Перед поворотом

      Пока пальцы перебирают молочные клавиши, пока идеально настроенный рояль рождает звуки еще не до конца оформленной мелодии, ее создатель терзается в сомнениях. Сколько времени прошло с тех пор, как Виктор что-то писал? Что-то новое для себя и откровенное для публики, что-то, что заставило бы его собственный разум трепетать перед величием нот. Этого времени достаточно, чтоб начать задумываться о творческом кризисе. Построен каркас, есть определенные отрывки, но они не несут осмысленности, не за что ухватиться. Это просто красивые сочетания нот, лишенные изюминки, серые, скучные, не такие, какие хотелось бы, не душевные. Душевность. Именно этого не хватает. Виктор будто разучился вкладывать душу и переплетать звуки с чувствами. Неужели он иссяк? Ему не хочется думать об этом, ему хочется снова летать, внедриться в поток аккордов и слиться с музыкой. Ему хочется пробуждать в слушателях эмоциях и делиться частичкой себя. Но его последние потуги вызывают в самом Никифорове только скуку. Но все же в его разуме ютится маленькая надежда, что все наладиться, что вдохновение захлестнет его, что муза постучится в дверь, или, что он откроет в себе второе дыхание. Неважно как это называть. Этому порыву не нужно обозначения, его надо ощутить, столкнуться с ним и утонуть. И только захлебнувшись в подобном порыве, он вновь сможет дышать и делиться этой жизнью с музыкой.       Долго думать о собственной неполноценности не получается. В голову снова и снова возвращаются мысли о недавних событиях. Он ощущает как противное чувство, привязанное к затылку, давит на него, тянет. Он чувствует вину, потому что на уровне инстинктов понимает, что Юре сделали что-то плохое, а его не было рядом. Что-то спрятанное Юрой за тяжелыми дверьми с увесистыми замками, которые тот наотрез отказывается хотя бы приоткрывать.       Когда Плисецкий был еще совсем ребенком, а Никифоров талантливым подростком, они хорошо ладили. Витя всегда заботился о младшем, развлекал и передавал свой жизненный опыт, который на тот момент обоим казался достойным приключенческих романов. После смерти отца Юра замкнулся, ощетинился, спрятался в скорлупу, но все еще оставался добрым к людям. И что же такое должно было произойти, что бы ему было настолько все равно на смерть человека, с которым он прожил под одной крышей несколько лет. Он перестал ценить любую жизнь или конкретно эту?       Вскоре Виктору открылись сказочные перспективы, и он, не колеблясь, за них ухватился, переехал в Канаду, и его жизнь круто свернула вверх. Он был безумно рад новости, что Юра хочет учиться в Канаде, что он получил грант. И разумеется вопроса об их совместном проживании не возникло. Витя сам все решил за всех и был безмерно счастлив.       Конечно же, он был удивлен встрече с парнем, закрывающимся в колючем панцире. Он стал еще более замкнутым, чем Виктор помнил.       Долгими вечерами Виктор пытался наладить связь со своим кузеном, разговорить, выковырять душу. Но это оказалось сложнее, чем научить муху разговаривать. Никифоров неизменно каждый раз упирался в заторы, стены, двери, средние пальцы и поток отборного русского мата и приходилось менять тему, чтоб стены не превратились в пропасти.       За год, что они вместе прожили в Канаде, музыкант выяснил следующее: Юра любит кошек, пошел в ветеринарию осознанно и целенаправленно, знает нецензурных выражений больше, чем сам Никифоров когда-либо сможет узнать, Юра не любит своего отчима, но любит свою маму, хоть все еще не может простить ей нового «папу». Юру временами мучают кошмары, но он в этом никогда не признается. Юра не любит людей, и у него всего лишь один друг, и тот недавно обретен в Канаде в ветеринарном колледже. С этим другом он знакомить Витю отказался. Но в эпоху интернета это и не нужно. Скрипач рад, что Юрочка хоть с кем-то общается, а этот его казах-старшекурсник, который учиться по той же грантовой программе, его вполне устраивал. Его серьезное лицо и сдержанные аккаунты в социальных сетях внушают доверие и немного скуку, но главное доверие.       Плисецкий вернулся домой поздно, и не один, а с комочком умиления в толстовке. Он перешагивал порог квартиры уже готовый на коленях просить у Виктора разрешения оставить котенка. — О, я так и знал, что твой единственный друг не человек, — улыбался Никифоров, пальчиком поглаживая чумазую мордочку. — Это теперь наш общий друг, и он будет жить с нами, ты же не против, Вить? — Выдавливая из себя наимилейшую улыбку. — Я не знаю, вдруг против, — капризно тянул старший, но вопреки словам, уже во всю гладил кроху. — Ну, взгляни на его глазки, ты то точно не устоишь. — Ладно, уговорили, но он берет мою фамилию! — Нет, придурок, — а улыбка так и проявилась на вечно хмуром лице.       