Тени Земракана

      … Тёмная вода мутно поблескивала, и что-то таилось в глубине. Быть может, это монетки? Кидают ведь их, чтобы однажды вернуться. Нет, блестит-то как! Услышав робкое покашливание Нимруила, Эймерик сообразил, что слишком медлит. А с чего бы, собственно, медлить? Нужно собраться с силами и просто задать вопрос…       А начиналось это всё вот так.       Киандалл, расхаживая туда-сюда по борту фонтана на площади, откуда не так давно согнал местных детей, заключил:       — Что ж, друзья мои, как я могу посудить, ныне мы находимся в самом центре того сюжетного провисания, что изящно именуется затишьем перед бурей и нагнетанием напряжения. На мой скромный взгляд, затихли и напряглись мы уже предостаточно, и потому следует решать, с чего же мы начнём наши славные подвиги.       Как не согласиться? Надо. И с Червём решать, и с рукописью, и вообще. Вот только куда бежать и что делать — совершенно непонятно. Обычно в книгах в такой момент на кого-нибудь сваливается водопадом Божественное Озарение.       Кажется, свалилось!       — Прошу простить за, возможно, слишком личный вопрос, — проговорила госпожа Арья, не отводя странного взгляда от переливчатых струй, — но есть ли среди вас влюблённые пары?       А, нет, показалось.       — Есть. А почему вас это интересует? — высунул голову из фонтана Нимруил: вот уже с десять минут он охлаждался. С кончиков синих волос капала вода, тёмные узоры на коже проступили чуть ярче… в общем, Эймерику можно было ничего к его словам не добавлять, всё легко читалось по восторженно-умиленному взгляду.       — Я поняла! Источник Истины! — Аванди подскочила. Потерянная и вновь найденная мать наградила её ласковой улыбкой:       — Да, я именно об этом. Полагаю, именно Источник поможет нам в дальнейших поисках чего бы то ни было.       Люри всё это время сидела неподвижно: то ли имела дурную привычку исчезать из повествования во время диалога и всплывать только тогда, когда настанет пора подать реплику, то ли боялась и слово ляпнуть в присутствии «Богини и приближённых». Но на словах об Источнике оживилась и она:       — Точно! Задай вопрос — и получи ответ!       — Кстати о вопросах, друзья мои, — булькнул из фонтана сшибленный слишком активной жестикуляцией де Тролло, — один у меня точно есть! О чём вы все вообще?       С невесть откуда взявшейся лягушкой на голове, он смотрелся столь комично, что Эймерик заключил: этот мир отреагировал на чувство юмора товарища по своим законам и отвёл ему место командного шута. Такого, у которого вечно всё набекрень и периодически теряются ключи, носки и вдохновение. Люри прижала руки к груди:       — Источник Истины — о, это священное место! Когда-то двое влюблённых, гонимых своими семьями, скрывались в пещере. Их настигли, и юношу пытались поразить клинком. Но, словно из ниоткуда, возник перед ним камень; меч ударился о него, и тот раскололся надвое, и вода потекла, словно кровь из живой раны. Брызги воды попали на лицо девушки, упавшей без чувств, и услышала она голос Богини, благословивший их. Юноша и девушка поженились на следующий же день, и род, пошедший от них, стал стражами Источника Истины. Отныне всякая влюблённая пара могла узнать о будущем и прошлом, открыть для себя мудрость мироздания, лишь однажды испив воду Источника.       — Нужно пройти испытание, — добавила Аванди, — выпив воды, обязуешься говорить только правду. Тот, кого ты любишь, должен задать тебе вопрос, любой — и ты обязан дать честный ответ, прежде чем Источник ответит тебе.       — Какая-то история… нелогичная, — пробурчал Киан. — Любовь и мудрость, как показывает практика, довольно редко ходят рука об руку. Я бы даже сказал, что во влюблённых побольше будет безумия и глупости, нежели высшего знания.       Госпожа Арья даже не повернулась в его сторону. Кому-то это послужило бы достаточным сигналом, чтобы не развивать тему, но увы — де Тролло в последнее время категорически намёков не понимал.       — И, хотелось бы заметить, здесь имеет место быть небольшой логический парадокс, крайне важный для нашего дела: сможет ли сей универсальный залатыватель дыр в сюжете рассказать то, чего не знает Богиня?       — Достаточно! — в глазах «Богини» вспыхнул ведьминский огонь. — Быть может, у вас, юноша, найдутся идеи получше, нежели воспользоваться презренной «дырой в сюжете»?!       Этот взгляд не сулил вечно не вовремя выступающему товарищу ничего хорошего. На всякий случай Эймерик отполз в сторонку, смутно надеясь, что ситуация как-нибудь решится без его участия. И вообще, раз уж Киану так нравится лезть вперёд всех, пусть и идёт к Источнику! А что, они с Эни уж точно понравятся местному божеству, если допустить, что оно существует как некая отдельная от госпожи Арьи сущность.       Углубившись в философские вопросы, он не сразу сообразил, почему все смотрят в его сторону.       — Эйм, ты идёшь? — Нимруил, успевший за это время выбраться из фонтана, протянул ему руку. Потерявшийся в своих размышлениях кивнул:       — Иду, разумеется. А куда?       — К Источнику. До него три дня пути по паломнической тропе. Неизвестно, когда Червь снова нападёт, поэтому кто-то должен остаться здесь, чтобы руководить обороной. Люри отказывается: уверена, что одно её присутствие придаст злу сил. Аванди и Эни помогут вдохновить горожан, раз уж они священные девы… А прийти к Источнику можно только вдвоём. Поэтому идём мы с тобой.       Да, неканоничная сказка получалась. Интересно, а вообще сработает? Вдруг местная логика не допускает мысли, что представители одного пола тоже могут быть парой? Шесть дней на путь туда и обратно — это вам не шутки. И ведь они совсем не знают дороги!       — Идём, — Нимруил, поняв его опасения, слегка похлопал по плечу. — Люри очень не хочет, чтобы шли именно мы, так что всё пройдёт как по маслу.       Словно подтверждая его слова, послышалось до крайности удивлённое:       — Но ведь это два мужчины!       Вспомнив, как отперлась под натиском проклятия запертая дверь, Эймерик обречённо вздохнул. Но не успел он даже толком взяться за перепончатую руку и морально подготовиться, как картина сменилась. Стремительно стемнело, и полная Луна торопливо, как пьяный возница, выкатилась в середину неба. Площадь с фонтаном испарилась, словно её и не было: они стояли на вымощенной белыми плитами дороге, по обе стороны которой тянулись к небу каменные девы со светильниками в руках. Вела дорога к пещере, в глубине которой что-то мерцало. А уж ворота перед пещерой — тонна чистого золота, не меньше! Короче, типичный пейзаж под названием: «Главное — не задумываться, сколько это всё стоило бы в реальности».       — Три дня же… — недоумённо пробормотал Эймерик, любуясь невесть откуда взявшимся засохшим пятном на рукаве. Нимруил пожал плечами:       — Книжное время. Очевидно, за время нашего пути не произошло ничего, что стоило бы записать.       С одной стороны, перспектива перемещаться между сюжетно важными точками таким образом радовала. С другой — а чего мелочиться, спрашивается? Нет бы невидимому демиургу, пишущему эту историю, сразу написать: «Они сходили к Источнику и вернулись через три дня с рецептом всеобщего спасения».       На ступенях у входа Нимруил вдруг остановился.       — План такой: я пью. А ты спрашиваешь что-нибудь, только не очень сложное.       Его сосредоточенное лицо, совершенно белое в лунном свете, с тёмными провалами глаз, показалось бы любому нормальному человеку до дрожи пугающим. Эймерик нормальным не был, и потому, залюбовавшись, споткнулся. Только рука, крепко ухватившая за шиворот, не дала ему пропахать носом порог святилища.       То ли им пересказали неполную версию легенды, то ли, как водится, где-то по ходу дела писательница решила сделать не так, как писала раньше, а как красивее: пространство внутри не походило на мрачную пещеру, где могла бы скрываться от верной гибели преследуемая пара. Повсюду сверкали мрамор и позолота, и множество свечей, волшебным образом не чадящих, озаряли священное место тёплым светом. Они поднялись к расколотому камню, подле которого на столике пристроилась серебряная чаша. Каждый шаг во все концы разносило звонкое эхо. Сюда бы ковёр, и будет не отличить от храма Соланджи на острове, полном белоснежных деревьев. Тот самый храм, где…       Воспоминание о первом неловком поцелуе окутало теплом, но вдруг к нему примешалось что-то ещё. Наверное, эта мысль была и раньше, но хамелеоном сливалась с десятками других, радостных. Раз за разом воскрешая в памяти ту ночь, Эймерик вдруг задался вопросом: а почему, собственно, Нимми не оттолкнул его? Что-то чувствовал, или именно тогда понял, что проклятье не спадёт, и беззаветно влюблённый товарищ будет мучиться в случае отказа? Он ведь так легко взваливает на себя ответственность за всех и вся. Может, это была просто жалость, помноженная на желание защитить близкого друга?       «Хватит драмы на ровном месте, — приказал Эймерик собственному внутреннему голосу, — будь ему наплевать — не стал бы сидеть с нами на острове, а уплыл обратно в Ла-Венар и работал бы сейчас, как раньше, в цирке».       «Спроси его. Сейчас он не солжёт».       Тем временем Нимруил спокойно, словно каждый день исполнял по священному ритуалу, зачерпнул воду и залпом осушил чашу. Пора! Эймерик открыл рот, но вдруг понял, что ещё не решил, что именно спросит.       Нет, не нужно усложнять ситуацию. Лучше спросить о чём-то нейтральном, например: «Ты любишь жареных мидий с лимонным соком?» или «Как зовут твою маму?». Последний вопрос особенно хорош хотя бы потому, что на него почти невозможно дать неверный ответ. Хотя как знать: жрицы Гвенвиаля порой берут столь затейливые имена, что даже их собственные дети с трудом произносят первые двенадцать букв.       Тёмная вода мутно поблескивала, и что-то таилось в глубине. Нимруил робко закашлялся. Ну, это уже проходили. Итак, вопрос…       — Что ты во мне вообще нашёл?       Сообразив, что это как-то не вяжется с окружающим пафосом, Эймерик уточнил:       — В смысле, я вечно попадаю в беду, ты меня вытаскиваешь, помогаешь, защищаешь и всё такое. А я практически ничего для тебя не делаю.       То ли сама атмосфера Источника располагала к откровенности, то ли настало время для драматично-романтичной сцены, да только истории о собственной никчёмности лились сами собой. Пожалуй, он бы вспоминал бесконечно, если бы не чужой палец, прижавшийся к губам.       Чёрные демонические глаза смотрели на удивление нежно.       — Вообще-то мне нравится тебя защищать. Когда всё вокруг в очередной раз летит в бездну, ты мечешься, хватаешься за голову, готовишься к смерти… Можешь не верить, но это помогает сосредоточиться: должен же кто-то из нас мыслить трезво.       — То есть, ты правда считаешь, что я постоянно паникую не по делу?       Нимруил неловко улыбнулся и потрепал его по волосам:       — Сам знаешь, я не очень хорош в комплиментах.       Немного помолчав, он вдруг опустил голову. Эймерик тотчас подлез ближе, пытаясь поймать ускользающий взгляд.       — На самом деле, есть ещё кое-что… Я с детства был один. Сам понимаешь, каково расти в священных лесах Гвенвиаля, если в твоей тунике приходится прорезать дыры для крыльев и хвоста. Нет, меня никогда не осуждали и не швырялись камнями, если ты вдруг это себе представил. Просто дети не звали играть, а взрослые вроде бы в шутку говорили маме, что меня стоит готовить в стражи священных троп: поставишь такого на пути, и любой тотчас развернётся прочь. К двенадцати годам я подумал: может, так будет лучше? И начал патрулировать дороги. Вышло действительно неплохо, но не так, как все ожидали: мимо проезжал бродячий цирк, и я уехал с ними. Знаешь, почему?       И ведь приходило же в голову, что внешность у Нимми весьма своеобразная, совсем недавно: но как-то в голову не пришло развить до логического завершения. Сглотнув подступивший к горлу ком, Эймерик помотал головой.       — Девочка, гномка, сидела на пороге фургона и играла со стеклянными шариками; я хотел рассмотреть получше и случайно вышел из-за деревьев. Когда она посмотрела на меня, я действительно думал, что испугается и убежит. Но она кинулась навстречу. Схватила за крыло, представляешь? И сказала, мечтательно так: «Вот бы мне такие — я бы могла летать!»       Вот как, как он может говорить о таких грустных вещах, и всё-таки улыбаться?!       — Вместе с теми циркачами я увидел очень много новых мест, новых людей. Где-то меня боялись, где просто не замечали. Я привык надевать плащ, чтобы не пугать окружающих и хоть изредка выходить на рынок, не слушая вопли: «Спасите, демон!»       Упс, а ведь что-то похожее звучало и при их первой встрече… Эймерик виновато втянул голову в плечи.       — Та девочка, Тэмми, стала моей близкой подругой. Первой любовью, если совсем честно. Когда нам было по шестнадцать, я рассказал ей о своих чувствах. Думаю, догадываешься, что это была очень плохая идея.       — Она тебе отказала? — предположил Эймерик, надеясь, что это прозвучит не слишком радостно. Что поделать, даже когда речь идёт о делах давно минувших, волей-неволей всё равно подкрадывается ревность и кусает за мягкое место.       — Хуже. Не поняла. Я тогда подумал: наверное, в этом дело. У меня есть крылья, и я могу летать; но жить, как все — едва ли. Смирился с этим, решил, что так и не узнаю, каково это: быть любимым. А потом… потом встретил тебя.       Нужно держаться: сам, в конце концов, спросил. А кричать посреди такой исповеди: «Хватит!» — лишь из-за того, что слёзы в глазах стоят, как-то по-детски.       — Сначала мне казалось, что ты такой же. Когда ты начал восхищаться мной, я твердил себе, что это только из-за проклятия, что это не всерьёз и исчезнет, как только падёт колдовство. Но ведь проклятие не звучало как: «Влюбись по уши в первого встречного мужчину». В конце концов, рядом, кроме меня, был Киан. И всё-таки ты выбрал меня.       Речь подходит к концу, нужно держаться, ещё немного. В поисках поддержки Эймерик крепко сжал чешуйчатую руку.       — Спасибо. За то, что показал мне… что я могу не только летать.       — И ты всё это время молчал?!       — Я не мастер складывать слова. Погоди, Эйм, ты плачешь?!       Ура — слёзы замечены, можно не сдерживаться! Разрыдавшись не хуже самой трепетной девы из низкопробного романа, он со всей силы прижал к себе Нимруила. Жаль, рук не хватает обнять всего целиком, вместе с крыльями — только за пояс или за шею. Ничего, и так сойдёт, если вдобавок потереться носом о плечо:       — Ты, ты самый лучший, самый красивый! У тебя такая блестящая чешуя, и, серьёзно, мне всегда было интересно, как ты умудрился сделать на ней татуировки!       Его тихий смех, рука, гладящая по спине — что может быть лучше? Эймерик блаженно зажмурился. Вот бы так подольше, и никаких вам спасений мира и прочей дребедени. Смутной тенью промелькнуло воспоминание о другой ночи, когда впервые дело не ограничилось только объятиями и поцелуями…       — Вы прошли испытание, дети мои. Желаете ли вы приобщиться к мудрости Источника?       Вот так всегда, в самый интересный момент! Эймерик почти обиженно уставился на расколотый камень, от которого исходил голос. Помолчал бы ещё минут десять, так нет, надо влезть, напомнить, что они пришли вопросы задавать. Ещё говорит так противно, как жрец Соланджи на проповеди.       — Желаем. Как нам вернуться в реальный мир?       — Заветные страницы, начертанные рукой Богини, укажут дорогу.       Интересно, вся мудрость этой каменюки в том, чтобы говорить об очевидных вещах? Эймерик едва удержался, чтобы не пнуть разговорчивый камень, но к Источнику уже шагнул Нимруил:       — Где нам искать рукопись?       — Рукопись скрыта вдали от глаз, и вам не достичь места, где ныне пылится она; но в нужный час она сама окажется в ваших руках.       Отлично, осталось понять, какой из часов нужный, как его распознать и, что самое важное, как скоро он случится. Нимруил, чуть нахмурившись, задал последний вопрос:       — Как победить Червя?       — Червь явился извне: ни одно оружие не поразит его, но поразит сокрушение основ. Вы положили начало этому пути, придя сюда вдвоём, но лишь начало. Падёт закон, с которого всё началось — и Червь обратится в ничто.       «Ничто… ничто…» — подхватило эхо. Хороша священная мудрость, которую клещами надо вытягивать. Вот почему всегда эти пророчествующие штуковины говорят так расплывчато и пафосно?       — Какой закон? — но Источник явно счёл, что сказал достаточно, и потому хранил невозмутимое молчание. Эймерик встряхнул головой:       — Так, давай теперь я выпью, а ты меня о чём-нибудь спросишь, и пусть этот проклятый камень объяснит, что он имел в виду!       — Не стоит, — медленно проговорил Нимруил, глядя куда-то за его спину, — думаю, он говорил вот об этом законе.       Отследив направление его взгляда, Эймерик увидел мраморную плиту. Золоченые завитки, прежде принятые за искусный узор, складывались в три простых слова:       «Добро побеждает зло».