Игра после смерти

      Глубокая ночь. Бейкер-стрит тихо спит. Уснула даже Рози, рядом с отцом в комнате этажом выше, но не Шерлок. Он лежит в кровати, но не может уснуть. Скорее, не хочет. Не видит смысла во сне. Зачем ему теперь силы? Ведь он больше не раскрывает преступления. «Они все однотипны и заурядны» — как-то раз ответил Джону на предложение взять хоть какое-нибудь дело. Шерлок, несомненно, всех считает идиотами, но даже его друг стал замечать неладное. Хотя, что необычного? Всё так же ни на что не реагирует, не интересуется жизнью других людей, ни к кому не питает чувств… Но так ли это? Люди всегда видят лишь маску, оценивают внешность. Почему? Потому что им лень заглядывать под оболочку, им не интересно, что у других внутри. Проще услышать «Всё хорошо» и с облегчением выдохнуть, нежели сидеть и слушать, что случилось. Ведь так сложно проникнуться к человеку, понять его проблему, помочь в её разрешении. Иногда нужно решать несколько проблем, поддерживать в течение длительного времени. Люди этого не любят, они самовлюбленные эгоисты, проще тратить время на себя. И Шерлок давно это понял, давно перестал скрывать именно эту сущность. Однако такое поведение и заставляет его страдать. Почему так сложно признать, что скучаешь по человеку? Почему сложно сказать ему о том, что он небезразличен?        «Мориарти, где же ты?» — вот единственный вопрос, который мучает его. Возможно, Шерлок сходит с ума. Хотя, по словам многих людей, он и есть сумасшедший. Холмс скучает по своему врагу, лучшему и самому достойному врагу, но только не признается в этом никому, кроме себя. Конечно, сначала он пытался врать себе, отвлекаться на что-либо другое, но невозможно вечно скрывать боль и подавлять чувства. Признавшись себе в этом, он закрылся внутри ещё сильнее. Не в состоянии никому довериться. Даже Джону, лучшему другу. Он может рассказать Майкрофту или миссис Хадсон. Нет, это не выход. Джон не поймет. Единственный его друг, который мог понять и сохранить в секрете все тайны — Рэдберд, но у Шерлока забрали и его. Как же он может положиться на Джона? Проблема даже не в том, что друг его не поймет, проблема в другом: Шерлок боится доверить сокровенное другу, а ведь это главный жест доверия и истинной дружбы. А всех дорогих ему людей забирает судьба-злодейка. Смысл говорить о брате, когда между ними никогда не было настоящей братской связи?       И что тогда происходит сейчас? Что видят другие? Никаких эмоций, никаких дел, как будто великого детектива и не существует. А тем временем Холмс может сутками сидеть в квартире, уставившись в одну точку и ничего не делать, ни есть, ни говорить. Он даже играть на скрипке стал намного реже, хотя это было его любимым делом. «Не для кого» — отмахивается от просьб миссис Хадсон и друга. Возможно, они даже обижаются, но ему все равно. Им всегда нравились его сюиты, но лишь один человек мог по-настоящему оценить искусство и позволить себе съязвить, хотя оба гения понимали — детектив играет изумительно. Лишь изредка льются звуки музыки для крестницы, чтобы та перестала плакать и скорее уснула. И ему плевать, что играть можно не только для девочки, а для друзей или себя, пытаясь хоть как-то выйти из… депрессии? Так говорят обычные люди про подобное состояние? Да, это очень глубокая печаль, горечь утраты. Шерлок не может признать, что Джима больше нет и он совершил суицид. Зачем? Почему? Наверное, даже бесподобный Шерлок Холмс никогда этого не узнает.       И лишь под утро Шерлок засыпает, но этих мгновений недостаточно даже на «подремал», ведь уже скоро Рози будит всех своим плачем. Холмс тяжело открывает глаза. Организм требует сна, но сам мужчина против, хотя ему приходится прикладывать немалые усилия, чтобы держаться. Он даже немного жалеет, что потратил почти всю ночь на размышления, но понимает — следующую проведет точно так же. — Миссис Хадсон, мне нужно сходить в магазин, присмотрите за ребенком? — Шерлок слышит голос Джона в гостиной. — За каким именно? — теперь он слышит голос миссис Хадсон, и её звонкий смех, в котором слышна фальш. Конечно, и хозяйка дома, и друг пытаются жить нормально, как