Дорогой Джим!

«Дорогой мистер Мориарти! Я спустился в Вашу бывшую камеру и лежу на столе, глядя в потолок, но вижу совершенно иные образы. Я отлично понимаю, что остатки рассудка покинули меня и не желаю никому навредить, кроме тех, кто уже погиб из-за моего безумия. Я, как десятый негритёнок Агаты Кристи, хотя нас было всего пятеро. Я ведь тоже причастен к Вашей смерти… Я лежу на том самом столе, где мы познали столько наслаждения и боли, в камере, где уморил голодом Джона Хэмиша Уотсона, а затем, затянув пол плёнкой, расчленил труп и по частям вывез на помойку. Согласен, не лучший способ скрыть следы преступления, но я знал, что развязка близка, а потому не стал особо заморачиваться. Они все мертвы, и я планирую вскоре к ним присоединиться. На удивление, первым сдался Майкрофт. Те нейролептики, которые я скармливал ему под видом снотворного очень быстро ввели его в глубокую депрессию с приступами неконтролируемого гнева. После того, как он сорвал важнейшую встречу с послом России, Майкрофт вернулся домой и пустил себе пулю в висок, оставив короткую записку. «Я не имею права подводить свою страну». Любовь к Великобритании в этом напыщенном индюке всё же оказалась сильнее любых других чувств. Чувства ответственности за судьбу своего брата, например. Мисс Эвр в последнее время и так была очень не хороша. После того, как её перестал посещать мистер Шерлок она совершенно замкнулась в себе. Я дал указание без конца проигрывать в её камере ту мелодию Шерлока, что они играли вместе. Эффект был ошеломителен. Сначала она бесконечно подыгрывала на скрипке, а в какой-то момент вдруг просто опустилась в угол камеры, обняв колени и, опустив на них голову, затихла. Несколько дней она ещё реагировала на внешние раздражители, понемногу принимала пищу, а затем её обнаружили на койке в глубокой коме. Никто не решался зайти к ней, поэтому я должен был срочно вылететь в Шеринфорд и сам диагностировал её состояние. Мы подключили Эвр к аппарату искусственного дыхания, но жизнь в ней неумолимо угасала. Биение сердца замедлялось, снижалась активность головного мозга. Это было так любопытно, что я даже задержался на пару дней на острове, оставив без внимания своего любимого пациента. Признаться, я был в очередной раз потрясён силой интеллекта этой женщины. Вот так просто лечь и умереть без каких-либо подручных средств! Думаю, лишь она была на это способна. Ну и к нашему любимому персонажу. Лечение отсутствием сна я прекратил сразу же, как только запер Уотсона в нашей камере. Я вернул Шерлока к его привычному кокаину, который переставал давать лишь на десять дней его бессонницы. Представьте, какого ему было. Ха-ха. Хотя теперь мне жаль несчастного Шерлока, в конце концов, он так любил Вас. Мне всех нас жаль. Любовь к Вам подобна яду, смертельной болезни, убивающей медленно, но верно. Но я не виню Вас и ни о чём не сожалею. Итак, о Шерлоке. Получив известие о смерти Майкрофта, я понял, что руки мои теперь полностью развязаны. На наших ежедневных сеансах я начал со всеми подробностями описывать встречи с Вами. И пытки, и всё остальное. Первоначальный его шок сложно описать. А затем он с маниакальной одержимостью начал выпрашивать всё новых подробностей, так, что порой мне уж приходилось выдумывать то, чего и не было вовсе. Впрочем, меня это забавляло – представлять, чем ещё мы могли бы заняться. При этом я всегда крутил в руках свою любимую ручку Parker, подарок коллег на юбилей. Признаю, в этом была доля риска, но полагаю, что если б Шерлок вдруг решил наброситься на меня в порыве ревности, я сумел бы ему противостоять, учитывая то, сколько уже он сидел на кокаине и почти не ел. А если я переоценивал степень его слабости, то ему ничего не стоило придушить меня голыми руками. Впрочем, мне было плевать, настолько я увлёкся игрой. У Вас с Эвр я слегка научился манипулировать людьми, да что греха таить, я и по профессии своей – манипулятор. Словом, я уже принял решение о том, каким будет конец Холмса и осуществить задуманное могла помешать мне лишь смерть. Словом, рассказав о нашей с Вами последней встрече, заострив внимание на улыбке, на морщинках вокруг глаз, на великолепном френче, в котором он Вас никогда не видел и не увидит, я сказал: «Мне больше нечего рассказать, и Вы больше никогда не услышите о нём» и вышел, оставив на столе Parker. Через час санитары транспортировали его тело в морг. Он разорвал себе сонную артерию моей ручкой. Отличная всё же вещь Parker! Когда я наблюдал за метаниями Холмса перед самоубийством, мне было честно жаль его. Но всё уже было решено. Ну вот я и стал пациентом собственной клиники, ведь лежу на больничной койке минус третьего этажа и разговариваю с мертвецом. Да-да, разговариваю, потому что я не пишу это, а произношу все слова вслух. Я решил отказаться от обычного бумажного послания, т.к. не смог бы уничтожить его, а погубив этих людей, я хочу оставить им хоть немного чести. Пусть их самоубийства останутся загадкой, а не следствием дотошного преследования обезумевшего психиатра. В руке у меня тот самый скальпель, которым Вы перерезали линию моей жизни. Я собираюсь вскрыть вены. Десятый негритёнок… Сначала я планировал перерезать сонную артерию, но потом решил, что мне не нужен столь быстрый финал, я не хочу его, да и не заслуживаю. А затем, ну к чему нам повторы? Я хочу лежать, медленно истекая кровью, вспоминая о Вас и о своих преступлениях, смеясь над тем, как был самонадеян, считая, что могу запереть любые воспоминания. Я прихватил с собой одну из открыток сумасшедшего Холмса, она лежит в кармане моего халата рядом с сердцем и останется там, когда через несколько секунд я приступлю к осуществлению своего намеренья. «Дорогой Джим! Люблю! Прости! Вернись!» Я дописал «Прощай»