Ветряные мельницы (Windmills)

06 – Баки Вернувшись в комнату, Баки прячет награду под половицами. Между письменным столом и окном. В рукава своей куртки. Не то, все не то. В конце концов он ставит бутылки на письменный стол, а энергетические батончики кладет прямо перед ними. Он почти уверен – почти, – что в комнате нет видеонаблюдения, только прослушка, но даже так здесь тяжело что-то спрятать. Они все равно найдут, если захотят, он только выставит себя на посмешище. Баки последний раз задумчиво оглядывает стол. Приятно смотреть, как оно стоит все вместе, сверкая красками. Целый пир. Но пока нужно его оставить. Учитывая то, что он собирается сделать. Баки медленно выдыхает и берет себя в руки. Если вода еще будет здесь, когда все закончится, он выпьет столько, сколько влезет, чтобы смыть послевкусие. Его так радует эта мысль, что он почти улыбается, но ему прекрасно известно, что, скорее всего, к его возвращению на столе будет пусто. Он не сможет им помешать, но... Баки отрывает край бутылочной этикетки, совсем крохотный, и прячет в карман. Они могут все забрать, но им не убедить его, что тут изначально ничего не было. Не в этот раз. Он мрачно кивает и заставляет себя продолжить подготовку к битве. Так ему легче думать об этом, так он чувствует себя солдатом, а не... Так он чувствует себя солдатом. Это и будет битвой в каком-то смысле. Его ждут удары – по телу и по тому жгучему чувству, которое последнее время постоянно вспыхивает у него в груди. Которое заставляет его мечтать о том, чтобы вцепиться зубами в их глотки. Которое заставляет его говорить нет. Баки усмехается. Сегодня он может забыть про "нет" – но если он вернется с разрешением Уилсона прийти завтра на боевую тренировку и при этом будет в такой форме, чтобы и в самом деле принять участие... То он их переиграл. Инструктаж назначен на восемь утра, значит, ему остается чуть больше девяти часов. Он прикидывает, какие повреждения успеют зажить, а какие нет. Уилсон не похож на банального любителя ломать кости. Но Баки его задел, так что теперь это личное. (Кретин, кретин, кретин!) Он захочет восстановить иерархию, и так или иначе будет больно. Обычно Баки выбрал бы именно телесные наказания, если это не что-то запредельно жестокое. Пусть его пинают ногами, оставляют ожоги, секут до крови – лучше дважды пройти через это, чем пресмыкаться перед ними. Но не сегодня. Сегодня он сделает все возможное, чтобы наказание было таким, после которого он будет физически боеспособен для завтрашнего утра. Будет смотреть в пол, ползать на коленях и терпеть удушающий стыд. Им всегда нравилось, когда он целовал им ноги, так? А потом, не поднимаясь, он... Он скажет Уилсону, что тот хотел услышать за ужином, о своем втором предназначении. Он сможет, да, он заставит себя сказать это. И если он будет достаточно убедителен и распишет все смачные детали, то, может быть, Уилсон спустит прямо в штаны. Ну да, ладно, это вряд ли. В конце концов, это не просто так его вторичная функция – он довольно плохо с ней справляется. (Он не хочет справляться с ней хорошо, он не должен этого делать нехочеттудаидти...) Соберись. Нужен план. Понятно, что рано или поздно Уилсон отдаст приказ, которого он так боится: "Покажи мне". И раз это неизбежно, нужно взять контроль в свои руки. Лучше ему завтра будет тяжело говорить, чем тяжело ходить, поэтому он постарается уладить все своим ртом. Они же говорили, что его губы просто созданы для этого? Так что если он приложит все усилия... Может, второй раз у Уилсона уже не встанет, и тогда пока, спокойной ночи, увидимся завтра в восемь. Но. Он все-таки понимает, что вряд ли сможет отделаться так быстро. И ему тревожно, что Уилсон может кого-нибудь позвать. В чем смысл ставить его на место, если никто не увидит? Может, получится его отговорить, наплести что-нибудь про эксклюзивность или еще что. А если нет, то и ладно. Это еще не значит, что он потеряет контроль над ситуацией. Если у него хватит выдержки не удариться в сраную