По ошибке

Мерное покачивание маятника в часах, висевших над диваном, который уже в некоторых местах провалился от времени, умиротворяло и раздражало одновременно. Нередко Мирон недовольно вёл носом, смотря на эти относительно старые часы, потому что считал их неподходящими для этой квартиры. Новомодной, с видавшей виды мебелью, но всё же простой, а эти часы обязывали к определённой строгости и уюту. За окном так же медленно падал снег, будто уходящий год не хотел прощаться и старался задержаться любыми способами, продлить своё присутствие. На первый взгляд казалось, что Мирон увлечён какой-то предновогодней программой по телевизору, на экране которого ярко накрашенная ведущая на фоне нарядной ёлки с широкой улыбкой декламировала о радостных событиях и достижениях, произошедших в уходящем году. В какой-то мере Фёдоров был согласен с ней в том, что за последние двенадцать месяцев случилось много всего положительного, но его больше волновало то, что он не сделал. Каждый последний день года Мирон становился ещё более замкнутым, задумчивым, потому что анализировал свои действия и слишком много посвящал времени этому сложному процессу. Ведь то, над чем можно было задуматься, всегда находилось. Особенно громкий хлопок разрывающихся на улице петард, которые нетерпеливые петербуржцы начали взрывать ещё несколько часов назад, отвлёк Мирона, и он непроизвольно посмотрел на сидящего рядом Диму и столкнулся с его внимательным взглядом. Встретившись взглядом с жидом, Хинтер привычно растянул губы в улыбке. Хлопки то и дело взрывающихся фейерверков и петард совершенно не волновали немца, тот попросту абстрагировался от всего, за исключением Фёдорова, что сидел рядом. Дима без зазрения совести наблюдал за тем, как тот моргал и сглатывал, как облизывал пересохшие губы и морщил лоб, сосредоточенно пытаясь вникнуть в суть сказанных слов ведущей, что вещала из видавшего виды телевизора. Мерцающие огни гирлянды, запах ёлки, что Дима принёс пару дней назад, мандарины и пара бутылок шампанского мирно покоились где-то в стороне, дожидаясь своего времени и часа. Его зрачки практически перекрывали радужку, от чего Бамберг едва заметно подался вперёд, всматриваясь в эту бездонную бездну, совершенно неизведанную и таившую в себе сотни «скелетов», которые Мирон время от времени доставал. Но сейчас всё было по-другому: многое изменилось за этот пережитый год, изменились вкусы, предпочтения, взгляды на окружающий мир и мировоззрение. — Почему ты остался? — Склонив голову набок, Дима так и не отвёл пристального взгляда, нарочно смотря прямо в глаза. Это было его самое любимое занятие — смотреть прямо в глаза в попытках достать до самого главного, до души. Душа Миро была для него чем-то неизведанным и недосягаемым, настолько, что за последние месяцы, проведённые в одной квартире с жидом, Дима ощутил, как тот стал замыкаться в себе. — Давно не встречал Новый год в родном городе, — отведя глаза в сторону, произнёс Мирон, откидываясь на спинку стула. Он быстро пробежался взглядом по лицу мужчины, черты которого стали уже настолько знакомы, что казались непроизвольно выученными наизусть. Поэтому Фёдоров не мог не заметить лёгкие морщинки, появившиеся в уголках диминых глаз. Да, Дима, несомненно, чувствует, что жид чего-то не договаривает, и, хотя не задаёт ожидаемого вопроса, он вертится у него на языке и читается во взгляде. — И с моей стороны было бы свинством оставить тебя здесь одного, — как можно равнодушнее произнёс Мирон, дополняя свой ответ и снова чувствуя, что Хинтер ему даже сейчас не до конца верит. Ещё бы, Дима всегда видел, когда его друг пиздит. И сам Фёдоров это ощущал. Каждый раз, когда такое происходило, Бамберг выдерживал пару секунд молчания, будто брал паузу для того, чтобы дать Мирону словесный (или нет) подзатыльник и всем своим видом показать, что смысла выкручиваться нет. И без того всё понятно. Диме были видны все поверхностные старания жида, его противоречивость и задротство, но до глубины, до причины их возникновения, до истинных