Ave rex

Незаметно доцветали последние дни августа. Природа, чувствуя предстоящее наступление осени, стремилась сполна прожить остававшиеся ей мгновения. Не было суетливости в движениях мира. Приняв неизбежно подступавшую временную смерть, он не трусил перед ней, не хватался за ускользающие песчинки молодости. Мир мудр: он знает, что воскреснет. А затем снова погибнет. И снова вернется. В других – а, может, и в тех же, что прежде, только сменивших оболочку? – существах. Создания, населяющие его, примут новую форму, а суть их останется вечной, верной. Лучше сказать, суть каждого останется вечной, потому как душа не безлична, душа сохраняет память о своих ощущениях и опыте, даже переходя из тела в пространство, из пространства в тело. Мир покоен этим знанием. Но покоен ли человек с этим же знанием? Люди с обостренным ощущением бесконечности души и люди, не ждущие от смерти ничего, кроме гроба – чья жертва горче, величественнее? Можно ли сравнивать? Ведь одно дело, когда себя отдает тот, для кого смерть означает полное прекращение существования не только в привычном облике, но и в каком-либо другом. Такому человеку больнее прощаться с жизнью, единственной, невозвратимой в его представлении. Но и отдавать ее – ради счастья других людей, во имя идеи, для чего-то, что, по убеждению человека, стоит этой жертвы – не радостнее ли? Хотя можно ли назвать радостью то, что испытывает человек, закрывающий собственной плотью от пуль тех, кто нуждается в его защите? Или, например, смело улыбающийся своим палачам борец за идею, не отмахнувшийся от нее даже под страхом гибели? Или тот, кто открыто восстает против правящих сил, заранее зная, что его уберут? А уж если он осмеливается подрывать авторитет власти в одиночку, не найдя или не привлекая единомышленников? Да и немало других случается ситуаций, когда человеку становится доступно это чувство – да, радости! - но какой! С чем она замешана? Ощущение величия своей воли, пришедшее через самоотречение – гордость ли? Но перед кем гордиться – перед противниками, перед защищенными, потомками, перед смертью, Богом? Нет, несправедливо говорить, что гордость занимает человека в такой момент. Нет, не слава, этот яд и наркотик для тех, кто боится смерти окончательной, движет сердцами, решившимися на самопожертвование. Нет, не оно, но, может, ультиматум, который ставит человек, дерзко заглянувший в лицо смерти: или так, как я считаю правильным, или никак? Уже не раз высказывалось мнение, что человек скорее согласится на жизнь в противных его душе и телу условиях, лишь бы только жить. Преклоняться, врать, терпеть боль, быть лишенным выбора, а все-таки жить. Но, к счастью, находятся и те, которые способны на ультиматум, те, которые лучше погибнут – и это при их-то вере в окончательную смерть! – а не станут изменять себе в обмен на внешний покой. А люди, которые чувствуют вечность души? Конечно, и тот, кто затыкает грудью автомат с убеждением, что всего лишь покидает очередное тело, а душа-то останется, тоже совершает самопожертвование. Нельзя ведь сказать, что раз ты верил в бессмертие своего духа, то ты и не умирал, ты и не жертвовал, с тебя едва ли еще и не причитается за то, что ты бесконечным себя ставишь, а значит, и жертва твоя меньше. Плата всё та же: жизнь, но расплачиваются с другим чувством. И, опять-таки, не каждый, даже из этих, заплатит с готовностью. И среди них будут те, которые не выдвинут ультиматума "как считаю правильным, или никак". Почему же? Ведь предчувствуют же они, что души их не уйдут с телами под землю, а умирать - всё равно страшно! Да, цепляется человек за жизнь привычную, даже если знает, что смерть тела – не есть смерть духа. Да, подтверждается мнение! Однако и в противовес