Воруй. Убивай. Люби.

Внутри всё оборвалось, онемело. Словно во сне, я подбежала к обрыву. Цицерон лежал у реки.  Нет. Нет-нет-нет. Отыскав в полумраке тропинку, я припустила вниз по склону. Камни, валежник и ямы возникали из темноты, бросались под ноги. Я споткнулась, упала, вновь вскочила и побежала. У реки встревоженно храпели кони. Сырой воздух холодил щёки, заползал за шиворот и липкой плёнкой оседал на коже.  Цицерон лежал на спине, странно изогнув ноги. Я выхватила из кармана зелье, молясь, чтобы флакон не разбился. Выдернула зубами пробку и склонилась над убийцей. Веки были опущены, на щеках и подбородке темнели царапины, из уголка рта струилась кровь. Нет-нет-нет. Я открыла Цицерону рот, вылила зелье, стараясь попасть в горло. Руки дрожали, флакончик стучал о зубы. Мелькнул страх, что убийца сожмёт их, и стекло разлетится прямо во рту, но Цицерон не шелохнулся и, как будто не дышал. Нет-нет-нет. Постучав по флакону, чтобы не осталось ни капли, я бросила его в реку. Посмотрела на ноги Цицерона, и сердце мучительно сжалось. Что-то жуткое случилось со ступнями: пятки будто смялись и сместились, порвали сапоги. Голень неестественно изогнулась, натянув штанину. Я подошла ближе и, раскрыв ладонь, выпалила заклинание. Шарик мелькнул и исчез. Прочитала ещё раз. Клубок света разгорелся, безумно замерцал.  Выхватив из кармана ножик, я разрезала штанину, зажмурилась на миг. Из рваной раны торчала кость и что-то белое, волокнистое. Кровь, насквозь пропитавшая ткань, сочилась на землю. Я вскочила, собираясь вытащить собственный ремень. Взгляд упал на лошадей. Подбежала к своей — передумала — метнулась к коню Герсея. Срезала поводья и вернулась к Цицерону. Скатала штанину, стараясь не шевелить ногу, перетянула под самой коленкой. Уставилась на кровь. Она замедлилась, капля за каплей падая на землю. В голове шумело. Что-то тёмное, невыразимо тяжёлое подкатило, готовое раздавить, расплющить. Плечи свело. Пальцы вонзились в землю, загребая, засовывая пригоршни в карманы. Вернуть. Забрать его кровь. Каждую каплю. Грудь распирали рыдания, душили. Холодная земля забивалась под ногти, мелкие камни царапали кожу. — Что случилось? Я вскрикнула, отшатнулась. Шарик погас. — Простите.  В нескольких шагах у подножья скалы стоял Кристоф, хотя я узнала не сразу. Вместо обычной строгой одежды на нём были пластинчатые доспехи с фиолетовой бархатной обшивкой. На ногах — стёганые штаны с железными наколенниками и кожаные сапоги со стальными вставками. Ножны тоже обтягивал бархат. Навершие, украшенное каким-то гербом, поблёскивало золотом. — Что случилось? — повторил Кристоф, и я с огромным усилием оторвала взгляд от ножен. Тупо посмотрела на вампира. — Он спрыгнул…  Подняла глаза к отвесу.  — Почему? — Кристоф проследил мой взгляд.  — Вы не видели, что случилось в Совнгарде? Вампир прищурился.  — Нет. Я поглядела на Цицерона. Даже в полумраке бросалась в лицо его синюшная бледность. Пальцы бессильно коснулись земли.  — Он ещё жив, — произнёс Кристоф, и словно змея ужалила надежда. — Возможно, я успею его обратить. Я вздрогнула.  — В… в вампира? Бретонец кивнул. Я покачала головой, не в силах ответить.  Маленькие, изящно изогнутые губы Кристофа едва заметно дрогнули, наметив усмешку. Он подошёл к Цицерону и положил ладонь на живот.  — Тогда убейте его. У него сломана спина, разорван желудок и печень. — Я… я дала ему зелье… Бретонец вскинул бровь и бросил взгляд на торчащую из голени кость.  — Надеюсь, хорошее. Клещами сдавило грудь. Может, идея с вампиром не так плоха? Нет, Цицерон не простит… Зато будет жив! Но жив ли? Точно фокусник, Кристоф вытащил из рукава платок, накрыл рану.  — Есть что-нибудь тёплое? — Наверху, — выдавила я, вставая, — в пещере.  Вампир посмотрел на каменистый склон и растворился в воздухе. Я снова упала на колени, приложила ухо к груди Цицерона. Сердце билось тихо, почти неощутимо и часто-часто. Зачем ты это сделал? Зачем? Я села на холодную землю, уставилась на собственные руки, грязные, зудящие от мелких ранок. Мысли путались, сжимая тисками сердце.  Кристоф вернулся с медвежьими шкурами. Костлявые кисти казались такими же белыми, как мех. На безымянном пальце поблёскивал старинный перстень с рубином, осыпанным бриллиантами. Не сказав ни слова, вампир укрыл Цицерона одной из шкур, другую протянул мне. Перстень очутился так близко, что я отпрянула, обхватила голову.  