Памятные Квинквартии

      Туника из тонкой шерсти, спадавшая до самых щиколоток, была слишком длинной — того и гляди упадешь, запутавшись в пепельных складках. Сандалии — слишком легкими. Аккуратно причесанные и уложенные в замысловатую прическу волосы — непривычно гладкими. Тело, вычищенное в банях и умасленное благовониями, казалось чужим: избавленное от изнуряющих упражнений с кануна мартовских нон*, оно требовало взять в руки меч.       Эмма не чувствовала себя собой, она ощущала себя Эмилией Аврелией, а ею, уважаемой матроной, она уже год быть отказывалась.       Пальцы не слушались, и Эмма вот уже несколько долгих минут пыталась завязать тонкие бечевки на своем плаще.       — Если ты передумала, мы найдем другой способ, сестра, — голос Августа был мягким, но в нем слышалось волнение. Брат не испытывал восторга от предстоящего визита, но без Августа ей не обойтись.       Прервав свое занятие, Эмма обернулась. В свете факела лицо брата казалось старше, и Эмме вновь стало не по себе. Августу приходилось заботиться не только о супруге Валерии и их маленьком сыне, но еще и об одержимой жаждой мести сестре.       — Брат… Число наших бесед на эту тему больше, чем воинов в Клавдиевом легионе. Оставь.       Август лишь кивнул.       Справившись с завязками, Эмма сделала глубокий вдох и мысленно напомнила себе: всё, через что она прошла ради этой беседы, — испытания, унижения и даже попытка привести себя в подобающий женщине вид - не должны пойти прахом. Завтра, на пятый день после ид** начнутся Квинквартии, и разговор с Гаем Атеринием Киллианом Аспером больше откладывать нельзя.       Зажав фитиль между пальцами, Август потушил огонь в деревянном светильнике и вышел из узкой, погрузившейся во мглу комнаты. Эмма последовала за ним.       На кривых переулках Эсклина, где располагался дом Августа, народа было больше обычного. Влившись в толпу, направляющуюся к Марсовому полю, где в честь праздника уже были накрыты пиршественные столы, Эмма и Август миновали термы и, держась правой стороны, медленно продвигались к Пренестенской улице. Вскоре людское море вынесло их к Капитолию. Нырнув на Священную улицу, они сбавили шаг. По правую руку тянулся ряд дворцов — резиденций богатейших семей Рима. Из окон доносились звуки веселья и шуток. Лишь один дом был погружен в тишину и мрак — дом Киллиана Аспера.       У дверей их остановил грозного вида слуга-фракиец. Назвав ему свое имя, Август повернулся и с тревогой взглянул на Эмму. Она вновь покачала головой: отступать было поздно, пусть ей тоже не хотелось встречаться с Киллианом, не без причин получившим свой агномен Аспер: этот резкий, жестокий человек наводил ужас на тех, кому приходилось иметь дело. Он был тенью императора Нерона, чьи поступки вызывали ненависть и заставляли народ обсыпать его проклятиями. Ходили слухи, что император влюблен в Киллиана и даже запрещает тому жениться, но Эмма этим разговорам не верила: если так, то Киллиан сейчас был бы с императором на вилле в Кумах, а не в полупустом темном дворце.       Спустя пять минут у дверей появилась служанка и жестом пригласила их с Августом войти.       Она вела их через многочисленные залы, а Эмма считала повороты и запоминала дорогу. Вряд ли это было необходимо, но привычка есть привычка. Ее глаза приспособились к тусклому свету взошедшей луны, омывающему убранство зимних покоев хозяина, и Эмма легко улавливала их богатство и великолепие.       Наконец служанка распахнула дверь, и они с Августом оказались в конклаве. Стены этой небольшой комнаты были задрапированы синим шелком, который бликовал в свете лампы — казалось, что находишься внутри водопада, отражающего лучи солнца.       Дверь за ними бесшумно закрылась, и они остались наедине с Киллианом.       Оценив убранство — комод с хрустальным сосудом на нем, украшенные золотом шкафы и свисающий с потолка чеканный светильник, излучавший не только матовый синий свет, но и аромат благовоний, — Эмма посмела взглянуть на хозяина, возлежавшего на мягких подушках, беспорядочно разбросанных на ложе с одной спинкой.       — Да благословят тебя боги, мужественный Киллиан Аспер! — произнес Август, на что Киллиан ответил медленно, растягивая слова:       — Здравствуй, Авл Эмилий. Что привело тебя в мой дом?       Август неловко переминался с ноги на ногу, через плечо поглядывая на Эмму. Тогда и Киллиан посмотрел на нее.       Он оглядел Эмму с ног до головы, словно она была товаром, за который придется торговаться. Эмма сглотнула и, подавив злость, улыбнулась, глядя Киллиану в глаза. Кажется, он всё-таки счёл ее достойной своего внимания, поскольку поднялся и обошел Эмму вокруг — хищник, наблюдающий за жертвой — так подумалось Эмме.       Но она не была ни товаром, ни жертвой — пусть сейчас ее сердце трепетало в груди пойманной в силки птицей, а язык отказывался повиноваться и произносить слова вслух.       Оторвав взгляд от Эммы, Киллиан вновь обратился к Августу:       — Ты ошибся, Август. Я не ищу себе жену, пусть и прекрасную, как сама Венера.       