ему - снова оговоримся - всегда будет то меньшинство, которое состоит из героев, борцов, бунтовщиков. И все они, самоотрекающиеся, с верой в смерть или с отрицанием ее, платят одинаково. А уж что у них было на сердце, когда они платили – это кому судить? Так рассуждал, идя в тени шелестящих деревьев, двадцатичетырехлетний Домэль Вит. Погрузившись в мысли, он рассеянно смотрел перед собой. Когда ему попадались немногочисленные прохожие, он смотрел сквозь них, совершенно не запоминая ни лиц, ни примет. Если бы кто-то упрямо толкнул его вместо того, чтобы обойти, Домэль и тогда вряд ли бы отреагировал. Вообще-то обычно он был внимателен к внешнему миру, но вот уже несколько дней бесконечные новые мысли и вопросы упорно роились в голове, и отгонять их не было желания, хотя задумчивость замедляла Домэля. Чуть не пропустив нужный поворот, он остановился и огляделся, не без силы заставляя себя хоть на мгновение вернуться сюда, чтобы сообразить, как идти дальше. Этой дорогой он ходил уже год, раза по три-четыре в неделю. Но бывает что и привычные донельзя пути, вещи, а то и люди, вдруг начинают казаться совершенно непонятными, инородными. В такие моменты теряешься в наступающем со всех сторон незнакомом мире, и только усилием воли можно взять себя в руки и начать ориентироваться в пространстве заново. Резко мотнув головой, Домэль постарался сосредоточиться. Ага, вправо и вниз, к кирпичному сараю, затем мимо винной лавки и снова вправо. Идти недалеко, а уж если задумаешься над чем крепко, так и вовсе не заметишь, как дойдешь. Народу встречалось мало – то ли потому, что Вит шел дворами, то ли потому, что день был нерабочий. Жители Латфорта по выходным предпочитают появляться исключительно на главных улицах, закоулки же и обходные дороги принадлежат будням. Да и куда торопиться в заслуженный выходной? Даже те, кому удобнее было добраться до дома дворами, присоединялись к шествующим по тротуарам вдоль центральной улицы. Вит давно заметил эту особенность, но не придавал ей значения, а теперь вдруг зачем-то вспомнил о ней. Из-за угла двухэтажного деревянного дома, стоявшего одиноко у перекрестка, вышли три девушки. Домэль не раз встречал их на своем пути, поэтому они запомнили его, и теперь по мере приближения к нему говорили все тише, все хитрее становились их глаза. Другой человек, не прикованный к налетевшим ураганом мыслям, наверняка глянул бы на свое отражение в окнах, чтобы удостовериться, что с его внешним видом все в порядке. Пристальный взгляд у многих вызывает желание посмотреться в зеркало и убедиться, что причиной подобного внимания стал не какой-нибудь досадный недостаток платья. А бедные женщины! Они сразу кидаются проверять, как лежат волосы, не подвела ли краска, усердно наложенная на малоудовлетворяющие области лица. Однако Вит все так же неопределенно смотрел куда-то вдаль, мимо девушек. Когда он с ними поравнялся, все три головы с любопытством повернулись в его сторону. Он почти машинально обернулся, отвечая на их движение. Послышалось плохо скрываемое хихиканье. Отстраненно улыбнувшись, Домэль пошел дальше, почти тотчас же забыв о девушках, в то время как одна из них даже остановилась, собираясь окликнуть Вита, но не решилась. На центральную улицу неспешно выполз бледно-желтый длинный автомобиль. Некоторые прохожие, завидев его, почтительно кивали в знак приветствия. Автомобиль проехал половину главной дороги, свернул налево и так же медленно стал пробираться через дворы. У винной лавки машина остановилась, водитель, весь одетый в серое, выпорхнул наружу и скрылся в темном маленьком помещении, на двери которого болталась картонка с изображением бочонка, а на самой двери белыми округлыми буквами было выведено: «Винная кладовая