Почему, почему я не сгинула в детстве! — Я вас не трону, — донёсся голос Кристофа. А стоило бы! С губ сорвался истеричный смех. Как прекрасно, мы станем вампирами — я и Цицерон! А что, вдруг вампиризм излечит мою жажду? А если нет? Как насчёт вечного зуда в сердце? Я до крови закусила губу, пытаясь подавить не то крик, не то стон. Нет, лучше сдохнуть! Внезапная догадка пронзила словно молния. Я даже перестала дышать. Если ко мне вернулась болезнь, что вернулось к Цицерону?  По шее пробежали мурашки. Я вспомнила, как мы сидели на скале в Солитьюде и глядели на корабль императора в бухте. Цицерон спросил, стала ли моя жизнь легче без жажды воровать. Я подтвердила и спросила, что Ситис забрал у него. Цицерон долго молчал, а потом рассказал про первый заказ. Кажется, это была дочка какой-то графини или баронессы, его ровесница. Цицерон не смог убить её сразу, потому что боялся… Чего?  Кристоф что-то сказал и вроде бы снова исчез, а я посмотрела на Цицерона и с удивительной кристальной ясностью поняла, что он убил себя не из-за Матери.  Кровь изо рта больше не струилась. Странно хаотично бегали под веками глаза, и неожиданно стало страшно, что зелье сработает.  Холодный ветер хлестнул в лицо и вырвал из короткого забытья. Утреннее солнце светило по-летнему ярко, но больше не грело. Я сидела, прислонившись к скале у самого подножья, подложив под спину сложенный в несколько раз плащ. Цицерон лежал на моих коленях и, казалось, просто спал. Зелье стёрло царапины и ссадины, щёки разрумянились и веснушки стали почти незаметны. Несколько часов назад я ослабила на ноге жгут и увидела, что перелом заживает. Заворожённая смотрела, как осколок за осколком срастается кость и сплетаются жилы. Цицерон ни разу не пришёл в себя и не стонал, даже когда бугрились стопы и возвращались на место изувеченные пятки.  Едва рассвет погасил звёзды, от перелома остался только выпуклый багровый шрам. К тому времени я принесла из пещеры все сумки. Долго с болезненным наслаждением перебирала каждый трофей от оселка до мешочка с зубным порошком. Пришла в себя, когда окоченели пальцы.  Цицерона укрывала медвежья шкура, но лежал он на голой земле, мокрый от пота и крови. Кроме тонкой шёлковой рубахи он ничего не взял, и я одела его в бархатный наряд довакина. Очарованная блеском перламутра, срезала пуговицы, и кафтан пришлось подпоясать ремнём. Перетащила Цицерона на подстилку из елового лапника и укутала в тёплый мех. Хотела лечь рядом, прижаться и забыться, но при мысли об этом охватывал страх. Душераздирающий крик вновь и вновь звучал в голове. Я боялась, что Цицерон очнётся, пока я буду спать, бросится в реку или отыщет нож. Знала, что не сумею помешать, и оставалось только ждать.  От долгого сидения тело затекло и ныло. Неумолимо клонило в сон. Опуская глаза, я видела, как среди травинок под листьями брусники поблёскивают крошечные рубины. Прощупывала мох и, натыкаясь на что-то мелкое и твёрдое, просыпалась. Это были камни в волосах Цицерона. Я распутывала пряди, перебирала, пытаясь не то успокоиться, не то занять руки, и спала наяву.  — Хорошее зелье, — прозвучало над ухом.  Я не испугалась, не было сил.  Кристоф сидел на карточках, бледная ладонь со старинным перстнем лежала на лбу Цицерона.  — Он…  Хотелось спросить «здоров», но слово казалось неуместным.  — В порядке, да.  Вампир поглядел на меня. Что-то красное переливалось вокруг зрачка, завораживало и пугало.  — Приходил в себя? Я покачала головой.  На этот раз Кристоф был в чёрном. Единственное яркое пятно — фиолетовый шейный платок из тончайшего батиста.  — Принёс вам. Он кивнул куда-то вниз, и я увидела на земле небольшой свёрток и пузатую флягу в плетёном чехле. Нестерпимо захотелось подержать её в руках. Фляга оказалась горячей. «Вдруг там кровь?» — пронеслось в голове, но вытащив пробку, я почувствовала аромат вина и специй. Сделала два больших глотка и на мгновение зажмурилась, наслаждаясь теплом в груди. Кристоф смотрел немигающим взглядом. Он хотел, чтобы я рассказала, что случилось, и я рассказала. Как довакин и Мать встретили нас здесь и как ушли в Совнгард. Как мы с Цицероном глазами Матери видели битву с Алдуином, убийство Герсея и дракона, сотворённого из вихрей пламени.  