панику опять, он обойдется без лишних увечий. Статистически крайне маловероятно, напоминает он себе, что сегодня будет тот случай, когда ему достанется по полной. (Воспоминания об этом просыпаются все чаще и сильнее; когда он лежит в темноте и ждет их, урывками проваливаясь в беспокойный сон. Он, наверное, теперь помнит каждый раз, когда все серьезно выходило из-под контроля – и за все время это случалось так редко, что можно даже не учитывать. По крайней мере так он себе повторяет снова и снова, очнувшись ото сна, когда в легких не хватает воздуха, а сердце пытается вырваться из груди). Пульс подскакивает даже сейчас, но это порочный круг. Если он не сможет удержать себя от сопротивления, они обязательно применят силу. Баки облизывает губы, бросая взгляды на тумбочку рядом с кроватью. Он мог бы... Но это для крайних случаев, для ночей, когда страх разъедает его изнутри, вырывается наружу рвотными позывами. Возможно, пришло время сделать исключение. Он роется в тумбочке и достает бережно упакованный флакон. Он честно получил его от одного из врачей – тот кивнул на его плечо или сказал что-то про шрамы. Можно подумать, он станет разбазариваться на такую чушь. Баки тогда решил испытать удачу. Он швырнул флакон обратно в доктора и заявил, что если тот не в состоянии найти что-то без запаха, пусть даже не тратит время. Он рисковал, но ему повезло – теперь у него есть эта штука. Она скользкая и даже не печет, но что самое важное – она не совсем воняет, поэтому если все сделать как надо, ее будет невозможно заметить. Со смазкой совсем не так больно, что бы они ни делали, и уже одно это сдерживает панику. Он может сказать себе, что даже если они решат засунуть какую-нибудь палку или дубинку, они больше не причинят столько ущерба. Он растирает мазь по пальцам. Он не ложится, не снимает одежду, просто прячет лицо в сгибе локтя, прислонившись к двери туалета, и просовывает руку сзади под штаны. Он хочет разделаться с этим как можно быстрее, но когда его пальцы касаются нежной плоти анального отверстия, к горлу подкатывает тошнота. Какая жестокая шутка, что в нем вообще есть что-то нежное. Кольцо мышц поддается с влажным звуком, который может быть (а может и нет) только у Баки в голове, но он крепче сжимает зубы и продолжает. Он как минимум дважды выковыривал пули из собственных ран, справился тогда – справится и сейчас. Он продолжает механически двигать рукой, не позволяя себе замедляться, пока наконец не решает, что уже достаточно подготовлен. Теперь всё. Всё. Он вытирает руку и напоминает себе, что у всего этого есть цель, и что она стоит тех унижений, которые ему придется перетерпеть. Завтра во время подготовки к операции он напомнит им, насколько бесценным он может быть; насколько сильным, быстрым и невероятно, невероятно полезным. Он сделает все, чтобы его пускали туда каждый раз, узнает все доступное о задании, и если – когда – кто-то покинет строй, он будет первым кандидатом на замену. И вот тогда… Когда его снова повысят, ему больше не придется быть все время начеку, вздрагивать от каждого гребаного звука шагов, ежесекундно ждать, что они захотят воспользоваться им. Нет. Будут правила. И у него будет время, когда он точно знает, что его никто не тронет, когда можно отдохнуть. Ему не придется бодрствовать каждую ночь, а даже если нет, то он сможет держаться за знание, что потом он будет еще нужен для выполнения своей основной функции. Им будет запрещено причинять необратимый вред. (И если кто-нибудь еще раз подступится к этой черте, вернет его с кровью, текущей по ногам, и бормочущим какие-то цифры, Гидра – нет, ЩИТ – заставит их исчезнуть навсегда. Они уже делали это раньше, и, может быть, в следующий раз он попросит разрешения сделать это лично). Да, это определенно стоит всего, что придет Уилсону на ум. Уже у двери Баки поворачивает назад и переобувается в ботинки от боевого костюма. Так немного кажется, будто на нем броня. Он выпрямляется, делает глубокий вдох и идет на этаж для гостей.