мотивов он добраться не мог. Слишком уж часто Мирону приходилось надевать маску, чтобы запутать окружающих, будь это в школе или на какой-нибудь тусовке. Его слова и мысли всегда придерживались одной идеологии, но природа их возникновения была разной, и это отражалось на самом Фёдорове и порождало у Хинтера желание узнать его. Помедлив с ответом, он всё же кивнул, давая понять Фёдорову, что и такое оправдание его вполне устроит. Диму ничуть не трогал тот факт, что новый год он мог встретить в полнейшем одиночестве, ему не привыкать. Но то, что жид решил остаться с ним в этот переломный день, наводило его на мысль, что Фёдоров преследовал какую-то неуловимую и недосягаемую цель. Особенно громкий хлопок ворвавшегося фейверка побудил Бамберга отвести взгляд в сторону и подняться с места. Он не ощущал неловкости: Мирон стал ему другом и верным товарищем, человеком, которому Дима мог доверить свою собственную жизнь. Дима выудил из-за небольшой статуэтки на тумбе тёмно-синюю коробочку. Та была перевязана лентой, продавщица упорно настаивала, а Дима отчего-то не посмел отказаться. Пара секунд в тишине, тихая рябь шагов, едва слышное поскрипывание дивана, и Дима опустил коробочку на ладонь жида, вкладывая ту, казалось, с особым трепетом. — Знаешь, я не верю во всю эту хуйню насчёт того, что часы нельзя дарить… Бред полнейший… У нас же с тобой пиздец как времени много… — Хинтер растянул уголки губ в улыбке, не придавая значения тому, что, возможно, это звучало слишком двусмысленно. Мирон немного смутился, отчего-то начав широко улыбаться, что, казалось, впервые за этот вечер сделало его живым и показало искреннюю, добрую и светлую сторону без лишних мыслей и загонов. — Братья по разуму нахуй, — Фёдоров рассмеялся и протянул другу похожую коробочку, с интересом открывая свою и радуясь подарку. — Спасибо, Дим, — в его глазах заиграла улыбка, когда он посмотрел на начавшего так же смеяться мужчину, и его взгляд светился искренней радостью. Мирон только сейчас начал осознавать, как поистине чудесны сегодняшние вечер и ночь, которые он практически умудрился потратить на то, чтобы с миной древнегреческого философа просидеть перед экраном, перебирая в голове совершённые и не успевшие стать совершёнными дела. Всё-таки жить моментами интереснее, а об ошибках можно будет порассуждать и потом, тогда, когда не будет слышно врывающихся фейерверков, праздничных песен из телевизора и немного сиплого дыхания рядом. Об удачах и неудачах Мирон всегда успеет подумать один, по крайней мере, сейчас он решил придерживаться этой позиции. Он привстал со стула, приобнимая друга и похлопывая его по спине, всё ещё удивлённо радуясь произошедшему, и, покосившись на красующийся новый блестящий браслет на своём запястье, отметил, что до наступления Нового года осталось совсем мало времени. Бамберг перешагивает порог квартиры и понимает, что ничего ровным счётом не изменилось, всё тот же паркет с практически оторванным плинтусом в коридоре, что так и грозил отвалиться в любой неудобный момент. Толстый слой пыли покрывает пол и все остальные вертикальные поверхности, даже зеркало покрыто слоем пыли. Собственное отражение искажается и кажется нечётким, настолько нечётким, что в какой-то момент Бамберг проводит тыльной стороной ладони по прохладной поверхности, смахивая пыль и наконец-то встречаясь взглядом со своим отражением. Вселенская печаль переполняет тёмные омуты, плескаясь и заполняя Диму изнутри, так и норовя выйти за рамки, за грань дозволенного… Вытерев ладонь о платок, Бамберг прошёл в главную комнату. В ту самую, в которой они с Миро впервые встретили новый год вместе. Подаренные часы покоятся в кармане пальто, напоминая о себе тихим ходом и методичным тиком. — Мы оказались неправы, Миро, времени у нас было чертовски мало… — Он неосознанно медленно повёл плечом, потупив взгляд в противоположную стену, на которой выведенная чёрными чернилами, потускневшими и выцветшими, мелким и таким знакомым почерком красовалась едва заметная надпись: «Vagabund — für immer».