Осколки

Ему казалось, что он знает все оттенки синего существующие в этом мире. Он изучил каждый из них, запоминая и храня их в памяти, словно драгоценный дар. Но именно сегодня ее чудесные васильковые глаза были неизвестного ему цвета, что вдруг сделало Салама странно опустошённым, таким же, как и взгляд этих непостижимых глаз. — Марина Владимировна, у вас все в порядке? — спросил он, с тревогой вглядываясь в ее красивое, немного отрешенное лицо. — А что ты спрашиваешь? — голос холодный и утомленный. Мужчине стало не по себе, совсем не так должна была выглядеть молодая жена сразу после свадьбы. — Просто вы так раньше никогда не отрезали, — пытался подобрать он слова, стараясь успеть за Мариной, стремительно пересекающей коридор приемного отделения Склифа. — Что не отрезала, Саламчик? — казалось, женщина почти не прислушивается к тому, что говорит ей коллега. Ее рассеянный взгляд скользил по снующему по коридорам медперсоналу, ни на чем конкретно не задерживаясь. — Я имею в виду, всегда давали шанс пациенту, — снова попытался привлечь ее внимание Салам, — Сами знаете, без чудес у нас никак. А сейчас вы какая-то потухшая. Если я правильно выражаюсь?.. Он произнес это и напряженно замер возле стойки респешена, ему казалось, что возможно он сболтнул лишнее, но синий взгляд Марины вдруг стал более осмысленным и острым. — А я теперь в чудеса не верю, Саламчик, — жестко ответила она и, наконец, заглянув ему в глаза твердо произнесла, будто убеждая не столько его, сколько саму себя, — И да, я отрезаю там, где бессмысленно собирать и зашивать. Салам остался стоять за стойкой совершенно растерянный и подавленный отчаяньем, мелькнувшим в голосе Марины. Неужели все совсем не так радужно в браке Брагиных, как он того ждал, как он надеялся?.. Эти мысли горчили и погружали в уныние, поэтому он не сразу услышал ее дрогнувший голос: — Я зайду к ней завтра. Буду наблюдать. Облегчение вылилось в благодарную улыбку: — Спасибо. Он никогда в жизни не видел таких удивительных синих глаз, это первое, что подумал Гафуров Салам Магомедович, молодой и перспективный врач-хирург НИИ Склифосовского, увидев высокую эффектную блондинку, которую Нина представила, как Нарочинскую Марину Владимировну, будущего сотрудника первой хирургии, и попросила показать их отделение. Салам отчего-то хотел, чтобы его будущие коллеги прониклись особым духом, который царил в Склифе. Он вдохновенно рассказывал обо всем вокруг, украдкой поглядывая на то, как Нарочинская недовольно поджимает губы и отстраненно обводит взглядом незнакомые помещения. — Не понравилось вам у нас, — немного с сожалением подвел итог Салам. Он не мог даже представить, что Склиф может кому-то не понравиться, ведь тут так все замечательно устроено, он сам был в восхищении, когда в первый раз стал частью этого потрясающего отлаженного механизма. Профессионализм и человечность врачей поражали Салама, он и сам стремился стать таким. Возможно, порой его считали слишком добрым, сердобольным юношей, приехавшим из отдаленных районов необъятной России, и еще ничего не смыслившим в реальной жизни столицы. Но Салам был не так прост, как им казалось, или же ему хотелось так думать. Оставаться сопереживающим человеком был его личный выбор, у каждого человека он всегда есть, при любых обстоятельствах. Всегда был выбор бить или не бить, помочь или пройти мимо. Однажды в юности, сделав его, Салам больше никогда от него не отступался. Хотя порой становилось очень сложно следовать собственному кодексу чести, который порой не все понимали. В этом ему неожиданно помог Олег Брагин. Салам вдруг встретил человека с очень похожим набором ценностей, похожим взглядом на жизнь. И пусть в это сложно поверить, но Салам давно понял, что с Олегом Михаловичем у него гораздо больше общего, чем кто-либо мог бы заподозрить, хотя делиться своим открытием он ни с кем не стал. Салам вообще предпочитал отмалчиваться в большинстве случаев, и не потому что ему нечего было сказать, а скорее потому что некому было его услышать. Несмотря на это, ему всегда хотелось, чтобы люди рядом с ним были счастливы. Все люди без исключения. Он и делал для этого максимум из того что мог, тогда он чувствовал, что все идет правильно, что так и должно быть, в этом заключается смысл жизни любого разумного социального существа. И сейчас, когда Салам смотрел в самые родные синие глаза, в глубине которых сквозила опустошенность и затаенная боль, то чувствовал себя абсолютно беспомощным. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы женщина его мечты, женщина, которая однажды перевернула весь его мир, сама того не подозревая, была счастлива. Он свято верил в то, что именно Олег Брагин, его учитель, его друг и человек, которого Салам глубоко уважал и почитал, сможет сделать эту удивительную женщину счастливой. Но после свадьбы Марину будто подменили, и это не могло не огорчать Салама. Еще в самом начале он не сразу понял, когда его чувство вдруг стало явным для него самого, при этом оставаясь самой большой тайной, которую Салам не мог доверить даже лучшему другу Косте. Возможно, оно зародилось еще при первом знакомстве, когда Салам заглянул в прохладную бирюзу глаз нового врача. Или, может, это случилось, когда Нарочинская на операции виртуозно провернула очередную невозможную хирургическую манипуляцию, вернув человека с того света и утвердив свой статус первоклассного нейрохирурга, или же тогда, когда он видел, как она разговаривает с пациентами, пусть строго, но всегда действенно и своевременно. А может он просто впервые влюбился в самую красивую женщину, которую только встречал в своей жизни. Это было самым легким объяснением. Влюбился в ее невероятные глаза, которые научился читать, и научился этому гораздо раньше, известного ловеласа доктора Брагина, чем втайне немного гордился. Ведь именно Салам первым заметил, что его снежная королева увлечена Олегом, первым догадался, что это не просто интрижка. И тот первый разговор-звоночек в ординаторской вспомнился Саламу с абсолютной точностью. Брагин подговорил его сделать вид перед новым хирургом, что он якобы нашел монетку девятнадцатого века. Салам не понял к чему такие сложности, в какой-то момент, не пойманный обоими людьми в ординаторской, даже засмотрелся на точеный профиль Марины, сосредоточенно что-то пишущей в истории болезни, и явно не обращающей внимания на активные инсинуации Брагина. Весь спектакль Салам отыграл, как сумел, пытаясь не следить слишком пристально за многочисленными переглядываниями пары. Глаза Марины были такие холодно насмешливые, светло-голубые, как весеннее небо. Несмотря на все намеки Олега, Салам покинул ординаторскую неохотно, мстительно спрятав монетку Брагина себе в карман. А чтоб неповадно было женщин обманывать! Не удержался, остановился на одно мгновение рядом с дверью, и увидел, как Олег подсел к Марине. Слов он не слышал, но ему стало все вполне понятно по тому, как строгий взгляд Нарочинской заискрился синевой. То, что Марина оттаяла, Салам заметил на одной из операций, потому что впервые за долгое время женщина обратилась к Брагину за помощью, едва заметно вопросительно выгнув бровь, поглядывая на стоящего рядом Олега. Брагин без слов понял ее и заглянул поближе, под руку оперировавшей Марине, и так же молча дал понять, что думает о ее вопросе. Глаза Марины стали почти сиреневыми от благодарной улыбки, прятавшейся за медицинской маской. Салам стал замечать и их частые тихие разговоры наедине, и то как ее синие глаза становились ярче, когда Олег оказывался в поле зрения. Все вокруг Салама вдруг приобрело синий цвет, даже эмоции. Огорчение — серебристо-серый, радость — ярко синий, грусть — меланхолично серо-голубой, и еще множество различных оттенков, которые он видел вокруг, невольно сравнивая и отмечая сходство. И порой, когда прекрасные глаза Марины темнели от обиды, ему безумно хотелось сделать хоть что-нибудь, хотелось защитить, уберечь, вернуть любимым глазам знакомый свет. Мужчина понимал, что не способен на это, что утешение она примет только от одного человека, и этим человеком был не он. Салам слишком любил ее, чтобы огорчаться этому. Особенность его чувств заключалась в том, что Салам любил всех людей, практически без исключения, но Марину в особенности, и это давало ему силы жить дальше, не тяготясь невозможностью быть рядом с объектом своей любви. Когда он вновь влюбился, это случилось совсем не так как с Нарочинской. Юля была такая живая, веселая, близкая, а ее голубые глаза иногда становились такого же синего оттенка, как и глаза Марины… Он тогда летал в облаках от счастья, от осознания, что возможно сможет, наконец, успокоить свое сердце этим новым чувством, радовался, что нашел женщину, которая будет любить и видеть именно его. Он готов был на все ради этого, но глупое сердце все равно порой горько сжималось от боли, глядя на то, как лазурный цвет сменялся на блекло-серый… Уход Нарочинской стал для Салама потрясением, намного более сильным, чем ему хотелось бы признать. Умом он понимал, что все к этому шло, но произошедшее будто выбило из него весь воздух, оставив задыхаться от тоски. Салам недоумевал, как же так вышло? Как можно предпочесть