По ошибке

14 июля 22:23 Я скоро буду в Берлине. 22:32 Заедешь? Со своей оравой или один? 22:45 Не называй их так. Один. 22:46 А как их ещё называть? Команда по спасению мира? 22:46 Ну, Дим. Ты ревнуешь что ли? 22:48 Пф. Это смешно. Было бы к кому. 22: 48 А ты все такой же самоуверенный. 23:09 Ты на долго? 23:11 Дня на три-четыре. 15 июля 0:02 Я написал очередную картину. Питерский закат. Помнишь, мы сидели на крыше старой многоэтажки? Тот самый закат. Я хотел выкинуть её, но рука не поднялась. Заберёшь? 0:12 Да, обязательно. Я приеду завтра вечером. 0:13 Сообщи, как доберёшься. 16 июля 20:03 Приземлился, жду такси. Ненавижу самолеты. 20:09 Какой самоотверженный. Переборол себя и сел в самолёт. Мне лестно. 20:13 Не издевайся. 20:17 Даже и не думал. Мирон хмыкнул, засовывая телефон в карман и садясь в такси. Он чувствовал, что снова идёт по кривой дорожке, но на этот раз делает это сознательно, без постороннего давления. Машина быстро ехала по вечернему Берлину, и мужчина, уставившись в окно, будто на время выпал из реальности, не думая ни о перелете и проведенных в нем сонных часах, ни об оставленной в Питере команде, ни о том, зачем он решил снова встретиться с Хинтером. В его голове проматывалась лишь картинка мелькающих улиц, домов, спешащих автомобилей и людей, которую он видел доли секунд, и потом она сменялась новым динамичным аналогом. И не было ни единого намёка на май. Только серая берлинская реальность и шуршание киноплёнки, снимающей сейчас всё нон-стопом и не оставляющей на записи ничего существенного. В какой-то момент Мирон почувствовал, будто начинает падать и голова становится намного тяжелее, чем может выдержать его шея, и тогда он откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Только спустя неизвестное количество времени плавное торможение заставило Фёдорова очнуться от дремоты и, расплатившись с водителем, покинуть такси. «Этот чертов дом», как определял его сам Хинтер, на первый взгляд и правда не источал ничего уютного и теплого, тем более, учитывая прошлые обстоятельства, при которых Мирон оказался в этом месте. Хотя внутреннее содержание дома, обитающий в нём человек согревали рэперу душу лучами тоскливого солнца и волновали его гораздо больше, чем внешние стены строения. Глухо вдохнув прохладный вечерний воздух, мужчина всё же решил постучать, а не открывать дверь своим ключом, на этот раз захваченным из дома, и на выдохе сделал несколько ударов костяшками пальцев о дверь, после чего задумчиво потер ладонью голый затылок и потянул затекшую после неудобного сна в машине спину и уставшую держать сумку руку. Хинтер не нервничал, нет. Дима просто встал с не той ноги. Ведь, наверное, именно поэтому, у него немного дрожала рука, державшая кисть, когда та, в своё время, плавно скользила по холсту. Мирон приезжал. Это значило лишь одно. Шквал разнообразных эмоций вновь накроет его с головой, утягивая на дно, к самым истокам, что Дмитрий бережно хранил и лелеял. Это, пожалуй, всё, что осталось от прежней жизни, от перезаписанного воспоминания, что были похожи на сон. Бамберг ведёт линию вверх, выравнивая тон кожи изображенного мужчины, а затем сталкивается с ним взглядом. Светлые глаза, в которые мужчина смотрел и не смотрел такое долгое время, взирали на него из-под пышной оправы ресниц. Он слишком много раз рисовал Мирона, такого похожего и одновременно чужого, что когда тот возник на пороге, Дима по большей части даже не удивился. Услышав стук в дверь, Хинтер отложил кисть в сторону, накидывая на холст небольшой кусок ткани, что скрывал бы от постороннего взгляда нарисованное. Он уже заранее знает, кто стучится в его дверь, ведь никого другого давно уже не ждёт, и чувствует забытую ноющую боль, тоскливо скребущуюся где-то в груди. Дверь распахивается, а между тем, мужчина видит Фёдорова, заметно уставшего, но такого знакомого, и Шокк невольно усмехается собственным мыслям, что буквально кричали о том, что он соскучился по этому человеку. Кажется, даже больше, чем за предыдущие пять лет полнейшего игнорирования. — Проходи, Миро, гостем будешь, — и отойдя в сторону, Бамберг пропустил мужчину в дом. Фёдоров передергивает плечами. Сперва могло показаться, что это спровоцировал прохладный вечер и пронзающий ветер, но резкое движение было вызвано обращением Хинтера, которое мужчина не мог забыть и понимал, что больше никому никогда не позволит так себя называть. «Миро» было авторским словом, визитной карточкой Димы, каждый раз заставляющей трепетать Фёдорова. — Надеюсь, желанным, — устало улыбается Мирон, проходя внутрь дома и ощущая отличный от уличного, спертый и застоявшийся воздух. Дима все такой же, каким он его запомнил в последнюю встречу: знакомая ухмылка, немного уставший, но цепкий взгляд, его неповторимая манера выглядеть независимым даже в домашней футболке и потертых джинсах. И хочется смотреть и смотреть на него, вспоминать, восстанавливать в голове его образ уже не по памяти, а так, с натуры. — Ты что-то писал, а я отвлек тебя? — Мирон испытующе смотрит на мужчину, кивая на его испачканное в краске ребро ладони и край запястья. Масло или другая неизвестная Фёдорову, субстанция, которой творил Хинтер, ярко пестрела на темном татуированном кожном покрове и немного блестела. «Точно свежая», — про себя подумал мужчина и неожиданно ощутил нахлынувшее чувство ностальгии. Этот не самый лучший по мнению Димы дом в Берлине, прохладный вечер, не просто спертый, а пропитанный запахом краски воздух и сам Хинтер, такой привычно домашний и добрый, заставили Мирона тепло улыбнуться и подойти ближе к мужчине, оставив сумку на полу. - Все дороги ведут в Рим, Миро, все дороги...