Когда ты проснёшься

      Последние несколько дней Вероника убеждает себя, что Реджи не так уж плох. У Реджи, в сущности, есть одна большая проблема — чтобы встать на путь исправления, он должен спрятаться от мира в тесной комнатушке без окон и доступа к интернету. Но пока ему есть, перед кем красоваться, он будет вести себя как самовлюблённый придурок. Иногда это забавно, а иногда он бросается на людей с кулаками.       Пока что она не так много о нём знает, но он напоминает ей о бывших одноклассниках. Её мама терпеть его не может. И, что самое главное, его папа не лезет целоваться к её маме каждый раз, как выдаётся свободная минута, не лапает её маму грязными мозолистыми ручищами. Фред Эндрюс, этот мужлан, и в подмётки не годится папе. А глупый Арчикинс его ещё и поддерживает.       Реджи уже дважды ужинал у них дома. Мама смотрит на Веронику с непониманием, а Вероника оба раза целовала Реджи на прощание, на глазах у мамы. Если бы Реджи не был о своей персоне столь высокого мнения, обязательно почуял бы неладное, но пока об этом можно не волноваться. Вероника и не волнуется, внутренне торжествуя от каждого грустного взгляда матери. Вслух они всё это не обсуждают. С тех пор, как Вероника узнала о них с Фредом Эндрюсом, разговаривают они нечасто.       Мама не единственная, кто, похоже, сомневается в здравомыслии Вероники — Кевин уже успел поинтересоваться, всё ли с ней в порядке. Посвящать его в семейные проблемы она не стала, зато не без удовольствия попыталась выведать, кто же с таким вдохновлённым упорством отправляет ему сообщения во время занятий. Кевин её в свои романтические приключения тоже посвящать не стал. В другое время она бы заинтересовалась сильнее, но не сейчас.       Реджи высокий, широкоплечий, и когда он набрасывает Веронике на плечи свою спортивную куртку, Вероника чувствует себя маленькой девочкой, которую укутали одеялом. Куртка на её плечах была бы трогательным романтическим жестом, но Вероника слишком проницательна, чтобы не понять — это делается не для неё, а для окружающих. Не будь подобное делом энергозатратным, Реджи бы каждому встречному говорил: «Это моя девушка, завидуй и не смей покушаться». Ещё он мог бы обнять её одной рукой за плечи, но это слишком сентиментальный жест для парня-футболиста. Надевая на Веронику свою куртку, он, как животное, помечает свою собственность. От куртки воняет смесью резкого холодного запаха мужской туалетной воды и пота.       До начала первого урока остаётся несколько минут, коридор звенит от девичьих голосов и аплодирует дверцами шкафчиков, встречает их торжественную процессию — Вероника, Реджи и ещё несколько приятелей Реджи, в именах которых Вероника иногда путается. Вероника чувствует себя надтреснутым сосудом, из которого по капле сочится яд. Она улыбается, неся куртку на своих плечах, но маленькая мерзкая мыслишка шевелится в мозгу слепым червём: «Это неправильно, это всё неправильно».       Вероника не сразу понимает, что происходит, когда Реджи делает выпад в сторону. Движение мощное и быстрое, как на футбольном поле, вот только они всё ещё в школьном коридоре, а оппонента Реджи тренер мог бы записать в команду разве что находясь в предсмертной горячке.       Джагхэд Джонс издаёт тихий хрип и валится на землю. Вероника знает, Джагхэд может выглядеть доходягой, но, если вступит в конфронтацию, то в обиду себя не даст. Сейчас же Джагхэд слишком занят попытками снова начать дышать. По милости Реджи, его только что впечатали в собственный шкафчик, попутно заехав локтем под дых.       — Ты зачем это сделал?! — Вероника понимает, мальчики-тинейджеры — отдельный подвид человека, которому нужно рисоваться перед себе подобными, перед девочками… Но всему же есть свои пределы.       — А ты не в курсе? Эта личинка Шерлока Холмса вздумала вынюхивать за спиной у меня и моих ребят, не причастны ли мы к смерти Джейсона, — Веронике кажется, что Реджи сейчас пнёт Джагхэда по рёбрам.       — У тебя задержка реакции, Реджи, — Джагхэд уже восстановил дыхание, и он пугающе спокоен. — Это было несколько дней назад.       — Ну и что ты выведал, проныра?!       Вероника не даёт Джагхэду возможности ответить.       — Реджи, я, может, чего-то про вас не знаю, но я думала, Джейсон был твоим другом, разве нет?       — Вот именно, и я, мы бы никогда…       — Ты, вы все, — передразнивает она. — Похоже, не так уж часто о нём вспоминаете. Странная у вас, мальчики, дружба, если даже Джагхэду есть до смерти Джейсона дело, а тебе нет. Вероника и сама понимает, что аргументы слабые, зато Джагхэд, пока она отвлекла Реджи, успел подняться с пола. Она жалеет, что при этом он всё ещё здесь, вместо того, чтобы укрыться в безопасных стенах класса под надзором преподавателя. А Джагхэд стоит и смотрит на неё так, будто она только что объявила себя реинкарнацией Жанны Д’Арк.       — Реджи, если ты думаешь, что подобное поведение должно вызывать у девочек восторг, то тебе до сих пор попадались исключительно недалёкие девочки, — она поводит плечами и с большими усилиями, чем хотелось, скидывает на пол куртку Реджи.       Раздаются жидкие хлопки, и Вероника чувствует себя так, будто только что вышла из тёмного узкого тоннеля, в конце которого оказалось гораздо больше людей, чем она рассчитывала. Зрителей много, но это понимание вызывает не торжество, а злость.       — Что, понравилось? Нашлись тут, благодарная аудитория… Сами-то чего стояли столбами? Да что у вас тут вообще за школа, спецкурс по безразличию ввели?       На её плечо ложится рука, Вероника с раздражением стряхивает её, но рука почти сразу возвращается обратно. Она оборачивается, уже готовая выдать в лицо тому, кто смеет её прерывать, всё, что она о нём уже думает и придумает в процессе, но молчит.       — Всё нормально, — Джагхэд смотрит в пол, и Вероника, совершенно не к месту, думает, что видит его почти каждый день, но при этом не знает, какого цвета у него глаза.       — Ронни, ты чего? — вот ведь невидаль, Реджи от неожиданности потерял маску придурка-футболиста и смотрит на неё с непривычной ей взрослой серьёзностью.       — Ненавижу, когда… Когда вот так, — слова с трудом продираются через пересохшее горло, да она и не знает, что ему сказать.       Что могла сама раньше стоять и наблюдать, как один здоровый парень или компания парней без причины задирают очередного ботаника? Что сама получала от этого удовольствие? Что помнит, как собственный рот растягивался в улыбке, а улыбаться было нечему? Что в её престижной школе для золотой молодёжи, редко находился хоть один человек, который бы вмешивался? Что теперь ей за это стыдно? Или что этот странный парень, ходячая и говорящая тень их компании, был «свой», а «своих» она трогать не позволит?..       Её спасает дребезжащий визг звонка.