По ошибке

      Когда тучи Питерского солнца скрылись за ближайшими домами Дима тяжело выдохнул, казалось вместе с солнцем его покинула какая-то важная составляющая. Потерянный взгляд скользнул по стене, где в некоторых местах уже отошли видавшие виды обои, потолок, штукатурка которого была покрыта россыпью трещинок, что расходились в разные стороны, но потом вновь встречались, сливаясь в одну большую трещину. Тихий смешок породил собой озлобленный смех, смех в котором смешалось всё, боль и отчаяние, злость и разочарование, ненависть и трепетно хранимое чувство к за лупоглазому жиду. Все дороги ведут в Рим, а по сему недолго думая Хинтер поднял стоящую рядом картину и направился в сторону выхода. Шаги его быстрой рябью отражались о стены, лишь негромкий хлопок двери пронёсся по квартире прежде чем в помещении вновь воцарила гробовая тишина. Машина. Сотни мыслей. И дорога в Рим. Всё это в совокупности привело его к дому жида, адрес которого он узнал из чистого любопытства, а всё последующее стало вытекающим. Сумерки уже опустились на город и в темноте за фасадом здания мало что можно было различить, разве что едва заметный силуэт, что мелькал из-за кроны листвы, что по большей части скрывала его с головой. Пожарная лестница только на вид была хлюпкой и ненадёжной, на деле же всё оказалось иначе. Все дальнейшие действия упростил случай. Незакрытое окно стало золотым билетом для Бамберга, что без труда проник внутрь и как оказалось очень даже удачно. Тихие шаги в сторону Фёдорова, а затем… Всё то, что произошло в квартире наталкивало Бамберга на мысль о том, что в скором времени всё пойдёт крахом, иначе быть не могло. Мирон уже двое суток не отвечал на телефонные звонки, тем самым лишь пополняя копилку Диминых догадок, что были далеко не хорошего содержания. Их с Фёдоровым квартира пустовала уже двое суток, за всё это время Бамберг спал лишь пару часов. Три из которых он провёл в прострации, попросту лежа с открытыми глазами и ничего не замечая перед собой. Утро сменял день, день сменял вечер, вечер сменял ночь и так по кругу до тех пор, пока ему не позвонили и не попросили вернуться в Германию. Дима не раздумывая скинул кое-какие вещи в сумку, черкнул на огрызке бумаги «Поговорим по приезду» и прикрепил ту к зеркалу около самого входа. Всё это чёртово время он беспрестанно звонил на зазубренный номер, но Мирон то ли не хотел отвечать, то ли не мог. Размеренный темп Берлина медленно поглощал Димино сознание, когда неожиданно для себя тот наткнулся на видео обращение от Oxxxymirona. К горлу подкатил ком, а сознание явно начинало бить тревогу попросту не веря в то, что было сказано Фёдоровым с экрана. — Да быть такого не может… — что-то внутри него щёлкнуло и надломилось. Его Миро стоял в самом сердце Питера и говорил слова, что резали не хуже ножа, заставляя Бамберга судорожно втянуть в лёгкие воздух и закрыть крышку ноутбука. В то же самое время Фёдоров шёл по сырым от недавнего дождя улицам родного города и, судорожно ёжась от порывов холодного ветра, думал о том, что будет, когда он дойдёт до квартиры. Как начать разговор с Димой? Как объяснить ему произошедшее? Мирон уже чувствовал тяжёлый взгляд мужчины на себе и в очередной раз содрогнулся, будто от невидимого удара. Кажется, это была совесть, начавшая давить на него с первых не отвеченных звонков Хинтера и не отпускавшая до сих пор, наоборот, она сковывала, сжимала и разворачивала в представлении Фёдорова самые худшие варианты развития дальнейших событий. Ясное дело, Дима не захочет с ним говорить, а если и скажет пару слов, то они будут гложить Мирона ещё больше. Скорее всего, он даже не подпустит к себе или сорвётся и начнёт крушить всё вокруг, высказывая наболевшее Фёдорову в лицо. Да, так будет даже лучше. Пусть Бамберг выскажет ему всё сразу, пусть сделает ещё больнее и покажет, какой Мирон придурок. Последние шаги до квартиры даются Фёдорову особенно трудно, будто воздух становится осязаемым и замедляет движение, как трясина в болоте. Замочная скважина, ключ. Мирон в непонимании сводит брови, видя, что дверь закрыта на большее количество замков, чем обычно, и дёргает её на себя. Глаза тут же натыкаются на одинокую записку и мутнеют, прочитав написанное на ней. Все ожидания, боль, сырость Питерских улиц превращаются в ничто. Они больше не имеют значения. Фёдоров начинает что-то судорожно печатать в телефоне, открыв переписку с Димой, и не снимая куртку, проходит вглубь квартиры, оставляя на паркете влажные следы от грязных ботинок. Может, всё это злая шутка, чтобы проучить его? Розыгрыш? Может, Бамберг сейчас выйдет с кухни, укоризненно посмотрит и всё простит? Но нет. Мирон с опаской перестаёт набирать текст сообщения и открывает шкаф, сражу же отходя от него и становясь как-то меньше в росте. Полки, где раньше были Димины вещи, пусты — остались только фёдоровские, а свёрток в углу неприятно кольнул сердце. Мирон потянулся к нему, открывая край и убеждаясь, что это та самая картина из мая, воспоминания о котором с болью ударили в грудь. Текст сообщения сразу показался Фёдорову каким-то глупым и бессмысленным, поэтому он, уже теряясь в реальности, отменил его отправку и осел на кровать. Холодную, пустую. Мирон лёг на неё, съёживаясь, и прикрыл глаза, понимая, что больше он здесь не сможет остаться… … А затем Дима прижимает к лицу промоченную за ранее в хлороформе тряпку. Фёдоров сопротивляется и дёргается, совершая жалкие попытки избавиться от руки и тряпки в целом, Дима держит до тех пор пока светлые глаза не начинают прикрываться, а руки обессиленно отпускают сжатую кисть. Мирон медленно терял сознание, но Бамберг прекрасно знал, что пару его слов Фёдоров всё же успеет услышать, по этому без какого-либо стеснения Бамберг склоняется над жидом. Шепчет на ухо и обжигающее кожу дыхание доносит до сознания Фёдорова, — Ну здравствуй, Миро…