По ошибке

Опустившаяся на город тьма услужливо скрывала все его пороки, заслоняя собой обшарпанные стены и груды мусора. Культурная столица России уже не казалась такой культурной, только не в этот особенно пасмурный день. Хотя погода в Северной столице никогда не баловала жителей и гостей большим прайсом. Здесь всегда было влажно и промозгло, всегда хотелось свернуть с Невского проспекта в какое-нибудь тёплое место. Но только не сейчас. Всё расплывалось перед глазами, сливаясь в общую кучу непонятных вещей и идущих напролом прохожих. Поведя плечом, мужчина вынужден был остановиться, вставая напротив парадного входа старого, ничем не приметного питерского дома. Именно отсюда всё и началось, именно отсюда… Их знакомство происходит как-то спонтанно, буднично; кажется, что обсуждение услышанных Димой треков Мирона могло так и закончиться, на формальной ноте, в пределах социальной сети. Но матричные схемы вселенной дают неожиданный сбой и сталкивают этих полярно разных людей вместе. Общее дело, безусловно, объединяет, даёт новые поводы для коммуникации, которая с каждым днём становится всё более продолжительной и расслабленной. Хотя для этого и требуется немалое время. Мирон осторожен, молод и полон энтузиазма, и это одновременно и помогает ему делать пока ещё тихие, но начинающие быть всё более уверенными шаги на поприще рэп-индустрии, и тормозит его закрепление в ней, давая поводы для долгих раздумий над тем, что он делает. Желание добиться своей цели, завоевать доверие аудитории подстёгивает его на эксперименты, участие в тогда ещё популярных онлайн-баттлах, и выявляет необходимость в опытном наставнике, который сам находит Фёдорова и неожиданно врывается в его жизнь, распахивая дверь в неё сильным ударом ноги. Если Мирона можно назвать осенним дождём, который сначала немного накрапывает, изредка возникая в жизни людей, но с каждым разом усиливаясь и продлеваясь, то Дима, определённо, ветер. Он подхватывает дождевые капли, разносит их на большую территорию, сталкивает тучи, усиливая осадки и отвлекая преимущественное внимание людей на себя. И ветер возникает даже тогда, когда дождю не нужна его сила и мощь. Первые мотивы, предшествующие новому большому началу, проявляются в тот самый момент, когда мужчины в очередной раз сталкиваются с проблемой квартирного вопроса и финансовыми трудностями. Пусть на тот момент они уже общаются долгое время, решение жить на одной съёмной квартире даётся Мирону не так просто. У него острый язык, смеющиеся глаза и багаж книжных знаний и житейского опыта, который не каждому по силам, но вместе с этим много тараканов, ровным строем тянущихся из прошлого. Отголоски частого уединения в детстве и непонимание со стороны большинства давят на него, не давая возможности быть полностью расслабленным даже дома. Он дичится долгого пребывания в непосредственном общении: порой Фёдоров исчезает посреди дня, и тогда Бамберг находит его свернувшимся в кресле под пледом и читающим очередную книгу. И как же бывает иногда трудно объяснить Диме, что потребность в одиночестве и подобной «медитации» с томиком английской литературы жизненно необходимы Мирону. Что четверть часа с книгой могут реанимировать Фёдорова, придать ему новых сил и «починить» пробоины в его теле, нанесённые внешним миром. Что ему до сих пор сложно показывать себя эмоциональным и коммуникабельным, и это отнимает много сил. В первые дни было трудно и Бамбергу: начинало казаться, что вся эта идея — лажа, и что ничего путного из этого не выйдет. Мирон был «не такой, как все» в прямом смысле этого слова. Погружённый в книги, он заставлял Бамберга непрерывно наблюдать за тем, как светлые глаза скользят по строчкам, а губы