Памятные Квинквартии

      Предрассветный воздух, разрезаемый лучами восходящего солнца, приятно ласкал неприкрытые плечи и руки, забирался под ткань и холодил разгоряченное быстрой ходьбой тело Эммы. Она торопливо шла по вчерашнему маршруту к дому Киллиана, едва поспевая за нищими бездельниками, спешащими к Большому цирку, чтобы занять там лучшие места и потом продать их за пару сестерциев патрициям, банкирам или другим баловням судьбы.       Приноровившись к длине одежды — а Эмма всерьёз задумывалась надеть короткую тунику и доспехи, в которых ей было удобнее и легче ходить, но поняла, что сидеть рядом с Киллианом в таком виде негоже, — она обогнала четверых мужчин, оживленно беседовавших о предстоящем зрелище. Через сто шагов Эмма оказалась у поворота на Священную улицу и стрелой помчалась к входу. Тот же слуга, что встречал их с Августом накануне, поклонился ей, предлагая войти.       На этот раз Эмму провожала обнаженная по пояс темнокожая рабыня. Служанка торопилась, словно в доме был пожар, и Эмма цепляла взглядом предметы, на которые можно ориентироваться, чтобы выйти из этого дома.       Оказавшись в триклинии, Эмма облегченно вздохнула: рабы только расставляли приборы, посуду и пищу — значит, хозяин еще не завтракал, значит, она не опоздала — ведь последнее наверняка навлекло бы на ее голову гнев Киллиана.       Запах свежей выпечки напомнил ей, что завтраком ей послужили несколько кусочков козьего сыра и глоток молока. Эмма с горечью заключила, что лучше было бы дождаться Киллиана у входа, но додумать эту мысль она не успела.       — Приветствую тебя, Эмилия, — произнес Киллиан, войдя в залу. Он улыбался. Его красивое лицо выражало добродушный настрой, почти радость, и Эмма на миг смутилась: за что его прозвали Аспером?       — Здравствуй, — почтительно поприветствовала она, выныривая из своих мыслей.       Киллиан пересек комнату и присел на один из плютенсов. Только сейчас Эмма заметила, что он облачен в шелковый синтэзис*, а не в тогу, и ей стало неловко.Одетый в домашнюю одежду мужчина вел себя так, будто она была его родственницей, близким другом. Странно.       — Разделишь со мной трапезу, — полувопросительно проговорил он и оперся на спинку своей клинии.       Эмма открыла рот, чтобы… отказаться? На это она не имела права.       — Я не стану уподобляться простолюдину, прекрасная Эмилия. Не хотелось бы мне, чтобы и ты отвлекалась на жевание бобов и лепешек, купленных у торговцев в цирке, — добавил он.       — Благодарю за приглашение, — опомнившись, отозвалась Эмма и, омыв руки в чане, присела на стоящий по правую руку от Киллиана плютенс.       Он вознес молитву богам, а Эмма ему вторила, про себя добавляя молитвы Фортуне.       Не успела Эмма подумать о том, что ей нужно промочить горло, как в дверях появилась служанка с кувшином. Она наполнила кубки хозяина и Эммы. Киллиан потянулся за водой, и Эмма последовала его примеру. Ее рука подрагивала.       Эмма не считала себя (да и не была) робкой или скромной, но этот человек, Киллиан Аспер, был другим. В его присутствии она теряла дар речи. Какими силами наделили его Боги? Чем он пугал людей и заставлял их дрожать от страха, при этом добродушно улыбаясь?       Первые глотки воды помогли унять волнение, пусть Эмме и казалось, что пьет она не воду, а расплавленное серебро — принимать пищу из такой дорогой посуды ей раньше не приходилось.       Ловко орудуя лигулой, Киллиан поглощал яйцо. Эмма аккуратно отправила в рот несколько оливок, а затем тоже потянулась за ложкой и яйцом. Так, в полном молчании, они просидели еще некоторое время. Эмма успела немного расслабиться и с аппетитом съесть лепешку с моретумом.       — Император купил на сегодняшний бой гладиаторов из другой школы, — оповестил ее Киллиан.       — Я об этом ничего не слышала, — спокойно отозвалась Эмма: ей было безразлично, чей бой ей придется обсуждать с этим мужчиной.       — Да будет тебе известно, что император накануне вернулся из Кум. Его не устроил мой выбор. Сегодня будут драться гладиаторы из школы Венанция.       У Эммы перехватило дыхание. Кто-то из тех людей, кого она могла бы назвать друзьями, окажется сегодня в царстве Плутона. Эти мужчины, пленники-гладиаторы, ненавидели Нерона, магистров, легионеров, патрициев и друг друга. Но Эмму они не считали врагом — знали, что им не придется с ней драться насмерть.       — Уверена, что зрелище порадует великолепного Нерона, — сглотнув, ответила Эмма.       Обрушившееся на нее известие было не из приятных, но она поделать ничего не могла — даровать жизнь или свободу даже одному гладиатору ей, плебейке с Эксклина, не под силу.       — Я бы хотел… переодеться, — как ни в чем не бывало, продолжил Киллиан, вытирая руки.       Эмма зарделась — она не сразу поняла, что эта фраза адресована не ей, а темнокожей рабыне, сладко улыбающейся хозяину.       — Акта, принеси паллий**, о котором я говорил, — приказал Киллиан.       Мысли в голове Эммы разбегались, как парфяне под натиском армии Гнея Домиция Корбулона. Зачем Киллиану надевать женский наряд? Она потупилась и вновь промолчала.       Пока Эмма пыталась понять, что происходит, Акта вернулась, но Киллиана на соседнем клинии уже не оказалось. Рабыня поклонилась и подошла ближе к Эмме. Только тут ее озарило: наряд предназначен для нее.       Поднявшись, она позволила Акте накинуть на себя белоснежный паллий с зеленой каймой.       «О, Юнона, услышь мои молитвы!»       Зачем этому пугающему человеку наряжать ее? Он, как и Нерон, любит разыгрывать представление перед публикой?       Однако Эмма не придала этому значения — пусть наряжает. Это невысокая цена, чтобы подойти ближе к мести. Она и не такое пережила ради того, чтобы убить Круэллу.       Но еще до того, как Киллиан, облаченный в веридианого цвета латиклав, вернулся в триклиний, мысли Эммы успели вернуться к предстоящему бою, к смерти гладиаторов.       Эмма даже не обратила внимания на то, что Акта успела обернуть ей вокруг шеи изумрудную нить бус, а запястье и плечо украсить браслетами.       — Это подарок. Прими его, божественная Эмилия, —поясняя, действия Акты, мягко произнес Киллиан, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие, даже радость. И Эмма могла сказать наверняка: лишь наполовину это было связано с лицезрением украшений на ее теле. Было еще что-то, чего она пока не понимала.       — Я не могу… Это очень дорогой подарок. Я замужем.        В ответ Киллиан расхохотался.       «Да пронзят ее молнии Юпитера! Как она могла забыть? Какой позор!»       — Ты хотела сказать: была замужем? — всё ещё весело осведомился Киллиан.       Послали же боги болтливого мужа — зная Буку***, не удивительно, если об их договоренности знает весь Рим…       Эмма молчала. Сегодня, в первый день Квинквартиев, истекал срок их договора с Аврелием Клавдом Букой: их брак прекратится, если до этого дня она не понесет ребенка, чего, разумеется, произойти никак не могло: они с супругом не виделись с январских календ.       Смирившись с тем, что Киллиан разодел ее в пух и прах, Эмма молча последовала за ним к выходу из дворца.       Двое слуг шли перед ними, время от времени оттесняя толпу и шикая на христианских проповедников, взывающих к своему Богу и людям, направляющимся в Большой цирк. Они молили прекратить смертоубийство.       Эмме стало тяжело дышать.       Она никогда раньше не задумывалась о веровании христиан, но сейчас, в эту самую минуту, их мольбы и их учение были ей близки — ей не хотелось видеть смерть Грания или Крикса или еще кого-то из гладиаторов школы Венанция. Но через мгновение это ощущение испарилось, как роса под июльским солнцем: вряд ли христианский Бог одобрил бы ее собственную месть.       Мысли Эммы витали далеко от происходящего вокруг, лишь изредка в ее размышления о Буке, друзьях-гладиаторах и мести Круэлле закрадывался шагающий рядом мужчина.       