Губы сами растягивались в улыбке от осознания того, что в качестве приятного исключения разговор протекал в дружественной атмосфере. И Виктор был уверен, что это все благодаря его искрометному юмору и исключительному обаянию. — Кстати, ты покушай, я суши заказал. — Круть.       Юра поставил нового члена семьи на пол, чтоб тому было проще осваиваться на новой территории. — Я позже выйду и куплю ему все необходимое, я его уже кормил. — Окей, — беседа плавно перетекла на кухню, — Что нового? — Мы сегодня препарировали труп беременной свиньи, она умерла от удара током, наткнулась на оголенные провода, было интересно, — он целенаправленно рассказывал именно об этом, наслаждаясь видом позеленевшего Вити и ехидно улыбался. — Так, не говорить с Юркой о его учебе. Пометка сделана, — сказал для себя Никифоров и отложил суши, удаляя из головы картинки, услужливо подкинутые воображением. — А о чем же можно говорить с Юркой? — Давай о личной жизни. — Я не хочу говорить о твоей личной жизни, — делано поморщил нос Юра. — Так мы будем говорить о твоей. — Пришла очередь музыканта ехидно расплываться в улыбке. — Так у меня ее нет, — в той же манере ответил парень, вкушая плоды японской кухни. — Так в этом и проблема! Может у тебя есть кто на примете? — Так все! Иди, делай свою музыку, меня не трогай. — Музыка не делается, — вздохнул Виктор, но тут же улыбнулся, — Юр, а скажи, твой казах просто друг или не просто друг? — Что за вопросы пошли? Конечно, просто друг. — Ну-ну, а почему тогда ты его так обнимаешь, когда он на своем железном коне тебя забирает? — Потому что я не дебил и не хочу ебнуться с этого самого железного коня. А ты у нас заботливая мамочка и строгий папочка в одном флаконе в окно меня провожаешь? — Юра даже не знал, то ли закипать и выплескивать кипяток на старого пердуна, то ли фэйспалмить и закатывать свои изумрудные глаза. — Нет… да, — признался музыкант, — просто я любопытный. А раз уж я любопытный, то расскажи мне, пожалуйста, что там за история у вас с Даниилом. — Виктор, — парень тут же изменился в лице, брови сошлись в хмуром изгибе, а губы сжались в тонкую напряженную линию. — Юр, я же вижу, что что-то случилось. Ты же знаешь, что всегда можешь поделиться со мной всем. Я не чужой человек и желаю тебе только хорошего.       Юра чувствовал, как приглушенный свет и пониженный на несколько тонов голос Никифорова не намеренно погружают его в прошлое, воспоминания окутывают и он ежится, будто от холода, обнимает себя руками. И ему захотелось все рассказать, выплеснуть наболевшее, отвязать пережитое. Но такое так просто не отвяжешь и такое так просто не скажешь вслух. — Он просто был плохим человеком, — Плисецкий замер, пустым взглядом уставившись на цветочек из имбиря, который никто никогда не ест. Он ничего не искал в этой добавке к суши, просто чтоб взгляд не бегал по всей комнате, выдавая его волнение. — Мама любила его, просто она наивная, но я ее понимаю отчасти. Ей нужна была поддержка, вот она и держится за него, хоть не видит его настоящего лица. А я видел, мне он иногда показывал. Там не лицо, а сплошная гниль. Он сам весь гнилой и скользкий подонок, который не уважал маму и совсем не ценил ее.       Виктор боялся перебивать, чувствуя, как прочный панцирь дает трещину, но поняв, что продолжения не будет, аккуратно спросил. — Он бил тетю Аню? — Нет, ни разу, в ее глазах он идеал, она наверное его оплакивает сильно. Я не могу ей позвонить, я не смогу слушать ее слезы по нему. Он делал, то чего не должны делать достойные люди, — голос парня совсем стих. — Он бил тебя? — Нет, — Юра решил закончить диалог, встал на ноги и накинул на голову капюшон, вновь замуровывая свой панцирь от слишком участливого Вити, — я пошел покупать тигренку пожитки. Забудь про всю эту хуйню. Он сдох, отбросил коньки, сгинул. Это уже хорошо.       Плисецкий захлопнул дверь, а Никифоров так и не успел сказать, что это ни разу не «хорошо». Это не смерть от несчастного случая при ударе током, это самое настоящее убийство. Полиция заинтересована, а они все вовлечены. Фигурирование в деле об убийстве уже нельзя считать чем-то хорошим, что уж говорить о Юрином нежелании содействовать следствию и его пренебрежительное поведение. Виктора неприятно отягощала мысль, что Юрочку могут в чем-то обвинить. В том, чего он уж точно не совершал. Он бы никогда никому не навредил. Он только на словах панк и гроза приличного общества.       Сегодняшний диалог нельзя назвать особо доверительным или информативным. Но основная суть выведена — человек, который своей насильственной смертью встряхнул их жизни, сделал что-то Юре. Он обидел его, заставил закрыть себя за глухими стенами, нагадил в чужой душе и до сих пор отравляет жизнь парню. На Виктора нахлынула злость и жгучее желание докопаться до правды, а потом обнять этого колючего ангелочка и сказать, что все позади.