едва шевелятся, будто произнося прочитанный текст. В такие моменты Дима не мог точно сказать, что именно заставляло его наблюдать за Фёдоровым и что именно подталкивало находиться ближе к этому молодому и «не такому, как все». Самый ценный подарок, который ты можешь преподнести кому-либо — это твоё время, потому что ты отдаёшь то, что никогда не сможешь вернуть. Бамберг никогда не жалел собственного времени на загнанного жида. Тихие вечера в многоэтажке сменяли друг друга, слой за слоем накладываясь один на другой, оставляя свои следы на обитавших. Сумерки уже почти опустились на город, обволакивая многоэтажные здания и погружая их в тёмную дремоту. На кухне, как всегда, горел свет. Дым лился рекой, струясь вверх, к потолку, скручиваясь в причудливые спирали и изгибаясь то изломанно, то плавно, скапливаясь где-то под потолком. Полупустая чашка чёрного кофе, что стояла на самом краю и грозилась упасть, была вовремя отставлена в сторону, к груде измятых и перечёркнутых листов, которые Бамберг от чего-то складировал именно на столе. С Димой такое случалось. Случалось часто и, как полагается, длилось относительно недолго. Тихое бурчание за соседней стеной говорило о том, что Фёдоров либо отрабатывает читку, либо просто что-то бормочет себе под нос. Такое за ним Дима замечал неоднократно. Бумага вновь зашуршала и полетела в сторону мусорного ведра, пролетая совершенно мимо, и отправилась к точно таким же смятым комкам. — Миро, ты уже закончил задрачиваться в книгах? — чуть громче обычного окликнул Бамберг, принимаясь вновь что-то выводить на бумаге. Фёдоров в соседней комнате дёрнулся, услышав вариацию своего имени, и неохотно прервал свои бормотания, отправившись на кухню. Не сразу он свыкся с Диминым «Миро». По началу огрызался, всё время поправляя Бамберга: «У меня есть нормальное имя, не занимайся хуйнёй». Только вот немца было не переубедить обычными словами и театральным закатыванием глаз на очередную ласковую кличку, которая звучала из уст Хинтера непривычно мурлыкающе, поэтому Фёдорову пришлось свыкнуться с ней, постепенно оставляя в прошлом ершистость и колючесть. Не игнорировать же человека, живущего с тобой в одной квартире? — Смотрю, у тебя тут работа полным ходом, — буркнул Мирон, поднимая со стола вдоль и поперёк перечёркнутые листы и не замечая неодобрительного взгляда сверкнувших карих глаз. Традиционные хлёсткие строки в смешении с грязью и бранью представали исправленными, зачёркнутыми и скомканными перед задумчивым взором голубых глаз, обладатель которых лишь с каким-то разочарованным вздохом положил листы на место, говоря: — А я бы это послушал, — и отвернулся, наливая себе чай и после садясь напротив Димы, ожидая, когда тот начнёт говорить. Действительно, в чём Мирон был абсолютно незаменимым другом — в умении слушать. В такие моменты он казался особенно отрешённым и задумчивым, но это только на первый взгляд. На самом деле внутри него волновалось море, поглощавшее каждое слово говорившего и отражавшее своё участие в голубых глазах жида. Иногда ему даже не приходилось говорить — взгляд и живая мимика лица, передающая весь спектр эмоций Фёдорова, передавали его мысли лучше любых слов. Дым от сигарет Хинтера, наполнивший помещение, соблазнял Мирона так же закурить, но он не хотел мешать вкус чая и никотина, всегда мотивируя подобные действия тем, что нельзя полностью довольствоваться двумя вещами одновременно. Перечеркнув последние строки, Дима наконец-то поднял глаза на сидящего напротив, но отвечать не спешил, попросту молча наблюдая за тем, как тот пьёт свой чай, прикрывая глаза после каждого сделанного глотка. В комнате стоял отчётливо осязаемый запах крепкого табака и едва