Пока я говорила, вампир ходил по берегу и носком сапога бросал в воду камушки. Ни разу не перебил и не задал ни единого вопроса, но услышав об огненном драконе, застыл и попросил повторить. Я повторила, и на целую минуту воцарилось молчание, заполненное шумом реки. — Мать, — проговорила я и, взглянув на Цицерона, проронила: — умерла? Он по-прежнему лежал на моих коленях. Глаза были плотно закрыты, на щеках играл румянец. Убийца казался совершенно здоровым, но сердце вновь и вновь наполнялось тревогой. — Скорее всего, — бесцветным голосом откликнулся Кристоф и добавил так тихо, что я едва различила за шумом реки: — Снова. — Дракон из огня… Кто это? Или что? Кристоф зажмурился и потёр глаза. Интересно, вампиры устают? — Как думаете вы? —  взглянув на меня, он сунул руки в карманы штанов и слегка ссутулился. Вино и оказавшийся в свёртке хлеб немного взбодрили. Я водила пальцами по донышку фляги. Она была давно пуста, но мысль о том, чтобы вернуть её или положить на землю причиняла почти физическую боль. — Не знаю. Акатош? Бретонец дёрнул уголком рта. — Похоже на то. Я растерялась, не ожидая, что он согласится. — Отомстил за довакина? — Не думаю, что его волнуют такие мелочи, — вампир рассмеялся, но в следующую секунду веселье испарилось. — Скорее восстановил баланс. Мать ведь тоже ради этого вернулась. Ну, и немного поразвлечься. Он хмыкнул и, прежде чем я успела задать хоть один вопрос, спросил: — Что было дальше? — После… После её смерти? — Да. — Я пришла в себя в пещере. — Сразу? — Не знаю, наверное. Я поняла, что даже примерно не представляю, сколько времени провела под наваждением. — А Цицерон? Сердце ударило невпопад. — Чуть погодя. — Он что-то сказал?  Я покачала головой и некоторое время молчала, собираясь со словами. — Кричал, как от боли сильной. Вроде искал нож. Зарезать себя хотел. Но нож был у меня. Тогда он с обрыва бросился. — Почему? Удивительно, но во взгляде вампира читалось сочувствие. Я опустила глаза. Рассказать правду? А если я ошибаюсь? — Не знаю. Кристоф откинул носком сапога взявшуюся откуда-то шишку, разбухшую от воды, и сказал: — Каликсто и Бабетта пропали. Я снова вскинула голову. — Что? Вампир пожевал губами и едва заметно поморщился, когда выглянувший из-за гор солнечный луч коснулся щеки. — Не могу их найти. Так бывает с мёртвыми, но от мёртвых остаются тела. Настал мой черёд молчать. Если Каликсто и Бабетта исчезли из-за смерти Матери, почему мы с Цицероном нет? И куда они пропали? Что, если это какая-то тёмная магия Каликсто? Если Ситис вернул его отчаяние от разлуки с сестрой, некромант мог спятить. Кристоф издал неясный звук — то ли ахнул, то ли резко вздохнул. Я посмотрела на Цицерона и увидела, что он очнулся, но вспыхнувшая было радость сменилась испугом. Глаза. Они казались стеклянными и неживыми, а главное — сменили цвет. Тёмно-коричневый, почти чёрный, стал зелёным: светлым и холодным, словно корень Нирна или молодой горох. Я выронила флягу и коснулась ладонью щеки. — Эй… Убийца не ответил, слепо глядя в небо.  — Цицерон?  Снова ничего.  Внутри всё заледенело. Вампир склонился над бывшим Хранителем, пощёлкал пальцами перед лицом, и оттянув веки, заглянул в глаза. Зрачки не двигались.  — Что с ним? — выдавила я. Вместо ответа бретонец откинул шкуру. В кафтане Герсея, таком же синем, как небо, Цицерон казался худее, чем был на самом деле. Из длинных рукавов торчали бледные пальцы, а воротник упирался в подбородок. Кристоф провёл ладонью по торчащим на месте пуговиц ниткам и посмотрел на меня. К лицу прилила кровь. Несколько мгновений мы глядели друг на друга. Ничего не сказав, вампир опустил глаза и начал ощупывать руки. Нахмурился. — Ну-ка. Перешагнув через мои ноги, взял убийцу за плечи и посадил. В следующий миг отпустил — я невольно подставила руки — но Цицерон, словно кукла, остался сидеть в той же позе. — Что с ним? — повторила я, чувствуя полную нереальность происходящего. Кристоф вздохнул. — Похоже на кататонию. Некоторые вампиры держат жертв в похожем состоянии, чтобы они не сопротивлялись. Но это не морок, нет. Что-то душевное. Бретонец аккуратно положил Цицерона обратно на мои колени. Зелёные глаза снова уставились в небо. — Я видел такое во время Кризиса Обливиона и когда Молаг Бал пытался захватить Тамриэль. Всякий раз, когда даэдра касаются Мундуса, в мире растёт безумие.  — Думаете, это связано с даэдра? — растерянно спросила я. — Нет, конечно, нет. Я лишь хочу сказать, что причина в сильном потрясении. Повисло молчание. Цепкий взгляд вампира задумчиво скользил по моему лицу. Верил ли он, что Цицерона шокировала смерть Матери?  — Могу перенести его, куда скажете, — вдруг предложил Кристоф.  Я вскинула брови, ожидая чего угодно, только не этого. — Он не удержится в седле, — добавил и посмотрел на лошадей. Они жевали траву на берегу, а конь Герсея бродил по тропинке вдоль склона и настороженно прядал ушами. Я закусила губу. Можно доскакать до ближайшей деревни и привести помощь, но сколько это займёт? А что, если у меня сорвёт крышу? Даже сейчас, когда от боли разрывается сердце, я думаю о перстне Кристофа. Гадаю, что лежит в его карманах. Надеюсь, что он забудет флягу. Что будет в деревне? А если я встречу солдат? — А меня сможете? — спросила, удивляясь собственной смелости. Казалось, Кристоф ждал этого вопроса, потому что ответил, ни на секунду не задумавшись: — Завтра, ближе к закату. Вы же живёте в Рифтене? Сами доберётесь быстрее. Я посмотрела на Цицерона. Пустота в его глазах была невыносимой.  — А если он придёт в себя, пока меня не будет? И этого вопроса Кристоф будто ждал.  — Я побуду с ним, пока вы не приедете.  Можно ли доверять вампиру? Такому древнему, что помнит время, когда Молаг Бал пытался захватить Тамриэль. Вампиру, который дружит с маньяком, убивающим женщин, чтобы возродить сестру. Вампиру, который не боится солнца и в одно мгновение может переместиться в любую точку мира. — Почему вы нам помогаете? Кристоф сложил губы в подобие улыбки. — Я помогаю Ей. Тяжёлая безысходная тоска навалилась и сжала горло. — Она… вернётся? — задыхаясь выдавила я. — Она всегда возвращается. Рано или поздно.  Метель гудела сильнее и сильнее, завывала в трубе, стучала ставнями. У окна и посередине спальни тускло светили жаровни. Бледные струйки дыма медленно расползались по комнате и щекотали больное горло. Я закашлялась, кутаясь в шерстяной платок. Зима выдалась невероятно морозной, словно отыгрывалась за неестественно жаркое лето и осень. Я постоянно чистила крыльцо, таскала ледяную воду и волей-неволей торчала на сквозняке, поэтому болела уже второй раз за месяц. На столике у кровати затрещала свеча. Над огоньком на высокой подставке грелась медная чаша с ручками в виде ветвей. Я наклонилась и заглянула внутрь, помешала длинной ложкой. Прозрачная серая жижа пахла топлёным жиром и терпкой кислой рябиной. На дне плавало несколько тёмных комочков. «Чёрный воск», как называл их Марамал, оберегал от разрушения мышцы, а кровь от застоя. Мазь нужно было наносить с утра и перед сном. Каждый день. С той ночи у обрыва прошло почти три месяца. Я постоянно думала о ней, проживала вновь и вновь, гадала, что могла сделать иначе, но не находила ответ. Жизнь превратилась в кошмар без возможности проснуться. Тогда у реки ничего не оставалось, как принять предложение Кристофа. Вампир перенёс Цицерона в Медовик, а я добиралась сама. Бретонец сдержал слово и следил, чтобы бывший Хранитель не попытался себя убить, но тревога была напрасной. Когда я приехала, Цицерон лежал на кровати и глядел в потолок, словно восковая кукла. Мышцы были настолько скованны, что не получалось разжать зубы. Он мог умереть от обезвоживания, и несмотря на чудовищную усталость, я побежала за Марамалом. Рифтенские улицы оглушили блеском колец и цепочек. Шарахаясь от горожан, как от чумных, я ворвалась в храм, когда жрецы молились. Увидела золотую статую Мары, серебряные амулеты целителей, резную шкатулку с пожертвованиями. Не сумела выдавить ни слова и, закрыв ладонями глаза, сползла на пол. Жрецы обступили, спрашивали что-то. От желания воровать зудела кожа. Захлёбываясь слезами, я отталкивала руки, жмурилась. Каждое мгновение было пыткой. Я знала, что сорвусь, но неожиданно по телу разлилось тепло, а в голове загудело, как от нордской настойки. В странном полусне раздался голос Марамала. Что-то спрашивал — смысл ускользал. «Марк, Марк», — зашептала я и провалилась в темноту. Пришла в себя оттого, что кто-то гладил по руке. Я полулежала в кресле в собственной спальне, а на стуле напротив сидел Марамал. За его спиной возвышался широкоплечий жрец с белоснежной бородой, ещё один — лысый, с пегим венчиком над ушами — склонился над кроватью и щупал живот Цицерона. Кристофа не было. Марамал спросил, что случилось. Мягкое тепло его пальцев баюкало, но демон был сильнее. Я увидела на поясе белобородого маленькую сумку, украшенную аметистами, толстую цепочку на шее лысого, перстень на указательном пальце Марамала. Выдернула руку и уткнулась лицом в бархатную подкладку кресла.  