Когда ты проснёшься

      Мама сменила работу. Больше ни один злой язык не повернётся укорить её в том, что она скатилась вниз с вершины пирамиды человеческого сообщества к её подножью, где водятся официанты, подносчики багажа и прочая обслуга. Вероника, радуется, но скорее по инерции, а мама в последние дни — маленькое домашнее солнце, пусть и очень усталое. И, когда мама просит наведаться к Папаше за парой гамбургеров, Вероника не может отказать.       В придорожном кафе пусто, но не тихо, спасибо музыке. Стоит Веронике войти в зал, как начинает играть простенькая мелодия популярной в последние недели песни. Песня, будто мелкая визгливая собачонка, подкарауливала именно Веронику. Она могла бы и не заметить, если бы не этот назойливый зуд у основания затылка, имя которому — раздражение.       Говорят, уезжая, оставляешь позади частицу себя. Вероника была бы рада оставить в Нью-Йорке ту, другую Веронику, но они покинули город вместе. Та, другая Вероника прячется в складках дорогих платьев, в мерцании маленьких бриллиантовых серёжек, в запахе любимых духов и, хуже всего, — в голове. Вероника дала себе слово — стать новым человеком. Можно нарушать собственные правила, но слово, данное себе самой, нужно держать. И Вероника очень старается, а потому — улыбается.       Улыбается жирному медлительному мужлану за стойкой, лениво собирающему её гамбургеры.       «Папаша, унылое клише, но в этой дыре никто не стал бы придумывать что-то лучше».       Улыбается глупой попсовой мелодии.       «Пошлое дурновкусие, на полную громкость, чтобы всем сразу стало ясно, куда они попали».       Улыбается неоновым вывескам.       «Неуклюжая замашка на типичное старомодное кафе, прямиком из гнилой американской мечты».       Больше улыбаться некому и нечему, завсегдатаи кафе сегодня решили провести вечер иначе, и останутся в счастливом неведении о том, как им повезло.       Когда Папаша уже протягивает ей пакет с готовыми гамбургерами, она боковым зрением замечает в самом дальнем конце зала за одним из столов тёмное пятно открытого ноутбука.       — Твой друг, похоже, задремал, — говорит Папаша, не показывая и тени улыбки.       Вероника не сразу понимает, о ком речь, поэтому смотрит внимательнее.       Дальний столик занял Мистер Мрачная Тень III, собственной персоной.       Если бы не Би и Арчи, питающие непонятную Веронике слабость к этому упырю, она бы не просто не стала с ним разговаривать, она бы к нему лишний раз не подошла ближе, чем на три метра. В нём всё было не так. Мятая одежда, половину из которой уже было бы стыдно даже отдать в Армию Спасения, странная вязаная шапка на неизменно сальных волосах. Мог бы просто повесить на себя плакат: «Я не знаю, что такое самоуважение, и не хочу знать». Вероника считала, что с пониманием относится ко многим, даже не очень понятным ей вещам, но вызывающе-наплевательское отношение к собственному внешнему виду выводило её из себя. И эта дурацкая кличка… Вероника ни разу не слышала, чтобы хоть кто-нибудь называл его по имени. Абсолютно для всех он был Джагхэдом.       А ещё она терпеть не могла то, как он на неё смотрел. К похабным взглядам, которые, будь они материальны, с радостью ощупали бы её грудь и бёдра, Вероника привыкла. Подобное внимание ей не льстило, но, говорят же, привыкаешь ко всему. А вот с пренебрежением Вероника сталкивалась не так часто, чтобы с ним сжиться. По одному взгляду Джагхэда было понятно, что она ему тоже не нравится, и он тоже её терпит.       Оставив пакет с остывающими гамбургерами на стойке, Вероника, стараясь ступать неслышно, направляется к ноутбуку и его владельцу. Голос здравого смысла протестует, но она не готова прислушаться. И говорит себе, что не хочет ничего плохого. Не дело же, спать в кафе, все нормальные мальчики и девочки делают это дома, в собственных кроватях, почему бы не наставить человека на путь истинный?       Ноутбук не подаёт признаков жизни, видимо, взяв пример с хозяина, перешёл в спящий режим. Хозяин же, чуть отодвинувшись от компьютера, спит, положив голову на руки. И никакие попсовые мелодии ему не мешают. Рот его чуть приоткрыт, придавая лицу глупое выражение. Веронике кажется, что она слышит запах пота и, почему-то, сырости, но она списывает последнее на своё воображение.       Вероника растягивает губы в улыбке и громко хлопает ладонью по столу.       Реакция не заставляет себя ждать — Джагхэд подскакивает, едва не роняет со стола собственный компьютер и непонимающе смотрит на Веронику.       — Проснись и пой! — с выражением провозглашает Вероника.       Джагхэд озирается вокруг, а она вдруг замечает тёмные мешки у него под глазами, но совесть всё ещё молчит.       — Ночь на дворе, шёл бы ты домой, Спящая Красавица, — покровительственным тоном продолжает Вероника. — И, кстати, — она наклоняется к нему и понижает голос. — Это, конечно, не моё дело, но… Знаешь, душ — это очень полезное изобретение человечества.       Джагхэд как-то скрючивается, сжимается, как будто надеется стать невидимым. Вероника вспоминает видео с youtube, где подобное пыталась проделать маленькая сова при виде хищника. У совы получалось лучше.       — Это, конечно, не моё дело, — вдруг подаёт голос Джагхэд. — Но я слышал, что демоны вроде Шерил Блоссом изгоняются с помощью пары таблеток успокоительного.       Вероника со стремительностью поезда-экспресса выскакивает из придорожного кафе, едва не забыв на стойке гамбургеры. Ярко-красная ярость заливает лицо, во рту горько-солёный привкус обиды. Мысли, которые она с радостью выбросила бы из головы и втоптала в землю каблуками — об Арчи и Вэлери Браун. Вэлери Браун слишком много себе позволяет. И та, другая Вероника, быстро поставила бы её на место.       Эта Вероника глотает горькие слёзы и так быстро идёт домой, что даже привычные к каблукам ноги начинают ныть.       О Джагхэде Джонсе она даже не думает.