальчишку.  — Мы заплатим, — сказала я и полезла в кошелёк, но Хроар уже достал несколько монет и, подойдя к стражнику, положил в раскрытую ладонь. Нибениец пересчитал, молча сунул в сумку и уставился на помощника капитана. Тот начирикал карандашом несколько строчек, размашисто расписался и вернул свиток.  — Что-нибудь ещё? — Нет.  Стражник убрал бумагу и, натянув верёвку, повёл маленького бретонца прочь. Мы с Хроаром заспешили следом. Я обернулась и крикнула: — Спасибо!  Благодарность потерялась за раскатом грома, но коловианец расслышал, а может, прочитал по губам.  — Всегда пожалуйста! Надеюсь, не пожалеете! На грубой потёртой столешнице переливались в мерцании свечей три столбика монет. Одну я крутила в руках — боролась с желанием прокатить по костяшкам пальцев и разглядывала профиль молодого императора. Один мотьер, составлявший половину септима, появился прошлым летом на годовщину коронации. Монета прочно вошла в обиход, но мне казалась какой-то чужой и фальшивой.  В полуподвальной комнате ратуши пахло чернилами и чем-то сладким — то ли старыми духами, то ли сухоцветами. В полукруглые окна под потолком стучали капли дождя. Из-за непогоды так потемнело, что счетоводы разожгли свечи, и казалось, будто наступил вечер. Чтобы не мокнуть по дороге в тюрьму, стражник привёл нас в ратушу. Городские писцы знали законы лучше тюремных и перепроверяли каждую деталь, прежде чем поставить печать. Седой данмер, занимавшийся моим вопросом, уже полчаса листал огромную книгу, сверялся с развёрнутым на столе свитком и выписывал что-то на клочок бумаги. Столы напротив пустовали. На скамье между ними сидели Хроар и маленький бретонец, привязанный к спинке. Стражник оставил его и ушёл в соседнюю комнату, откуда изредка доносились голоса и басовитый гогот.  — Что ж, — сказал данмер, посчитав какие-то цифры в столбик, — шестьдесят три септима вы должны сейчас. В месяце Утренней звезды ещё двадцать. Всего сорок восемь септимов в год. Почему столько? Помощник трубочиста стоил бы вам от восьмидесяти до ста септимов в год, мы взяли среднюю сумму… Тягучий монотонный голос эльфа усиливал сонливость, накатившую вместе с мигренью.  По закону я не имела права брать в ученики выкупленных преступников, но могла взять чернорабочими. Самая низкая подать выплачивалась за помощника трубочиста, и в мастерской значилось уже трое. По бумагам они чистили дымоходы, на деле — наравне со всеми отливали буквы, варили чернила, собирали формы и делали оттиски. — У вас есть какие-нибудь вопросы? — перечислив подати, спросил данмер и приподнял седую бровь.  — Нет, всё понятно. Спасибо. Я сгребла монеты со стола и принялась отсчитывать шестьдесят три септима.  — Можете не спешить, ещё нужно составить договор.  Скрипнув ящиком, эльф достал небольшой лист бумаги, положил перед собой и заскользил пером. Писал так долго, что я успела пересчитать не только деньги, но и все предметы, близкие по цвету к лазуриту. Получилось двенадцать, хотя коралл на одной из полок в конце комнаты был скорее бирюзовым.  Всё время, что мы провели в ратуше, Хроар что-то чуть слышно рассказывал маленькому бретонцу. Поначалу тот отмалчивался и таращился в пол, но немного оттаял, когда юноша отдал ему припасённые пирожки. Глаза всё также прятал, но изредка кивал или мотал головой, когда Хроар что-то спрашивал.  — Ну вот и всё, проверяйте.  Данмер протянул договор — я прочитала и расписалась. Он поставил печать с красным драконом и пересчитал монеты.  — Поздравляю с покупкой, — сказал не то всерьёз, не то с усмешкой. Встал и хрустнул плечами.  Маленький бретонец вжался в спинку скамьи.  — Можно его развязать? — спросил Хроар и потянулся к верёвке.  — Нет-нет, — возразил данмер и, метя подолом робы по стёртым до блеска каменным плитам, подошёл к арочной двери в конце комнаты. Приоткрыл и крикнул: — Мы закончили! Издалека донёсся смех. Через несколько мгновений, лязгая доспехами, вошёл стражник. — Деньги на столе, — бросил эльф, уступая дорогу, — не забудь расписаться.  — Ага.  Стражник остановился. Глянул на монеты, на меня, на мальчишек, снова на меня.  — Ну что, довольны? — Да. Спасибо.  Он хмыкнул. — Отпустишь этого н’ваха? — спросил данмер, возвращаясь за стол. — Ага, — снова сказал нибениец.  Подойдя к скамье, с громким скрежетом опустился на одно колено рядом с маленьким бретонцем и несколькими ловкими движениями развязал верёвку.  — Не боитесь, что он ребят ваших порежет? — спросил поднимаясь. Сколько раз мы слышали этот вопрос? Я встретилась глазами с Хроаром. Он встал и протянул маленькому бретонцу руку.  — Пойдём.  После душной ратуши на улице дышалось легко и свободно. Дождь перестал, но с крыш капало, а по булыжным мостовым текла вода. В огромной луже в конце улицы отражались облака с просветами лазурного неба и стрельчатые ворота Дворцового района. Откуда-то — кажется, из пекарни на углу — доносился аромат свежего хлеба и печёных яблок. — Сразу в мастерскую или зайдём перекусить? — спросила я, оборачиваясь к выходящим из ратуши мальчикам. — Тут есть… Маленький бретонец вырвал руку из ладони Хроара и бросился прочь.  — Да чтоб меня! — воскликнул юноша, сделал было шаг и замер. Мы тупо уставились вслед мальчику. Тот добежал до конца ратуши и, обогнув двух прохожих, юркнул в переулок. — Думаешь, придёт? — спросил Хроар. Изредка из мастерской кто-то уходил — одни тосковали по дому, другие — по дракам и разгульной жизни. Мы никого не держали и давали шанс вернуться, но всего один. — Не знаю.  — А где Хроар? — спросила Аруна, выходя из гостиной. Сквозняк развевал подол её бледно-голубого платья и светлые, как лён, волосы. — В мастерской. К ужину вернётся, — ответила я, переобувая мокрые ботинки на мягкие домашние туфли. Целый час мы бесцельно бродили по улицам, заглядывая в любимые уголки и закоулки. Обсуждали сбежавшего мальчишку и представляли, что сказал бы стражник. Ноги гудели, но от мигрени не осталось ни следа, и на душе было легко и спокойно.  — А что с бретончиком? — спросила юная нордка. Я не сомневалась, что Иона давно вернулась и успела всё рассказать. Обычно в это время Хроар или Аруна читали моему отцу какую-нибудь книгу или новый выпуск «Штурвала», а мы с Ионой возились у очага. — Удрал! Я ожидала удивления или вопросов, но девушка нахмурилась и закусила губу. В глазах сквозила такая тревога, что сразу стало не по себе. — Что случилось? — К тебе пришли, — Аруна кивнула в сторону гостиной. — Кто? Она на мгновение замялась и выпалила: — По объявлению. Два часа уже ждёт! Я всплеснула руками.  — Что же ты сразу не сказала? Неужели кто-то знает, как найти лазурит? — Ты же предложила чай? Я бросила взгляд в зеркало и оправила юбку. — Чай, печенье, конфеты, — заверила девушка, наматывая на палец прядь волос. — Он на улице. В гостиной пахло дождём. Лучи предзакатного солнца, словно огненные струи, били в комнату сквозь большие окна и приоткрытую дверь в сад. Я распахнула её и, вдыхая аромат лимонов и роз, вышла на террасу.  Под белокаменным навесом стояло несколько плетёных кресел и стол, где мы любили пить чай, болтать или просто сидели в тишине, глядя на Массер и Секунду.  Сейчас здесь никого не было. На ближнем конце стола поблёскивал большой фарфоровый чайник, ещё один поменьше, две чашки и позолоченная ваза со сладостями. На миг я подумала, что гость ушёл, но увидела на полу небольшую кожаную сумку. Поглядела в сад, высматривая незнакомца среди зелени и цветов, когда из-за колонны в трёх шагах от меня вышел Цицерон. — Я… — проговорил и запнулся.  Сердце оборвалось, будто ледяная волна окатила с головы до ног. — Я хотел написать. Боялся, ты не ответишь.  Глаза сверкали, как раскалённые угли.  — Прости. Прости за всё, что говорил и делал, — он на мгновение замолчал. — Осталось мало вещей, в которых я уверен. Точно знаю: если ты сумеешь меня простить, когда-нибудь смогу и я. Зажмурился как от яркого солнца, хотя оно светило в спину, переливаясь на волосах медью. — Ещё я знаю, что люблю тебя, очень сильно люблю. Он снова посмотрел на меня. — Понимаю, что свалился как снег на голову. Хочу… Хочу сделать для тебя хоть что-то.  Щеки коснулось дуновение. Подойдя к столу, Цицерон поднял лежащую возле ножки сумку и расстегнул ремешки.  Он больше не был таким худым, как в тот день в Рифтене, когда я видела его последний раз. Волосы стали короче и едва прикрывали уши. Кожу тронул лёгкий загар, и веснушки казались золотистыми.  — Ох, — Цицерон поморщился, заглядывая в сумку. Поставил на стол и, засучив рукава, будто боялся испачкаться, достал холщовый мешочек размером с крупное яблоко. Осторожно отряхнул над травой — в лучах солнца замельтешила не то пыль, не то песок — и подошёл ко мне.  — Чистый, без примесей, — сказал, протягивая мешочек. Внутри виднелся порошок идеального синего цвета. — Это мистральский лазурит. Его возят через Бравил для придворной гильдии художников. Я знаю одного. Правую руку Цицерона от запястья до сгиба локтя покрывали странные татуировки — короткие линии, штук пятьдесят, не меньше. Такие же были на левой, но всего семь или восемь. — Я могу вас познакомить, но если захочешь сама, здесь имя и адрес.  Он поставил мешочек на стол и вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Покрутил в пальцах, будто не знал, что делать, и сунул под одну из чашек. Повисла тишина, и стало слышно, как трещат кузнечики.  Цицерон опустил глаза — по-прежнему зелёные, как корень Нирна или молодой горох — взял сумку и, спрыгнув в траву, пошёл прочь. — Стой!  Я бросилась следом, не чувствуя ног. Он обернулся и едва успел раскрыть руки, когда я подбежала — подхватил, оторвал от земли, прижимая к груди. Я уткнулась в его шею и, не то смеясь, не то плача, спросила:  — Может, ещё чаю?