Редгард велел другим жрецам уйти. Это помогло. Я не нашла сил повернуться, но кое-как собравшись с мыслями, пересказала заготовленную ложь. Что поехала с мужем смотреть залежи глины, а горняк, обещавший показать месторождение, заманил в ловушку, чтобы убить и обокрасть. Как Марк сцепился со сволочью, и они сорвались с обрыва: бандит упал в реку, а муж разбился о камни на берегу. Как дала ему целебное зелье, и оно вылечило раны, но привело в странное оцепенение. Как поскакала за помощью и встретила бретонца, который помог привезти Марка в Рифтен. Во время рассказа волнами накатывала сонливость, вязкая, как болото. Желание воровать не угасало, но идти куда-то — просто встать — не было сил. Марамал что-то спрашивал, а потом вновь поглотила тьма. Время от времени я на мгновение приходила в себя и сквозь слипающиеся веки видела, как белобородый водит рукой над грудью Цицерона, а Марамал втирает что-то в лоб и виски. Слышала странный шёпот, чувствовала запах каких-то трав — такой горький, что слезились глаза. Когда сквозь щели между ставнями начал просачиваться тусклый утренний свет, я проснулась и едва не заплакала от радости. Марамал поил Цицерона водой из небольшой фарфоровой пиалы. Бывший Хранитель сидел на кровати, опираясь на подушки, и делал маленькие глотки, равнодушно глядя перед собой. Вспыхнувшая было надежда, наивная и глупая, мгновенно улетучилась. Оцепенение прошло, но Цицерон не очнулся: не откликался и не говорил. Марамал считал, что ему нужно время. «Марк, — говорил жрец, — побывал на пороге смерти, а это для любого серьёзное испытание. Более того, он видел чужую гибель и, может быть, винил себя, как делают добрые сердцем». Это было так далеко от правды и в то же время близко, что напоминало нелепую шутку.  Первое время жрец приходил каждый день, помогал мыть Цицерона и учил за ним ухаживать. Бывший Хранитель не хотел или не мог жевать, поэтому еду приходилось перетирать. Я постоянно варила бульоны, тушила мясо или рыбу — то, что по словам Марамала, лучше сохраняло мышцы и связки. Жрец показал, как натирать кожу маслом и разминать руки и ноги, чтобы сохранить подвижность.  В конце концов, я научилась обходиться без Марамала. Не из жертвенности, желания ни от кого не зависеть или тяги к одиночеству. Тяжёлая работа отвлекала от мыслей о воровстве. Я делала всё, чтобы ночью, оставшись наедине с назойливыми мыслями, не было сил даже встать. Поначалу многие писали, сочувствовали и предлагали помощь. Визалий советовал сиделку из Блэклайта, сильную и умелую данмерку, что выходила не то его друга, не то свата после неудачной встречи с дриадой. Другие советовали чудотворца и целителя из Маркарта, третьи — паломничество к седобородым. Навещать никто не решался. Приходили только солдаты: расспрашивали о нападении и таращились на Цицерона. Я повторила всё, что говорила жрецу, даже отметила скалу на карте. Больше они не появлялись, да и письма, в конце концов, прекратились. Я стала затворницей, и за последний месяц видела только Марамала и Хроара. Юный норд приходил почти каждый день, помогал готовить, бегал на рынок и развлекал болтовнёй. Сочувствовал с детской искренностью и верил, что сумеет разговорить Цицерона, но я не подпускала к нему мальчика. Ветер с силой ударил в окно, ставни пронзительно заскрипели. Я вдруг явственно почувствовала чей-то взгляд, и по коже пробежали мурашки. Цицерон лежал на кровати, до подбородка укрытый лоскутным одеялом, и равнодушно глядел в сторону. Я подавила желание обернуться, прислушалась, делая вид, что затягиваю вылезшую из платка нитку. Завывала метель, чуть слышно потрескивали в жаровнях угли и, казалось, будто воздух в комнате застыл, натыкаясь на незримую фигуру.  Такое случалось уже несколько раз. Оборачиваясь, я никого не видела и гадала — схожу с ума или кто-то в самом деле смотрит из тени? Скажем, древний вампир.  Кристоф не появлялся с тех пор, как помог с Цицероном. По крайней мере, явно. Да и зачем? Он мог наблюдать со стороны, чтобы когда-нибудь через сотню-другую лет было чем позабавить Мать. От злости и отчаяния стало трудно дышать. Я выдернула нитку, резко встала и обернулась. В свете тлевших в жаровне углей комната едва заметно вздрагивала и колыхалась. — Выходи! Собственный голос показался чужим. С новой силой заревел ветер. — Ну, давай! Я закашлялась, бессильно рассматривая комнату: заваленное тряпками кресло, тёмные пятна масла на деревянном полу, заставленное склянками и флаконами зеркало на комоде. Ничего. Никого. — А где Франсуа? — спросила я, глядя, как Хроар хмурит брови. Солнце клонилось к закату и, проникая сквозь приоткрытые ставни, окрашивало стены Медовика красноватым светом. Было по-прежнему холодно, но зима потихоньку отступала. Скайрим праздновал начало весны, не календарной — настоящей. Сироты, как и большинство рифтенцев, весь день провели за городом, собирая первоцветы. На кухонном столе лежала разноцветная охапка подснежников, перелески, гусиного лука и пушицы. Вытаскивая цветы по одному, Аруна собирала маленькие букеты и ставила в железные кружки — после разгрома Медовика не осталось ни одной вазы — чтобы украсить дом. Обычно вежливый тактичный Хроар привёл Аруну без спроса. Последние полгода я не выходила из дома и никого не хотела видеть, и он это знал. Светловолосая девочка в тёмно-синем шерстяном платье с оборками, худая как щепка, напоминала о Грелод и вызывала странное чувство вины. Я спасла Аруну от старой суки, но ни разу не навестила: ни в храме, ни в приюте.  — C Сильнуром.  Хроар тряхнул головой, откидывая лезущие в глаза волосы, и посмотрел на Аруну.  Девочка пыталась подровнять ножом стебли. Слишком жёсткие выскальзывали из-под лезвия, и справиться одной рукой было сложно. Хроар перегнулся через стол и прижал букет ладонью. Аруна на миг замерла и, бросив исподлобья быстрый взгляд, продолжила резать. Пустой рукав, прихваченный на талии ремнём, болтался из стороны в сторону, напоминая, что зелья и жрецы бессильны, когда упущено время.  — А ты чего не с ними? — спросила я и, достав из кастрюли кусок варёного мяса,  тёплого и скользкого от жира, принялась отделять от костей. — Не хочу, — он поморщился, глядя, как Аруна ровняет стебли. Обрезки всех оттенков зелёного разлетались по столу, благоухая весенней свежестью. — Да не очень-то меня и звали.  — А что они делают? — снова спросила я и заметила быстрый взгляд, который девочка метнула в Хроара. Отложив нож, она принялась собирать очередной букет, а юный норд опустился обратно на стул. — Шатаются по городу, ищут, чтобы стащить.  Я почувствовала томительную тревогу — точно наркоман в завязке, услышавший слово «обдолбаться». — Что, например? Хроар взял со стола обрезок стебля и повертел в пальцах.  — Не скажешь никому? — Даже если захочу.  Он фыркнул и тряхнул головой, отбрасывая волосы со лба.  — Ну вот позавчера они мимо медоварни шли. Видят — дверь открыта. Рядом телега пустая, на облучке никого. Из-за двери голоса. Сильнур подкрался, заглянул. За дверью ящики с медовухой, а шагах в десяти данмер, ну который на медоварне работает, и аргонеанин из таверны. Спиной стоят. Сильнур две бутылки свистнул, а потом Франсуа заставил.  — Прямо заставил? — спросила я, провожая взглядом Аруну. Покружив по кухне, она поставила кружку с букетом на нижнюю полку буфета. На фоне подснежников и пушицы крошечные цветы перелески казались ультрамариновыми. Когда-то давно, ещё девчонкой, я прочла, что бутоны у перелески появляются ещё осенью, зимуют под снегом и распускаются весной, пригретые солнцем.  — Ну не заставил, на слабо взял, — ответил Хроар. — Сильнур это любит. Несколько недель назад Констанция Мишель спасла юного данмера от порки на городской площади. Буквально вытащила из-под плети, отсчитав стражникам пятьдесят два септима — столько стоило исцеление сына цирюльника, которому за злую насмешку Сильнур расквасил нос.  Одна Азура знала, как данмер попал в Рифтен, и была ли у него родня. Со слов Хроара я знала, что Сильнур жил в трущобах, перебивался с куска на кусок и приворовывал. Констанция забрала его в приют и, кажется, хотела перевоспитать, но получилось наоборот. Сорвиголова и заводила быстро завоевал симпатию мальчишек, и они всё больше пропадали на улице.  — А я рассказывал про бычьи хвосты? — встрепенулся Хроар.  — Нет.  Я вскинула брови, переложила мясо в тарелку и вытерла пальцы о полотенце.  — Сильнур жрать хотел, аж кишки сводило. В кармане ни септима, — мальчик глянул на меня, словно ещё сомневался, стоит ли откровенничать. — Пошёл с приятелем на рынок. Видят мясник мясо рубит. Сильнур к лавке, встал напротив, и давай мочиться.  Юный норд хихикнул. — Мясник закричал, бросился за Сильнуром, а дружок его к прилавку. Схватил первое что под руку попало, и тоже дёру дал. Глаза Хроара искрились весельем. — Оказалось, хвосты бычьи. Сильнур наплёл, что это черви костяные, мол, в горах живут. Дружка его чуть не стошнило! Всё Сильнуру отдал! Мальчик расхохотался. Звонкий смех казался чужеродным в сгустившемся сумраке, и в то же время придавал уюта.  Я улыбнулась и подумала, что Бриньольфу история пришлась бы по вкусу. Лучшие воры, всегда говорил он, получаются из беспризорников.  Тишина ударила как оплеуха. — Где Аруна? Хроар испуганно захлопал глазами. Я вскочила из-за стола и побежала в спальню.  Красные прямоугольники света выхватывали из темноты пустую кровать. Дверь к озеру была закрыта.  — Твою мать! Проклиная себя за беспечность, я побежала в подвал.  