Его лицо было задумчиво — Эмма уловила настроение Киллиана еще в самом начале пути, когда дорогу им преградила толпа обряженных актеров и танцовщиц. Но даже тогда Киллиан ни на миг не удостоил толпу взглядом.       На подступах к арене людей было больше, чем на улицах Капитолия и Палатина. Легионеры, вольноотпущенники, простолюдины, торговцы, банкиры, знатные матроны в паланкинах, иноземцы — народ стекался посмотреть на излюбленное зрелище.       Дальше Эмма всё помнила очень смутно, словно ее мозг заволокло туманом. Она знала, что причиной тому замеченный в толпе улыбающийся Бука, заглядывающий в глаза Тамаре — иноземке, появившейся в доме ее свекра около двух лет назад.       Эмма пришла в себя лишь тогда, когда слуги расстелили для них с Киллианом циновки на каменных ступенях. Стараясь сосредоточиться на бое, Эмма взглянула на арену и от удивления приоткрыла рот: прежде вытоптанное серо-бурое поле, окропленное кровью не одной тысячи гладиаторов, теперь оно было зеленым. Но не трава зеленела на арене, нет, — как луч не проникнет в царство мрачного Плутона, так и трава не станет расти там, где умирают десятки гладиаторов.       Усыпанная изумрудной крошкой, арена одновременно пугала и притягивала своим сиянием. «Совсем как Киллиан Аспер», — некстати подумала Эмма.       — Доктора посоветовали императору больше смотреть на зеленое, несравненная Эмилия, — отвечая на невысказанный вопрос, произнес Киллиан. Подушечкой указательного пальца он провел по бусам Эммы и улыбнулся.       Эмма обозначила ответную улыбку, пытаясь разгадать, что же задумал этот странный человек.       Ответ нашелся несколькими минутами позже, когда Эмма обернулась и увидела перекошенное лицо бывшего мужа и его отца.       Ощущение было мерзким. Эмме хотелось вонзить меч в сердце сидящего рядом человека. Как же она была слепа, считая, что они с Киллианом стали союзниками в мести! Эмма ошиблась в его мотивах: она была всего лишь орудием мести богатого знатного человека.        Невообразимо, чтобы он довольствовался тем, чтобы люди считали, будто он сблизился с ней, с Эммой, что увел еще одну жену из дома Аврелиев. С другой стороны, убить такую жену, возможно, будет достаточно, чтобы отомстить за смерть возлюбленной.       Киллиан Аспер всё продумал: кто бы ни умер в битве между ней и Круэллой, его Маллиана будет отомщена.       Кровь в жилах бурлила. Ее глаза разве что не метали молнии — ярость была настолько сильной, что сам Юпитер заметил бы убийственную силу взгляда Эммы.       Лишь осознание, что гнев ей не поможет отомстить за сестру, помогло ей успокоиться.       Когда величаво, медленно в цирк вошел Нерон, публика стала аплодировать и чествовать императора. Со всех сторон сыпались хвалебные крики. Заняв свое место, он жестом поманил раба, который тотчас поднес к глазам императора зеленое стекло. На губах Нерона заиграла кривая усмешка — трибун предвкушал кровавый бой.       На арену вышла сотня гладиаторов, ведомых Криксом и Рутилием. Их Эмма знала хорошо — мужественные сильные воины, один из которых сегодня умрет. Обойдя арену и поприветствов императора, гладиаторы разошлись по клеткам. В центре изумрудного круга остались лишь двое. Крикс, вооруженный трезубцем и петлей, и Рутилий, секутор****.       Все взгляды были устремлены на противников. Крикс атаковал первым: он раскрутил над головой лассо и попытался поймать им Рутилия. Тот увернулся и, отпрыгнув, оскалился. Зрители начали одобрительно гудеть.       Вторая атака Крикса тоже была неудачной: в тот момент, когда он настиг кружащего по арене Рутилия, противник увернулся. Криксу пришлось отступать.       — Против секутора у Крикса мало шансов на победу, — признала Эмма. — Ему лучше полагаться на трезубец и быстроту своих ног, чем на лассо.       — Хочешь сказать, он посмел выступать здесь, не в совершенстве владея петлей? — недовольно спросил Киллиан.       Эмма покачала головой.       — Рутилий слишком быстр и легок, чтобы его могла настичь петля лаквеатора*****, даже столь умелого, как Крикс.       — И что бы ты сделала на месте Крикса? — уловив в ее голосе сопереживания лаквеатору (Эмма мысленно прокляла себя за несдержанность в выражении своей симпатии), поинтересовался Киллиан.       — Ему лучше орудовать трезубцем.       Словно услышав ее слова, Крикс проскользнул под занесенной для удара рукой Рутиллия и ударил трезубцем по щиту. Отскочив, он стал раскручивать лассо, но последовавший выпад вновь не достиг цели.       Тогда секутор бросился к Криксу, занося меч для удара. Тот увернулся, но недостаточно быстро, и удар пришелся в плечо.       Рана была легкой, Эмма это видела, но теперь Крикс мог орудовать лишь лассо. Сжимающая трезубец рука была слабее.       Публика ликовала: пролилась первая кровь.       Эмма скосила взгляд на сидящего в ложе Нерона. Положив одну руку на полокотник, второй он держал кубок с вином. Он что-то говорил сидящему рядом пожилому мужчине — Сенеке, насколько Эмма помнила. По губам она прочитала «Хороши».       Эмма вновь перевела взгляд на гладиаторов.       — Зрители скоро заскучают, если они продолжат так кружить по арене, — заметил Киллиан.       Тысячи разъяренных голосов негодующе галдели: Крикс и Рутиллий замерли каждый на своей половине арены.       Решившись на атаку, Рутиллий бросился к Криксу, и тот, размотав петлю, наконец накинул ее на поднятую руку противника. Дернув веревку, он повалил секутора наземь и, в несколько прыжков преодолев разделяющее их расстояние, занес трезубец для удара, но его движения были недостаточно быстрыми: Рутиллий успел закрыться щитом.       — Убей его! Убей! — вопила публика, ободряющая Крикса, но тот лишь смог царапнуть щит Рутиллия, когда тот отточенным движением оттолкнул противника.       — Да отпусти ты уже эту проклятую петлю! — не сдержавшись, воскликнула Эмма.       — Зачем ему бросать оружие, Эмилия?       Вместо ответа Эмма кивнула на Рутилиия: тот решил обернуть оружие Крикса против него самого. Двигаясь спиной назад, он потянул веревку. Не ожидавший такого маневра лаквеатор рухнул на колени.       Крикса и Рутиллия разделяли всего несколько шагов, и второй был очень быстр: он вернулся к месту, где стоял, размахивая трезубцем, его противник.       Понимая, что петля больше не помогает ему одолеть секутора, Крикс отбросил веревку. Это немного замедлило противника, не ожидавшего, что натянутое струной лассо ослабеет.       Рутиллий пошатнулся. Тем временем Крикс вскочил на ноги и ринулся на секутора. Спустя миг его противник лежал на спине, щит Рутиллия, выбитый лаквеатором во время прыжка, валялся чуть поодаль. Трезубец Крикса оказался занесенным над грудью Рутиллия.       Сто тысяч зрителей рукоплескали — исход поединка был ясен. Через мгновение они стали вытягивать правые руки, опуская большой палец книзу.       Крикс обвел толпу взглядом и, повинуясь желанию зрителей, обрекших Рутиллия на смерть, проткнул его трезубцем.       — Ты была права, Эмилия, — накрыв ладонью руку Эммы, заметил Киллиан. — Надеюсь, и ты пройдешь Триумфальными воротами, — продолжил он, кивая на осыпаемого овациями Крикса, следовавшего победной дорогой из цирка.       Вкус мести почти чувствовался на языке Эммы, но она видела по глазам Киллиана, что ее знания и способность разгадать тактику противников впечатлили его лишь отчасти — ведь она знала Крикса и Рутиллия, знала, как они дерутся, какие приемы используют.       Теперь она прекрасно понимала: Киллиану действительно всё равно, кто умрет — она, Эмма, или Круэлла. *Синтэзис — одежда для приема пищи. **Паллий — накидка, элемент гардероба римлянок. ***Бука — от лат. bucca — «щека», также в переносном смысле — «крикун, болтун». Когномен в роде Эмилиев (Нил, ну вы поняли, да?) ****Секутор — гладиатор, вооруженный мечом и щитом. ***** Лаквеатор — гладиатор, вооруженный трезубцем и петлей.