Вэйла». Не прошло и минуты как расторопный водитель вернулся. Боковое стекло опустилось, и он осторожно передал бутылку, наполненную багровой жидкостью, в салон. Бутылку приняла крупная мужская рука, обтянутая белой перчаткой. Водитель уже садился за руль, когда из лавки выглянул смуглый хозяин в темно-малиновом летнем халате, с беспокойными черными глазами. - Приятного употребления, мистер Аверд! - крикнул он, заметив движение в салоне. - Спасибо, Вэйл. Надеюсь, не как в прошлый раз? – ответил ему насмешливый низкий голос. - Ни в коем случае, - торопился оправдаться Вэйл. – Я немедля принял необходимые меры. - Неужели выгнал бедного паренька? - Сразу же, как только узнал, что этот паршивец не умеет различать гостей, - заверил лавочник. - И не дал ему ни малейшего шанса исправиться? - Суровый урок помнится гораздо дольше, мистер Аверд. А я бы ни за что не хотел прослыть плохим учителем. - Да, не хотел бы я быть твоим учеником, - послышалось из салона. - Что вы, мистер Аверд, - почтительно склонил голову лавочник. – Это невозможно представить. - Поехали, Шел, - обратилась фигура уже к водителю. Автомобиль мгновенно тронулся. - До скорой встречи! – для приличия крикнул им вслед хозяин лавки, не надеясь на ответ. - Чудный денек. Останови здесь, - приказал голос, когда машина отъехала от винной лавки метров на пятьсот, и впереди, посреди искусственно образованного поля, окруженного забором конюшни, показалось наполовину деревянное, наполовину каменное здание. Водитель послушно затормозил. Дверь отворилась, и из автомобиля вышел высокий крепкий мужчина лет сорока шести, в летнем плаще, легкой шляпе, сдвинутой чуть на бок. Он опирался на отполированную буковую трость – больше по привычке, чем по необходимости. Какое-то время он стоял на месте, закрыв глаза и вдыхая летний воздух. - Как обычно, сэр? – негромко спросил водитель. - Да. Два часа, - Аверд очнулся. Он направился к конюшне, еще издалека разглядывая лошадей, которые вышли на отведенную для них поляну. Его любимой лошади, той, на которой он собирался сегодня прокатиться, не было видно. Однако Аверд, несмотря на свою пристрастность, был ласков и к остальным лошадям. Животные, чувствуя искреннее расположение, слушались его. Когда он приблизился, одна из них, блестящая, гнедая, узнала его и подошла к ограде. - Ну здравствуй, здравствуй, - Аверд ласково потрепал ее по загривку и достал ей из кармана кусочек яблока. Подошла еще одна лошадь – Аверд угостил и ее. Где-то рядом послышался смех. Мужчина оставил лошадей и, стараясь не шуметь, направился ко входу в конюшню. Внутри царил приятный полумрак, лампы не были включены. Почти все стойла были пусты, оставалось только две лошади – серая, жилистая, с белой широкой полосой от лба до ноздрей, и высокая светлая с золотистым оттенком – его любимица, Росса. С серой жилистой сейчас возился веселый белокурый Каюм Янт, друг Домэля. Он расчесывал ее гриву, попутно отвлекаясь на разговор. Увидев Аверда, он тут же помрачнел, лицо его приняло вопросительный и даже укоризненный вид. Янт отвернулся от него и стал усиленно вычесывать серую гриву. Мужчина непринужденно прошел мимо него. Домэль, ополаскивавший золотистую шерсть Россы, не заметил вошедшего. - А что дальше-то? – спросил Вит, нарушая возникшую паузу. Видимо, Аверд своим посещением прервал их разговор. - А дальше жили они долго и счастливо, - угрюмо ответил парень. - Подай полотенце, - Вит, не оборачиваясь, протянул руку назад. Он почти закончил с Россой, оставалось только вытереть ее. – Спасибо, - он принял поданное полотенце. - Всегда пожалуйста, - ответил ему неожиданный голос. Вит мгновенно повернулся. - Как это вы не побрезговали запятнать ваши белые перчатки, Аверд? – съязвил