Цицерон очнулся неделю назад. В тот день выпало много снега, и чистить крыльцо пришлось дольше обычного. Вернувшись в дом, я увидела, что кровать опустела. Сначала даже не поняла, что случилось: за несколько месяцев Цицерон ни разу не вставал — и в голову не приходило, что он сумеет спуститься в подвал. Я нашла его на ворохе рваной одежды и занавесок, где летними ночами мы спасались от жары. Он лежал, уткнувшись лбом в покрытую инеем стену, и дрожал. Не зная, что делать, цепенея от страха, я села рядом и коснулась плеча, а Цицерон дёрнулся, как от плети. Я растопила рядом жаровни, принесла самое тёплое одеяло и ушла. Не находила места. Тревога, ставшая верной спутницей, повторяла, что Цицерон устроит пожар или углями из печи прожжёт себе шею. Ничего из этого не случилось. Всякий раз, спускаясь в подвал, я находила его отвернувшимся к стенке. Пыталась говорить, но слова повисали в воздухе, как бесполезный шум, и таяли, оставляя привкус досады. Марамал тоже ничего не добился. Подолгу сидел в подвале: рассказывал, что творится в мире, или читал какую-нибудь книгу. Цицерон ни разу ничего не сказал, не шелохнулся. Большую часть времени спал, и одна Вермина знала, что творится у него в душе. Вряд ли Аруне что-то угрожало, но я всё равно боялась и злилась. Соплячка заявилась в мой дом и, не спросив, пошла в подвал! Кровь шумела в висках, но когда я сбежала по лестнице, от кипящей злости не осталось и следа.  Красноватый свет жаровни отбрасывал на стены пляшущие тени. Маленькая нордка сидела на незамысловатой кровати из тряпок и, казалось, ничего не замечала. — А эти росли на пригорке у озера. Там солнце уже припекает, пахнет весной, — девочка говорила тихо, почти шептала. На коленях в складках платья лежал букет, и она перебирала цветы, осторожно касаясь лепестков кончиками пальцев. — Вот эти олень жевал. Смешной. Рога как у козла, мелкие ещё. Услышал нас и удрал.  Цицерон лежал в одеяле и тряпках, будто в трясине, и глядел на Аруну так, словно не мог понять, видит её наяву или во сне. Болезненная худоба и курчавая, отросшая за несколько месяцев борода превратили его в старика.  — А эти мёдом пахнут.  Девочка поднесла к лицу Цицерона несколько цветов, казавшихся в свете жаровни огненно-рыжими. Он вздрогнул, сморщил лоб, будто пытаясь что-то вспомнить. Затуманенный взгляд наткнулся на пустой рукав. Стало слышно, как где-то капает вода, и как поскрипывает ступенька под застывшим за моей спиной Хроаром.  Аруна убрала цветы и опустила глаза. Несколько мгновений Цицерон смотрел на неё, точно на призрака, потом поймал мой взгляд и отвернулся к стене.  Вода в озере Хонрик была тёмной и прозрачной, словно дымчатый топаз. Ярко светило солнце. Через открытые ставни падали на подоконник горячие лучи, но было зябко.  Стежок к стежку ложились нитки, превращая дырку на рубахе в айлейдский узор. Наконец-то пригодились уроки рукоделия, хотя пальцы, привыкшие к отмычкам, поначалу неважно управлялись с иголками. Из-за бесконечных стирок одежда Цицерона рвалась всё чаще. Когда я приносила неношеную, пошитую ещё летом, он надевал старую, даже если она была рваной и грязной.  Вновь и вновь я бралась за иголку, пряча дырки под вышивкой и заплатами. Это успокаивало. С тех пор как Цицерон пришёл в себя, я больше не могла его мыть или кормить. Готовила, стирала и убиралась, как прежде, но уставала меньше, и мысли о чужих кошельках настойчивей лезли в голову. Работа помогала отвлечься, и я бралась за всё, что попадалось под руку. — Хочу побриться.  От неожиданности иголка вонзилась в палец, выступила крошечная капля крови.  Опираясь о спинку кровати, жмурясь от света, стоял Цицерон. Босой, рубаха и штаны висели складками. Из вытянутого ворота торчали ключицы.  — Конечно.  Я бросила шитьё на подоконник. Сердце колотилось как безумное. — Нагрею воды, — пробормотала и заспешила на кухню.  Около месяца назад Цицерон стал лучше есть и начал мыться. Раз в неделю я наполняла горячей водой большую дубовую кадку в подвале, и он подолгу лежал в ней, глядя в одну точку. Сам забирался и вылезал и до этой минуты не говорил ни слова.  Сняв с огня котелок с булькающей похлёбкой, я повесила на его место чайник. Достала с нижней полки буфета небольшую серебряную лохань и масляное мыло. Замерла.  Медленно, прихрамывая, на кухню вошёл Цицерон. Воротом рубахи тёр слезящиеся глаза и часто моргал.  Положив на стол лохань и мыло, я плотно захлопнула ставни, выгоняя остатки солнца, а в голове крутилось: «Бриться. Он хочет побриться».  Всё это время я старательно избегала этого, потому что боялась: почувствовав на горле лезвие, Цицерон не удержится. Проклятье! Что же делать?  Медленно, словно каждое движение давалось с невероятным усилием, он отодвинул табурет и сел за стол. Рубаха натянулась, проступили на спине позвонки.  — Поешь? — спросила я и сжала кулаки, пытаясь совладать с волнением.  — Нет, — сказал он чуть слышно. От родного голоса защемило в груди.  