Памятные Квинквартии

      За шестнадцать дней в доме Киллиана Эмма и думать забыла, что у нее были проблемы со сном. Пожалуй, она впервые была похожа на добропорядочную матрону, которую из нее не смог сделать брак с Букой. Размеренность и спокойствие роскошных покоев вопреки ненавистным воспоминаниям о жизни в доме Аврелиев, убаюкивали враждебность и желание сбежать. Хозяин дома всем своим поведением заставлял Эмму считать, что ее общество ему в радость и удовольствие. Самым интригующим при этом было то, что Киллиан не раз возвращался к предложению возглавить школу гладиаторов. Если бы его настойчивые напоминания не перемежевывались с комплиментами ее божественной красоте, то Эмма давно решила бы, что он держит ее в доме только ради того, чтобы сделать ланистой. Но что-то в его поведении — нежном и уважительном — всё-таки не давало покоя: мужчины, приближенные к императору, не ведут себя как оглушенные первыми любовными чувствами юнцы. Однако пока Эмма не была готова повторять свои подвиги по выяснению правды. В прошлый раз они обернулись знанием о том, что Киллиан, прозванный горожанами жестоким и беспощадным, способен беззаветно любить. Вернее, Эмма не была готова к тому, какой может оказаться эта правда, поэтому не дающую покоя мысль, что она упустила какую-то важную деталь о Киллиане, она отгоняла, как надоевшее насекомое.       Когда же снадобья Виктора совсем выветрились из организма, Эмма стала мучиться отступившими ранее бессонницей и кошмарами. В ночь накануне апрельских ид она неподвижно полусидела на ложе в отведенном ей конклаве. Одинокая лампа у потолка бросала причудливые отблески, медленный танец которых несколько предшествующих ночей помогал Эмме погрузиться в дрему. Но не сегодня. Возможно, потому, что вечером она особенно остро ощущала себя здесь чужой. Обычно Киллиан составлял ей компанию, развлекал рассказами и военных походах, реже — о причудах императора. В его присутствии Эмма чувствовала себя спокойнее и надежнее. Когда же конклав покидал и хозяин дома, и слуги, она оставалась наедине с призраками Круэллы и, что важнее, с мыслями о будущем. Но вчерашний пир, начавшийся на закате, оставил ее без бесед с Киллианом, но с навязчивой идеей о нем самом и его предложении.       И это сводило ее с ума.       Эмма не привыкла принимать решения. За нее это всегда делали мужчины — отец, брат, муж, свекор. Одно-единственное, что она приняла сама, едва не погубило ее и лишило жизни Венанция. Как бы ей ни хотелось сделать всё самой, Эмма не могла оставить мнение Августа без внимания. Беда была в том, что она не знала, как ему рассказать — и о самом предложении, и о желании принять его.       Сдернув со спинки накидку, Эмма набросила ее на плечи, завязала сандалии и вышла из конклава. Время она выбрала неподходящее — глубокой ночью не принято возносить молитвы Менерве, но только ее мудрость могла прекратить ее терзания и принять верное решение. Эмма решила выскользнуть из дома-дворца и навестить храм. К счастью, теперь она легко ориентировалась покоях и могла легко покинуть их без помощи слуг. Однако не успела она миновать весеннюю часть дворца, как ее внимание привлекли гневные голоса, доносящиеся из пиршественной залы. Гости Киллиана могли задержаться едва ли не до утра, но вряд ли спор и распри сулили что-то благое. Эмма уже была готова пропустить перебранку мимо ушей и проследовать дальше к выходу, когда услышала голос брата. Это заставило ее остановиться как вкопанную.       — Я не допущу! — выплевывая слова, кричал он. Эмма задрожала всем телом и прикусила губу. Воровато оглянувшись и не заметив поблизости никого из слуг, она бесшумно преодолела несколько разделяющих ее с дверью шагов и положила пальцы на ручку, но затем, опомнившись, одернула себя: не ей вмешиваться в мужской спор, даже если после него хозяин вышвырнет их с Августом из дома.       — Ты-то? Ты и не пикнул, когда Эмма осталась в моем доме!       — Я не думал, что ты оставил ее для этого!       — А для чего, по-твоему, я ее здесь оставил?       — А для чего холостой мужчина живет под одной крышей с незамужней женщиной? Если уж с Венанцием не вышло, то… Киллиан недобро расхохотался, и по спине Эммы прошел холодок: Август надеялся выдать ее замуж… За Венанция? Или Киллиана?       — Я тебе сказал еще при первой встрече, что не ищу себе жену. Но даже если что-то изменится между мной и твоей сестрой, то решать будет Эмма, и никак не ты. А она, боюсь, после пережитого в браке с Букой, и не подумает о новом муже.       — Она не смогла родить наследника. При всей моей любви к Эмме, вины Аврелиев в этом нет, — холодно, почти спокойно отозвался Август, и ей совершенно не понравился тон брата. Слова звучали так, будто он не любит ее вовсе, словно пытается избавиться от обузы. Она, конечно, чувствовала себя виноватой из-за трех выкидышей, но никогда прежде — настолько сильно. В душе ядовитой змеей зашипела обида: выходит, Август был лицемером, каких не сыскать во всем Риме. Сердце в груди застучало, словно сотни мечей ударили в щиты, начиная бой. Мысленно поблагодарив Фортуну за шанс прослушать эту ночную беседу, Эмма прижалась ухом к двери и замерла.       — А Венанцию было безразлично, сможет ли Эмма родить детей, — меж тем продолжал брат, — ему не было дела, что она сражается на арене и как такое воспримет общество… Он… — Август замялся, в комнате повисла пауза.       — Любил ее? — полувопросительно произнес Киллиан. Аккомпанементом его словам был звук отставляемого в сторону кубка.       — Может быть, — тихо, так, что Эмма едва расслышала, признал Август.       — И что? Я виноват в том, что он выбрал неверный способ ей помочь? Или в том, что предлагаю самой решать свою судьбу?       — Венанций сглупил! Мы с тобой предупреждали, что проще подкупить фармакополу, который продает яд.       — Вот именно. А я не сглупил, — вполголоса заметил Киллиан, но за его спокойным тоном угадывалось едва ли не извержение Везувия.       — Что?       — Осознав, что он решил отравить лезвие Эммы, я подкупил через Виктора десяток шарлатанов. Меч Круэллы не был отравлен.       — Но как?       — Я годами следил за Аврелиями и Круэллой. Быть может, у меня не получилось подобраться достаточно близко, чтобы убить этих осторожных тварей, но узнал я предостаточно. Они мерзко поступали с многими, а особенно с Эм…- Киллиан умолк на полуслове, словно опомнившись, будто произнеся что-то лишнее, не предназначенное для ушей Августа.       — С Эммой? Я думал, они гневаются из-за ее бесплодия… — пробормотал Август, и Эмма судорожно сглотнула: она всегда чувствовала себя виноватой. Себя. Не свекра и не мужа, но возможно ли, что…       — Да, то, что Клавд сделал с Эммой… Если она об этом узнает, боюсь, продолжит месть. И я не уверен, что захочу ее останавливать.       — Что именно? — требовательно, почти властно спросил Август.       — Поверь, этого достаточно, чтобы возненавидеть, — уклонился от ответа Киллиан.       — Хочешь сказать, что дело было не только в мести? Разве ты не желал отомстить Круэлле за смерть Маллианы?       — О, я хотел! Я жаждал перегрызть глотки им всем. Но чем больше я узнавал, тем сильнее мне хотелось вытащить Эмму из лап этой семьи.       — Как давно?       — Еще до того, как Круэлла отравила вашу сестру, — ответил Киллиан. — К счастью, она отважилась на месть и сбежала сама. В противном случае ее, возможно, уже и не было бы в живых.       В пиршественной зале повисло молчание, но внутри Эммы всё кричало сотней разъяренных воинов. В ней закипала злость, обида и жажда узнать правду. Она знала, что ей не положено решать самой, но не ожидала, что ее, словно последнюю рабыню, заставили сыграть роль в мужском спектакле.       До конца не осознавая последствий своего поступка, Эмма толкнула двери, к которым прижималась, подслушивая разговор брата и Киллиана, и, отчеканивая слова, спросила:       — Что. Делал. Клавд?       На лицах мужчин было написано удивление, растерянность и даже потрясение. Но Эмме было безразлично: сам Юпитер не смог бы сейчас ее остановить. Если и было что-то способное всколыхнуть заснувший норов Эммы, то это желание быть собой, не быть виноватой и знать правду.       — Эмма, я не…       — Не пытайся уйти от ответа, Киллиан.       — Присядь, пожалуйста. И ты тоже, Август, — мягко попросил он и указал на триклиний.       Эмма молча подошла к ложу и резко опустилась на него. Киллиан с хищной грацией обогнул пиршественный стол и занял место хозяина. Август сел напротив.       — Помнишь Акту, Эмма?       Эмма кивнула, но Киллиан покачал головой.       — Нет, ты помнишь ее как мою рабыню, но не то, что она раньше принадлежала Аврелиям.       