Янт, сверля мужчину взглядом. - Чем-то приходится жертвовать, - невозмутимо парировал Аверд. – Тем более, ради мистера Вита, - улыбнулся он Домэлю. - Я почти закончил, - Домэль накинул махровую ткань на спину лошади. – Вы не изменяете традициям, Бетвард. - Традиции дарят нам чувство определенности. Традиция сопровождается ритуалом, а ритуал, в свою очередь, состоит из заученных действий. В мире, который полон хаоса, человек так нуждается в предсказуемости и контроле, - проговорил Аверд с улыбкой. - Так вот чем теперь прикрываются клеты, - присвистнул Каюм и в негодовании тряхнул белокурой головой. - Якобы они для людей стараются! Традиции, контроль, определенность – и всё во имя своего народа! - Почему же только своего? Во имя всех народов, – благосклонно поправил Аверд. - А! Так клеты хотят пойти дальше? Слышал, Домэль? – Каюм отбросил щетку и язвительно ухмыльнулся. – А когда вы казнили нашего короля, у вас были совсем другие лозунги! «Старый узурпатор», «развалина в короне» - разве не так вы кричали о том, кто является гарантом уверенности людей в завтрашнем дне? - Уверенности в том, что завтра, послезавтра и так далее страна ничего не добьется, - все так же улыбаясь отвечал мужчина, одной рукой опираясь на трость, а другую спрятав в карман брюк. – Вы просто не хотите признать того положительного, что стало результатом смены власти. - Положительного – какое верное слово! Клетам положить на народ, это так, - прошептал Янт. Его била дрожь. - Вы дрожите? – вскинул брови Аверд. – Право, вам нельзя заниматься лошадями, эти животные не любят истеричек. Словно подтверждая его слова, серая кобыла беспокойно задвигала ушами и стала топтаться на месте. - Это вы меня назвали истеричкой? – воскликнул Каюм, хватая лошадиную морду и стараясь ее обездвижить. – Ну-ну. Самокритика – явно не ваша лучшая черта, старый развратник. - Как и самоирония – не ваша. - Готово, - Домэль, доселе молча вытиравший Россу, отложил полотенце, закрепил ремни и седло. - Ездить на лошади, которая перед этим побывала в ваших руках – одно удовольствие, - улыбнулся мужчина, отставляя в угол трость и расстегивая плащ. - Аверд, вы шут, - не удержался Каюм. - Я даже полагаю, что вы не совсем ошибаетесь, - Аверд снял перчатки и ловко вскочил на лошадь. Погладив ее по голове, он легко натянул поводья, и Росса двинулась с места. - На твоем месте я бы отстегнул ему какой-нибудь ремешок, - вполголоса обратился к Домэлю Каюм, выводя серую из стойла. – Поободрать бы этому павлину хвост. - Двинем на речку? – Домэль потянулся. Янт, подумав, кивнул. Они поднялись на второй этаж, где находилась маленькая комната для работников конюшни. Почти всегда там можно было найти развалившегося на еле живом диване конюха, в одном и том же зеленом костюме, с соломенной щетиной, вечно пьяного. Его звали Джод Болш. Вероятно, его бы уже давно выгнали за его регулярные попойки, но молодые люди, приходившие сюда по нескольку раз в неделю, буквально спасали Болша от справедливого увольнения. Он же, встретив бескорыстных помощников, разболтался еще больше, и если раньше он хотя бы два раза в день спускался посмотреть на их работу, то теперь почти не выходил из своей каморки. Янт и Вит не укоряли его, наоборот, им было в радость, что никто не комментирует заплетающимся языком их действия и не дает советов сомнительного содержания. В комнате они переобулись из резиновых черных сапог в привычные для лета сандалии, Каюм перекинул через плечо полотенце. - Купаться? – прохрипел с дивана Болш. - Ишь… уж осень на носу, а они всё полощутся… - он перевернулся на другой бок. Ребята вывели серую к остальным лошадям. Она лениво посмотрела на уходящих и принялась жевать клочок травы, оказавшийся под ее ногами.