Здесь заковавшее Эмму оцепенение, наконец, спало, и она решилась вступить в разговор — и это было тяжелее, чем выйти на арену.       — Да покровительствуют тебе боги, доблестный Киллиан Аспер, — с улыбкой проговорила Эмма, мысленно благодаря Юнону за мудрость и красноречие: слова лились рекой, словно Эмма только и делала, что беседовала со знатными мужчинами. Тогда как на деле ей приходилось общаться лишь с пленниками, с рабами, благодаря которым она достигла успехов в боевом искусстве.       Быстро взглянув на его исчерченную многочисленными шрамами от ожогов левую руку, она продолжила:       — Меня зовут Эмилия Аврелия, и я не ищу супруга. Я здесь по другой причине.       — Продолжай, — окончательно утратив интерес к собеседнику в лице Августа, ответил Киллиан. Он не спешил усаживаться на ложе, и Эмма поняла: хозяин желает как можно быстрее избавиться от посетителей. Но спустя миг по его лицу пробежала тень узнавания, словно ее имя стало что-то значить, словно она перестала быть пустым местом.       — На третий день Квинвартиев в Большом цирке будет бой между женщинами. Я слышала, что ты выбрал Круэллу и Урсулу. Я хочу занять место Урсулы.       На лице Киллиана отразилось неподдельное удивление: он снова осмотрел ее тело, словно решая, способна ли она вообще поднять гладиус.       — Ты совсем лишилась рассудка, Эмилия? Или безумие - фамильная черта Аврелиев? Или ты хочешь умереть?       Эмма мимолетно взглянула на Августа. В его глазах читалась мольба: отступить, уйти. Оставить месть…       — Я больше года упражнялась в школе гладиаторов Венанция***. Если я хочу смерти, то не своей, а Круэллы.       — Клянусь Марсом, не встречал я еще женщины столь одержимой местью! Что сделала она тебе?       — Она отравила мою старшую сестру и должна за это заплатить. Я отправлю ее к Плутону, да помогут мне Фурии! — твердо объявила Эмма.       Давно гнев не охватывал ее с такой силой — в голове шумела кровь, сердце колотилось в груди, пальцы подрагивали. Воспоминание о том дне, когда Круэлла отравила их с Августом сестру, навсегда останется с ней, как и слезы, которые она пролила над телом сестры, обещая ей отмщение.       — Ты говоришь об Эмилии Марии? Супруге Гая Мария Давида?       Эмма сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.       — Да.       На его губах заиграло подобие улыбки — жесткой, пугающей — той, из-за которой его боялись и союзники, и враги. Эмма приняла это за победу: он понимает, почему ей нужно оказаться на арене.       — Ты хочешь видеть, как публика будет упиваться ее смертью. Как люди будут ликовать, что она села в лодку к Харонту?       Эмма кивнула. Выражение его лица стало непроницаемым. Возможно ли, что он знает о сговоре Аврелиев с Круэллой? Возможно ли, что ее последний аргумент — указание, что и ему, Киллиану, нужна смерть Круэллы — будет ничтожен?       Перед глазами появилось лицо отца ее бывшего мужа — Луция Аврелия Клавда****. Этот человек руками Круэллы убил свою жену Маллиану Аврелию, когда та пожелала прекратить их брак.       Эмма долго не могла подобраться к этой правде — той, что ее сестра и свекровь погибли от одного и того же яда. И она надеялась, что молва о любви Маллианы Аврелии и Киллиана Аспера была близка к истине, что в его душе не угасла ненависть к тем, кто ее убил. Эмма втайне надеялась, что лишь ей известно, как на самом деле умерла Маллиана.       Ее размышления прервал Киллиан.       — Я позволю тебе сразиться с Круэллой, но я должен убедиться, что ты достаточно хороша для этого. Что ты убьешь ее на глазах у ста тысяч зрителей.       Его ответ уничтожил всякие сомнения: он знал, как погибла его возлюбленная. Поэтому Киллиан выбрал соперницей Круэллы Урсулу. Эмма отдавала должное его выбору, но она была лучше их обеих. Эмма почувствовала, как пальцы непроизвольно потянулись к бедру, где обычно висел ее меч. Затем ее рука безвольно опустилась — Киллиан не имел в виду владение гладиусом или трезубцем.       В его синих глазах читалось совсем иное.       — Приходи засветло. Завтра будет сражение между гладиаторами школы Акциана. Ты будешь сидеть рядом со мной и укажешь на ошибки соперников, на упущения, на недостатки тактики. Если я сочту, что ты сможешь одолеть Круэллу умом или хитростью, то это будет твой бой.       С этими словами он попрощался и вышел из конклава.       Они с Августом поспешили следом, и когда из темноты не появилась служанка, чтобы проводить их, Эмма поняла: проверка уже началась.       Полезная привычка — запоминать дорогу, хоть и надеешься, что возвращаться не придется. *Ноны - 7-й день марта, мая, июля, октября и 5-й день остальных месяцев. **Иды - в римском календаре так назывался день в середине месяца. *** Венанций - лат. venans - охотящийся, охотник" (Можете представить себе Грэма). **** Клавд - От лат. claudus - "хромой". (Румпель, да. Его когномен (фамилия), как и Эммы, вполне предсказуемо Аврелий - от лат. Aurelii - «золотой». Аврелии — известный плебейский римский род.)