раньше. Словно Мэри жива, словно Шерлок в нормальном для него состоянии, словно ничего не было. Но все это не правда, они, скорее, пытаются делать вид, что живут нормально. Нормально? — За обоими, разумеется, — с вымученным смешком отвечает Джон. Они обмениваются еще парой незначительных фраз, и Шерлок слышит шаги, приближающиеся к его спальне. — Шерлок, я иду в магазин, тебе нужно что-нибудь? — Джон уже без Рози, но Шерлок отчетливо слышит, как она хнычет под успокаивающую колыбельную миссис Хадсон. Голос Джона звучит неуверенно, его пугает слишком болезненный вид друга — похудевший, с большими синяками под глазами, красными настолько, что может показаться, будто он рыдал всю ночь. А точнее еще и пару суток до этого, без передышки. Мужчина отрывает пустой взгляд от невидимой точки и медленно выползает с кровати, в той же одежде, которой был вчера. Наверное, и позавчера. Он уже перестал замечать, когда переодевается и делает вообще что-либо разумное. — Нет, ничего не нужно, — в севшем от молчания голосе, слышно безразличие и даже слабая дрожь. Это заставляет Джона тихо, с опаской спросить: — Шерлок, что с тобой происходит? — Ничего. Всё в порядке. Иди, — никакого раздражения или спешки. Нежелание довериться, признаться. Друг торопится в магазин? Ни к чему сейчас какие-либо разговоры. Тем более разговор о состоянии Шерлока, его чувствах и о Джиме Мориарти, может затянуться на очень долгое время.       Джон не часто видел Шерлока в подобном состоянии. Да и видел ли вообще? Тогда он просто уходил в чертоги, размышляя над делом, не воспринимая реальность. Но сейчас не было ни наркотиков, ни дела. Неясно для Ватсона, откуда взявшаяся пустота. Лишь один Шерлок знал, в чем дело, что это не пустота, а лишь маска, спрятанное под которой он никому не собирался показывать. «Всё в порядке» — вот ответ на любой вопрос, въевшийся во все головы. Сейчас уже почти перестали спрашивать, ведь какой смысл в безмолвии и лжи? Некоторые догадывались, некоторые думали, что догадываются.       Ватсон всё же покинул квартиру, что-то еще шепнув миссис Хадсон. И как только закрылась дверь внизу, хозяйка зашла с малышкой в спальню к Шерлоку. — Ку-ку, — с улыбкой сказала женщина, покачивая малютку. Холмс отчетливо услышал в её голосе волнение, а в глазах увидел ужас. — Шерлок, посидишь с Рози немного? Мне нужно доварить суп, а с ребенком на руках это не очень удобно.       Мужчина молча протянул слабые руки к девочке, а миссис Хадсон, выдохнув, ушла. Шерлок недолго общался с малышкой, в конце концов, он положил её на свою кровать, надеясь, что она еще немного поспит, этим достаточно ранним утром. Вряд ли здесь встает вопрос о нежелании Шерлока нянчится. Здесь скорее желание остаться одному. Недолго думая, мужчина взял свою скрипку, к которой не притрагивался долгое время, и стал играть медленную, грустную мелодию. Её никогда никто не слышал. Теперь слышит Рози и миссис Хадсон. Но, благо, ни одна не спросит её названия.       Какой удивительно красивой бывает печаль! В медленном, умеренном течении скрыта эмоциональность, вся боль Шерлока, а громкие высокие звуки едва не рвут душу всем, кто их слышит. Как плавные движения смычка могут выдавать такие резкие чувства? Шерлок начинает экспериментировать. Осторожно вставляет в мелодию знакомые ноты, они чуть веселее, но от этого еще больнее. Постепенно смешанная мелодия превращается в новое произведение. Малышка уже спит, зачем он играет? Но ведь именно сейчас должен зайти человек и сказать, что Иоганн Себастьян ужаснулся бы. Но никто не заходит. Он никогда не зайдет, Шерлок. Потому что Джеймс Мориарти мертв. Мертв, по-настоящему. И никогда уже не оживет, не вернется. Хотя Шерлок точно знает, где сможет увидеть его снова. Пытаясь избегать этого, желая забыть прошлое, надеясь очистить свою память, он отказывается от наркотиков, но теперь понимает, что для него это жизненно необходимо. Мужчина откладывает скрипку, достает из тумбочки препараты, шприц, уходит в ванную, где, закрывшись, набирает нужную дозу и осторожно вводит себе под кожу иглу, чувствуя, как сердце учащенно начинает биться, предчувствуя встречу.