другую женщину Марине? Он сам бы жизнь за нее отдал, а Брагин своей женитьбой заставил Нарочинскую исчезнуть из Склифа и из жизни Салама. Сложнее всего было прятать боль потери от Кости и Юли. Вот кто видел его насквозь, но Салам за этот год так привык скрывать свои чувства, что это вошло в удобную привычку. Вот только синий цвет оставался для него любимым, и когда ему становилось особенно грустно, он вновь искал оттенки синих глаз Марины в каждом новом дне. В тот особенный день, когда Марина вернулась в Склиф, но уже не рядовым хирургом, а главным врачом, тоска перестала душить Салама. И тогда многое из произошедшего ранее встало на свои места. Ведь он искал ее, искал под самым разным предлогом. И, наконец, встретил однажды возле ее подъезда. Марина была так поражена, даже не нашлась, что сказать сначала. — Я проходил тут мимо, и вдруг увидел вас, — смущенно солгал Салам, виновато глядя в ее изумленные глаза. Марина растерянно улыбнулась и сердце мужчины дрогнуло. — Ну, пойдем, в какую тебе сторону? — поинтересовалась Нарочинская, легко беря Салама под руку, чем вызвала в нем легкий ступор, — Я подвезу, расскажешь мне, как у вас там дела в Склифе. Несмотря на холодный воздух и туманно-сырую серость, окружавшую двор и голые деревья, Салама бросило в жар. Всю дорогу в машине Салам путано рассказывал о Склифе, боясь лишний раз взглянуть на Марину и выдать себя с головой. Марина же слушала его с болезненным вниманием и чем дальше, тем ярче Салам понимал, чьи конкретно дела так интересуют женщину. — Он несчастен, — вдруг не выдержал Салам и замер, почувствовав, как ледяной ком застрял у него в области груди. Марина бросила на Салама потрясенный взгляд и немного неуверенно переспросила, неосознанно перейдя на официальный тон: — О чем вы говорите, Салам Магомедович? Я не понимаю. Салам старательно подбирал слова, зная, что сейчас может все окончательно испортить своим косноязычием. Но не видеть Марину и так было очень тяжело, а увидеть и понять, что глаза ее до сих пор не прояснились, и серая горечь таится там, где должна царить лазурная синь, он не мог. — Я знаю, почему вы ушли, Марина Владимировна, — осторожно начал Салам, стараясь не смотреть на затаившую дыхание женщину, — Но если у вас есть хотя бы одна, самая маленькая причина вернуться… Возвращайтесь, потому что он очень несчастен, и я не думаю, что сможет быть счастливым без вас. Салам и не заметил, что Нарочинская уже пару минут как припарковала автомобиль у обочины, и они сидят вдвоем в машине в гробовой тишине. Когда Салам уже собирался извиниться за свое бестактное поведение, чувствуя, что совершил большую ошибку, Марина вдруг заговорила, очень медленно, будто с трудом, все так же, не отрывая взгляда от дороги и стискивая бледными пальцами руль. — У меня началась новая жизнь, Салам, — произнесла Нарочинская, тщательно контролируя свой тон, отчего его прохладные интонации заставили Салама вновь сокрушенно прикрыть глаза, — все, что связывало меня со Склифом, я намеревалась оставить позади. И уже отказалась от новой должности… Салам непонимающе вскинул голову, но Марина ничего пояснять не стала, а все так же сосредоточено смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Через пару томительных неловких минут она вновь завела машину и медленно тронулась, Салам не спускал с нее глаз, понимая, что сейчас в голове этой непростой женщины решается важнейший ребус, который может стать определяющим в ближайшем будущем. Доехав до своей остановки, Салам выбрался из автомобиля и, наклонившись, еще раз заглянул в салон: — Простите меня, Марина Владимировна, я не хотел лезть не в свое дело… я был не прав… простите… Марина мягко улыбнулась: — Ну что ты, Саламчик, тебе не нужно извиняться. Возможно… возможно, ты даже оказал мне услугу… Салам облегченно улыбнулся в ответ. Целый день, после этой встречи, он чувствовал странно приподнятое настроение, одновременно понимая, что упускает нечто очень важное. Он никак не мог разобраться, в чем причина этой радости и легкости, царившей в его душе. Только поздно вечером, когда Юля прижималась к его боку и сонно комментировала глупую передачу, которую они смотрели по телевизору, Салама, наконец, осенило. Глаза Нарочинской, когда она прощалась с ним, были того самого ясного ярко-синего лазурного цвета, которым он так бесконечно восхищался, и который всегда свидетельствовал о том, что Марина счастлива. Салам прикрыл глаза и тепло улыбнулся, ощущая в полной мере важность своего открытия. Его Марина Владимировна счастлива, а, значит, и он может позволить себе кусочек счастья.