уловимый - чабреца. Ароматный и в то же время горьковатый вкус моментально всплыл в сознании Бамберга, заставляя на мгновение прикрыть глаза и вдохнуть его полной грудью. Потушив сигарету в пепельнице, Дима перевел взгляд на руки и понял, что чертовски долго не рисовал и испытывает неутолимое желание исправить этот упущенный момент. Невероятно сильно ему хотелось ощутить запах свежей краски, перепачкав в ней руки и кисти. Впервые за долгое время затишья,ему хотелось достать холст и начать рисовать. И совершенно неважно было то, что именно Дима хотел рисовать. Взгляд его загорелся, а на губы полезла почти ликующая улыбка, явно подающая Фёдорову сигнал о том, что его сосед что-то задумал. Смахнув со стола лишние листы, Хинтер с энтузиазмом подался вперёд к жиду, не ощущая никаких барьеров в допустимом и излишнем. — Миро, ты же не откажешь другу в одолжении? — Будучи уверенным в том, что всё повернётся в нужную сторону, Бамберг благополучно и самодовольно, но беззлобно усмехнулся. Навязчивая идея о том, что ему надо нарисовать Фёдорова, появилась ещё с самой первой их встречи. И до сегодняшнего дня Бамберг лишь пару раз пытался это сделать, но то обстоятельства были не те, то просто было не до этого. Уловив настрой Бамберга, его энтузиазм, вспыхнувший в глазах и проявлявшийся не так часто, Мирон заинтересовался его природой и с хитрой ухмылкой посмотрел на мужчину. Он отставил кружку в сторону и тоже наклонился к Диме, с любопытством смотря на него. — Ну и что ты придумал? — Фёдоров заворожённо вскинул бровь, быстро прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Хинтер всегда был для него загадкой. Ходячим багажом преступных наклонностей и громких заявлений, которые он не прочь был подкрепить кулаками. Но это лишь на людях. Вместе с тем Дима был неординарной, творческой личностью, разноплановость и необъяснимость которой манили Фёдорова, как мираж питьевой воды в опалённой солнцем пустыне. И этот мираж каждый раз приобретал новые очертания: вот до слуха Мирона доносится агрессивная читка, вот слышится жужжание татуировочной машинки, и после Дима придирчиво разглядывает свою новую работу, а вот он застыл перед мольбертом, испачкавшийся в краске и не обращающий на это внимания, наносит новые мазки на холст. Признаться, в последнем состоянии Мирон видел мужчину довольно давно, и потому это вызвало у него мимолётное чувство ностальгии. Тогда Бамберг предстал перед ним в новом свете, такой живой, настоящий, не пытающийся ничего доказать, а лишь живущий этим моментом, этой картиной. Здесь и сейчас творить её, полностью погружаясь в молчаливую работу с полотном и от этого представляясь в ещё более романтизированном свете. Этакий художник «нового времени». В татуировках, со шрамами, грубой лексикой и дерзкой ухмылкой, но добрым сердцем, что подкупало Фёдорова, заставляя его наблюдать за другом, отмечая в нём всё более положительные и так не вяжущиеся с его сценическим образом стороны. В последнее время очень часто Мирону хотелось провести подобную аналогию с собой, представить, как и с какой стороны он видится Бамбергу. Правильно ли поступает, делает ли все так же непринуждённо и уверенно, как он. Хотя Фёдоров сам прекрасно понимал, что нет, и ему ещё долго придётся расти до уровня Димы. Мирон не хотел становиться копией мужчины, совсем нет. Просто хотел быть похожим на него, чувствовать его поддержку, пусть очень часто Фёдоров и отклонял её, показывая свою самостоятельность. Расплывшись в довольной улыбке, Дима отчего-то кивнул, прикрыв глаза, и в следующую минуту поднялся с места, попросту удаляясь с кухни. Он прекрасно знает, что не пройдёт и пяти минут, как Фёдоров последует за ним по пятам. Встанет