Как глупо! Если бы он искал смерти, то давно нашёл! Или нет? Сходив в спальню, я вернулась с кожаным свёртком размером с небольшую книжку и положила перед Цицероном. Наполнила лохань водой и принесла полотенце, а он сидел, не шелохнувшись, и глядел на свёрток. В воспалённых глазах — я так и не привыкла, что они зелёные — читалось что-то страшное. — Побрей ты, — проговорил также тихо, и новая волна мурашек пробежала по коже. Я перевела взгляд на свёрток, уже зная, что не смогу отказать. Пальцы будто сами собой коснулись мягкой шероховатой кожи, развернули. Свет от очага блеснул на вытянутом прямоугольном лезвии. Оно расширялось книзу и переходило в полукруглую рукоятку в виде драконьей головы на зубчатой шее.  Любимая бритва Цицерона. Прежде он затачивал её до идеальной остроты, ставил на подоконник маленькое зеркало и брился — ловко и уверенно, никогда не резался. Я пододвинула стул ближе и села так, чтобы не заслонять свет от очага. Засучила рукава и, смочив пальцы, коснулась жёсткой бороды. Цицерон вздрогнул, закрыл глаза. Прошептал: — Давай.  Сердце стучало молотом.  Я намылила бороду и, словно во сне, взяла бритву. Перехватила поудобнее, положив мизинец в пасть костяного дракона. В груди холодело, но пальцы почему-то не дрожали. Мелькнула надежда, что бритва затупилась, но лезвие прошло безупречно, и клочки намыленных волос колечками упали на пол. Я начала с щеки, двигаясь плавно и мерно, будто стирая маску. Без бороды сильнее бросалась в глаза худоба: скулы заострились, глубже проступали вокруг рта морщины. В памяти всплыли слова болтливой имперки, живущей по соседству много лет назад, ещё в Анвиле. Она ухаживала за больным мужем и постоянно повторяла, что ночной горшок и любовь несовместимы. Я не могла согласиться.  Вгрызшееся в сердце чувство стало частью меня, изменило до неузнаваемости. Я любила каждую морщину Цицерона, каждую родинку. Словно прочитав мои мысли, он открыл глаза. Мы встретились взглядами, и я опустила бритву.  — Что?… — прошептал он, всматриваясь в моё лицо, точно в зеркало. — Что я должен сделать, чтобы ты поняла, что я чудовище? Сердце замерло.  Цицерон скривил губы, горько и зло. На миг в глазах открылась такая бездна, что я невольно прикоснулась к плечу кончиками пальцев. Он вздрогнул, толкнул меня в грудь. Я повалилась на спину, опрокинув стул. Бритва со звоном отскочила.  — Как ты представляла нашу жизнь? Цицерон схватился за край стола, поднялся. Глаза сверкали.  — Что я буду убивать, а ты — ждать дома и варить суп? Здравствуй, дорогой! Как день? Просто прекрасно, дорогая! Зарезал пекаря и его визгливую жену! Кровь так хлестала, что запачкала плащ! Ты же постираешь? Так? Я лежала, не в силах пошевелиться.  — А если бы я убил ребёнка? Твоего Хроара или ту девчонку без руки. Ты бы и это стерпела? Он поморщился от отвращения. С шумом втянул воздух и спросил, не разжимая зубов: — Зачем ты заставила меня жить? Я поняла, что плачу.  — Молчишь…  Трясущейся пятернёй он зачесал назад упавшие на лицо волосы. Рассмеялся.  — На что ты рассчитывала? Что в один прекрасный день я всё забуду? Забуду Братство, что был убийцей… Стану новым человеком? Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня.  — Я настоящая тварь, и даже смерти недостоин. Взгляд вернулся к моему лицу.  — Но ты хуже меня. Ты закрываешь глаза на жуткие вещи. Ради чего? Ради любви?  Он снова усмехнулся, на этот раз горько и одновременно ядовито.  — И это не Ситис тебя изменил, не Ноктюрнал. Ты стала такой сама.  Если бы он перерезал мне глотку, было не так больно.  — Ты прав, — прошептала я. Цицерон прищурился и хихикнул, потом ещё раз и ещё.  Что-то чёрное и тяжёлое захлестнуло душу, выжигая без остатка всё, что попадалось на пути. Цицерон попятился и прижался спиной к стене. Смех вырывался из груди: истеричный, полный боли и отчаяния.  Хотелось исчезнуть, сгинуть, перестать быть. Я посмотрела, как отражаясь, подрагивает пламя на лезвии бритвы. Нет, я всегда была трусихой. Смех дрожал и переливался, заполняя пустоту в сердце. Я встала и вышла в спальню, поднялась на чердак. Здесь висел сухой горячий воздух и пахло пылью. Ослепительные прямоугольники солнца лежали на разноцветном ковре. «Его выбирал Цицерон», — пронеслось в голове.  Я подошла к столу и достала из ящика маленький флакончик зелёного стекла. Вытащила зубами пробку. Зелье было горьким и вязким. Я выпила до последней капли и легла на ковёр. Взрывы смеха снизу затихали, всё сильнее напоминая рыдания. Несколько секунд я глядела, как в лучах света вспыхивают пылинки, а потом утонула во тьме.