Эмма молчала и ждала пояснений. Вздохнув, Киллиан отвернулся и, играя перстнем, продолжил:       — Я перекупил ее через еще одну семью, когда пытался узнать о доме Аврелиев. Она охотно болтала о Клавде, Малиане и тебе. В конце концов, я куда более справедливый хозяин, — самодовольно произнес Киллиан. Эмма бросила на него гневный взгляд, и Киллиан тут же посерьёзнел. Август не отводил взгляда от узора на своем ложе, словно предчувствуя, что если взглянет на Эмму или Киллиана, то не сможет вынести обвинений в трусости или безразличии к сестре, что будут отчетливо читаться во взгляде и Эммы, и хозяина дома.       — Думаю, обо мне она вряд ли говорила хвалебно, — мрачно заметила Эмма.       — Тому были причины. Все слуги считали, что ты делила ложе и с Букой, и с Клавдом.       — Что?       Эмма задохнулась от негодования. Да как…? Откуда пошли такие слухи?       — У Аврелиев была традиция: ты, твой бывший муж и свекор собирались в канун календ и ид, чтобы выпить вина и чаю.       — Была. На что ты намекаешь?       — На то, что никто кроме вас троих, никогда не присутствовал при этом ритуале. Слуги и рабы стали шептаться. Аврелии слухов не опровергали.       — Да я бы никогда…       — Знаю, — прервал ее Киллиан. — Дело было в том, что ты пила вместе с ними.       Эмма непонимающе смотрела на Киллиана, затем мимолетно взглянула на брата, на чьем лице отражался ужас, страх, гнев и…боль.       — Они поили тебя настойкой болотной мяты и сильфием.       Эмма прикрыла рукой рот. Наружу рвался крик, и она была готова признать, что это был крик безумия.       — И что? — встрял Август, очевидно не понимающий, что всё это значит.       Внутри Эммы всё оборвалось. Казалось, сама жизнь, не ушедшая из нее на арене, после слов Киллиана, стала вытекать из нее.       — В седьмой год правления Нерона ты впервые понесла ребенка… Но после пары чаепитий…       Эмма помнила тот ужас, когда она была на волоске от смерти, всего-то выпив настойку Клавда. Это было первое свидание со смертью. После этого у нее случалось еще два выкидыша, но ужаса, терзаний и мук было меньше.       — Зачем? — совладав со жгучей болью, грозящей сжечь сердце дотла, и смахнув слезы обиды, спросила Эмма. Она не стала смотреть на Августа. Ей было безразлично, что он скажет и что сделает. Теперь ей было всё равно. Он слишком часто ошибался, из-за чего она теперь была гладиатором, воительницей, разведенной женщиной, неспособной зачать и выносить ребенка.       — Эмма… Я не знаю наверняка…       — Киллиан, ты не можешь рассказать только половину правды.       — Я не знаю, правда ли это. Я помню лишь то, что говорила мне Малиана.       — Говори.       — Оракул предсказал Клавду, что ему уготована смерть от маленького мальчишки, в жилах которого будет течь его кровь.       — Правда? Из-за какого-то предсказания я мучилась все эти годы?       — Не только ты, Эмма. Когда Клавд услышал это предсказание, Бука уже был юношей. Но Малиана еще могла понести ребенка…       — О, Боги! Как всемогущий Юпитер по сей день не пронзил его молнией! — воскликнул Август.       — Замолчи, брат, — зашипела Эмма, — уходи. Август и не пошевелился, и тогда Эмма сорвалась на крик. Да, она вымещала злобу не на том человеке, но и брат заслужил ее гнев:       — Ты последний трус! Я целый год боялась додумать до конца мысль о твоей трусости, брат. Я храбрилась, выставляла жажду мести напоказ. Я защищала честь семьи и с каждым днем частичка Эмилии умирала, а ты… Ты не смог защитить сестру. Ты не смог защитить меня. Я была глупой и юной, не слушала шепот за спиной, верила Аврелиям, но ты… Ты даже не попытался узнать правду. Ты во всем винил меня. Думаешь, мне было легко?       — Эмма, я и подумать не мог, что они так обойдутся с тобой. Когда договаривались о твоем браке, мы думали, что ваш союз будет прекрасным. Ты ведь помнишь, Буку давно…       — Довольно. Не желаю слушать. Просто уйди. Пожалуйста.       — Август… - не то предупреждающе, не то угрожающе промолвил Киллиан       — Прости меня, — поднявшись и поблагодарив хозяина за трапезу, Август пожелал ему благоволения богов и скрылся за дверью.       Эмма прикрыла глаза и откинулась на спинку клинии.       — Тебе обо всём рассказал Виктор? — едва слышно спросила она. Слова давались с трудом - Эмма чувствовала себя развалиной Большого цирка — теперь у нее не было ни семьи, не любви, ни мести, ни вины. Пустота. Ей хотелось забыть всё, что она узнала сегодня. Хотелось, чтобы она умерла там, на отливающей весенней зеленью арене. Так было бы легче.       — Да, — шепотом отозвался Киллиан.       — Передашь ему мою благодарность, — не открывая глаз, попросила Эмма. — И тебе спасибо. Я предпочитаю знать правду, даже если от нее хочется умереть.       — Передам, — хриплый голос Киллиана послышался совсем рядом. Его ладонь накрыла руку Эммы, пустив по телу волну успокаивающего тепла. — Прости. Я не был уверен, что тебе нужно это знать, но… Ты самая сильная женщина из всех, кого мне доводилось знать. Ты оставишь это в прошлом. У тебя есть будущее, даже если теперь кажется, что нет ничего. — Эмма распахнула глаза, и ее взгляд тотчас упал на шрамы Киллиана. Она могла бы поспорить, сказать, что он ничего не знает ни о ее боли, ни о ее будущем. Эмма вздернула подбородок и прямо посмотрела в синие глаза мужчины. Резкие слова застряли в горле, сгорели и осели пеплом на языке, не давая произнести то, что будет ложью: ведь Киллиан понимал ее, но при этом верил в себя, в нее, в будущее, пусть сейчас у них обоих не было ничего, кроме пустоты. Одновременно лишившись мести, сейчас они могли стать спасением друг для друга.        Стоило ли хвататься за этот призрачный шанс?       Дыхание Киллиана пьянило, и Эмма решила, что этой ночью ей позволено - если не жизненно необходимо- забыться с ним. Хмелеть в его объятиях, не думать о прошлом, заполнить им пустоту в душе, и еще раз, как тогда, в купальне, высечь искру надежды на что-то большее, чем месть.       Положив свободную руку на грудь, Эмма чуть приподнялась и поцеловала Киллиана. Она никогда не целовала своего бывшего мужа так — без робости, без сожаления, без покорности. Эмилия, известная жителям Рима, окончательно умерла в этот момент. Но родилась Эмма, узнать которую дано лишь одному человеку.       Впервые мужчина отвечал на ее ласки с таким напором и страстью — принимал ее такой, какой она была - всю без остатка. Сейчас — почти рассыпавшейся в пепел. В канун Квинквартиев — ослепленным местью гладиатором. В годы замужества — несчастной и униженной женщиной. В будущем — такой, какой она захочет стать. Со всеми ее решениями, недостатками, ссадинами, порезами, погрубевшими от меча руками…       Поэтому когда руки Киллиана скользнули под нижнюю тунику, прошлись по животу и накрыли груди, Эмма его не остановила, а стала развязывать узел его пояса, каким был прихвачен синтетис. По ее спине прокатилась дрожь, когда губы Киллиана спустились ниже по шее к ключицам. Киллиан ловко стянул с нее набедренную повязку и спешно разделся сам. Прикосновения его теплых ладоней, вкус вина на кончике языка, бесстыдно исследующего ее рот, ее собственные ощущения от разгоряченной кожи под пальцами сливались в негу и блаженное беспамятство. Они оба укрылись от боли в эйфории плотского влечения и удовольствия.       В тот предрассветный час жар их тел, согрел и сердце Киллиана — он не сказал об этом вслух, но Эмме и не было нужно. Покрытое кровью, потом, ледяной крошкой и золой прошлое осталось похороненным в том времени, когда они не знали близости друг друга.

***

      Июнь девятого года правления Нерона выдался душным. Засуха угрожала уничтожить виноградники и поля, лишив город и империю пропитания. Жрецы неустанно возносили мольбы богам и оставляли жертвоприношения, но тщетно. Природа была неумолима. Ступая по рассохшейся от зноя земле на одном из переулков Эксликна, неподалеку от дома Виктора, Эмма боялась даже вздохнуть. Словно расплавленный воздух способен лишить ее того драгоценного, что зародилось внутри ее. Она сделала еще сто шагов и остановилась. Вытерла пот со лба и оглянулась, не сразу осознав, что стоит напротив дома Августа. Она могла бы сейчас войти и помириться с ним, но та новость, которую ей сообщил Виктор была важнее брата и его уязвленных чувств.       После двух месяцев без регул, Эмма отважилась проверить догадку. И оказалась права. У нее под сердцем - ребенок Киллиана. Эмма улыбнулась этой мысли: у нее, у ланисты гладиаторов, любовницы Киллиана Аспера будет ребенок. Наконец-то боги смилостивились над ними — Минерва, Юнона, Юпитер, Фортуна… Эмма неустанно благодарила их за то, что в марте, в канун Квинвартиев, она оказалась в доме Киллиана. И теперь, в третий день малых квинвартиев, проходивших под аккомпатемент флейт, она была счастлива с ним, а ребенка считала истинным благословением небес. Возможно, когда-нибудь они полюбят друг друга. Пока же им достаточно просто жить, не прикасаясь к едва зарубцевавшемся душевным ранам.       По щекам побежали слезы радости, спустя пару мгновений смешавшиеся со струями долгожданного июньского ливня…