за спиной и с неприкрытым интересом будет наблюдать за неспешными манипуляциями Бамберга. Мольберт, тюбики с краской, палитра и кисти — всё появляется медленно и постепенно, лишь в самую последнюю очередь на тумбочку опускается небольшой гранёный стакан с относительно чистой водой из-под крана. Всё готово, за исключением разве что одного. Обернувшись к всё так же стоящему позади Фёдорову, Дима вновь растягивает уголки губ в едва заметной улыбке, жестом подзывает парня ближе и, заглянув в бездонные глаза, хрипловато тянет: — Сядь в наиболее удобную для тебя позу и постарайся не шевелиться, — Бамберг щёлкает жида кистью по носу, заведомо зная, что ничего в ответ не получит. Чистое полотно пачкает одно решительное движение Диминой руки. Кисть чётко прорисовывает контуры худощавой фигуры, заполняя ранее белое пространство красками. Сосредоточенный взгляд сменяется за высоким мольбертом в спокойное и умиротворённое выражение лица, на котором от чего-то блуждает до чёртиков странная улыбка. Рука плавно выводит линии, а беглый и внимательный взгляд скользит по стану Миро, который, к слову, смотрит прямо глаза в глаза, тем самым облегчая и усложняя Димину задачу одновременно. Фёдоров застыл в одном положении, чувствуя свою ответственность за работу, проделываемую Бамбергом. Внимательно всматриваясь в карие глаза, он улавливал каждый взмах кисти, её короткий или длинный мазок по холсту и не сходящую со лба мужчины морщинку, которая образовывалась, когда он сдвигал брови и казался ещё более сосредоточенным. И в этот момент Мирон почему-то чувствовал себя этим полотном, свободным для творчества, для новых свершений, а Дима наносил на него всё более яркие, свежие краски, чёткие линии, будто помогал становиться Фёдорову совершенным. Поэтому, когда Хинтер отложил кисть в сторону и умиротворённо посмотрел на друга, отчего морщинка между бровями стала менее заметной, у Мирона в душе поселилось чувство незавершённости. Светлая грусть о том, что какой-то определённый этап уже пройден, а для того, чтобы начать новый, Дима ещё не взял кисть. Наверное, Фёдорову больше нравилось быть одному, в окружении книг, но те моменты, которые он переживал вместе с Хинтером, нельзя было сравнить ни с чем. Шуршащие листы с перечёркнутыми строками, громкий смех и хитрая улыбка, неслышные мазки кисти о холст и эти до странности непонятные искорки в глазах, скользящих по контурам фигуры Мирона — всё это было незаменимо. Сравнение получаса в одиночестве с этим смело можно было считать кощунством: слишком уж трепетными были такие моменты, будто время застывало, и даже секундная стрелка начинала медленней ползти по циферблату. — А я тут не такой и стрёмный, — с умешкой на лице констатировал Фёдоров, подходя к картине. — Сразу чувствуется рука мастера, — он непривычно тепло посмотрел на Диму и одобрительно поднял бровь. Тот лишь повёл плечом, мимолётно заглянув Фёдорову в глаза: — Не прибедняйся, Миро, ты себя недооцениваешь…  А в следующее мгновение его рука непроизвольно потянулась к отросшим волосам Мирона и взъерошила их. Совсем безобидный жест в адрес жида и… …И Дима выныривает из воспоминаний, оказываясь на лестничной клетке, той самой, давно оставленной позади, квартиры. Ничего не изменилось, разве что трещины, идущие вверх по стене к потолку, выдавали тот факт, что уже прошло слишком много времени. Та же самая дверь, тот же звонок и тот же ключ, что Дима вытащил из кармана пальто. Всё было тем же, что и ранее, только вот сам Дима, да и Мирон, были уже совершенно другими. Дверь тихо и так знакомо скрипнула, распахнув перед Димой свои скудные, но такие значимые просторы, шагнув в которые, Бамберг вновь погрузился в воспоминания.