Памятные Квинквартии

      На третье утро после боя с Круэллой Эмма перестала мучить себя вопросом о смысле собственного бытия. Если Боги оставили ее в живых, то так тому и быть. Вовсе не обязательно понимать волю тех, кто вершит судьбы смертных.       Эта потрясающая по своей ясности мысль сменила те мрачные и путаные обрывки размышлений и эмоций, что ранее отказывались покидать голову. Очнувшись после боя, она чувствовала не свободу, а пустоту; не удовлетворение от свершенной мести, а жалость к самой себе с толикой злобы на Венанция. Эмма не ощущала радости победы, того удовлетворения, что ожидала. И она не могла сказать, сколько в этом вины, а сколько сожаления, что поединок был выигран не совсем честно.       Возможно, ее настроение изменил визит Августа. В его позе и речах были видны подлинное облегчение от того безумия, которое устроила сестра. Однако удивило Эмму в поведении брата не это то. Ведь Август не стал требовать незамедлительно перенести ее к себе домой, а это было совершенно ему не свойственно. Но Эмма, несмотря на свое состояние, понимала, что слишком долго была обузой не бывшему супругу, а брату:одержимая местью, она заставляла того переживать не только за жизнь сестры, но и за жизнь своей семьи. Вновь взять заботу о ней на себя Август, наверное, просто не мог. Она назвала бы его слабым, но чувство вины, истерзавшее ее душу, просто не позволило этого сделать.       Возможно, дело было в том, что Виктор – фармакопола, именуемый другом Киллиана, позволил Эмме больше не принимать те жуткие снадобья, которые, предположительно, должны были избавить от головной боли. Обладали ли вонючие жидкости еще какими-либо свойствами, помимо избавления от бессонницы, трудно было сказать, но Эмма не нашла в себе сил поспорить или, по меньшей мере, расспросить о том, посещал ли этот Виктор медицинскую школу – или же только модного брадобрея. Она принимала снадобья и много дремала, пусть и объятия Сомна не даровали забытья.       Теперь, когда Эмма могла мыслить более или менее ясно, ее голову заполонили вопросы. Связан ли Киллиан как-то с ядом на ее мече? Потребовал ли он подобной… услуги у Венанция? Или же ланиста добровольно пошел на такой риск? Ведь Венанций, насколько знала Эмма, был горд и честен. Что могло заставить его поставить свою жизнь под угрозу ради жизни гладиатора?       Ответ долго не желал приходить, сколько бы раз Эмма ни спрашивала себя. Пока не осознала, что деньгами или угрозами на подобный шаг никто не смог бы толкнуть. Значит, ему лишь показали возможность ее, Эммы, легкой победы, и он решился. Соблазнился. Эмме было больно, но это был выбор ланисты. Слабый голосок внутри подсказывал, что чувства Венанция в какой-то момент переросли дружескую симпатию, и мужчина лишь пытался ее защитить. Возможно, когда-нибудь он рассказал бы ей о своих молитвах или своих чувствах. Но этому не суждено случиться.       Чутье вряд ли обманывало относительно Венанция, но поведение Киллиана оставалось для Эммы тайной. Накануне боя она была уверена, что ему безразлично, кто погибнет в схватке между ней и Круэллой. Однако после нескольких дней, проведенных в его доме, она была готова свое мнение изменить. Ей просто не хватало понимания, каковы же мотивы Киллиана? Не он ли убедил Венанция отравить меч?       И с каждым часом в обществе этого человека Эмма всё яснее понимала, что он отчаянно желал сохранить ей жизнь. Возможно, даже больше, чем отомстить за отравленную возлюбленную. Это пугало Эмму.       А еще Киллиан удивлял ее. Он почти не отходил от ее ложа, неотрывно следил за Виктором и слугами, зачастую даже кормил ее протертой кашей. Эта странная забота и непонятный, едва ли не нежный взгляд, в котором не было и следа кровожадности и жестокости, породивших немало сплетен, не давали Эмме покоя.       Медленно приподнявшись, Эмма окинула взглядом залу, в которую через узкие окна струился тусклый свет, и негромко позвала служанку. Хвала Фортуне, ею была не Акта. Шёпотом попросив приготовить ей купальню, Эмма стала дожидаться, чем ответит рабыня, но та лишь покорно кивнула и вышла. Очевидно, Киллиан дал очень четкие указания слугам – теперь Эмму принимали здесь если не как хозяйку, то очень важную гостью. Эмма не была намерена это менять – как знать, сколько продлится благосклонность Киллиана?       Спустив ноги с ложа, на котором она провела несколько мучительных дней, Эмма села. Комната чуть шатнулась. К горлу подступил ком. Эмма сделала несколько глубоких вдохов – это позволило пересилить тошнотворный порыв. Кажется, друг Киллиана всё-таки был не таким уж шарлатаном – не зря он уверял, что ее раны лишь на вид были безобидными.       Стиснув зубы, Эмма всё-таки ухватилась за изголовье ложа и поднялась. Вернувшаяся служанка в мгновение ока подлетела к Эмме и заставила опереться на себя. Рабыня помедлила минуту, словно давая возможность изменить указания касательно купальни, но потом сделала шаг вперед, тем самым вынуждая Эмму последовать своему примеру.       Купальня располагалась в летней части дома Киллиана, но добрались они туда довольно быстро. Кажется, силы и уверенность понемногу возвращались. Последние несколько метров до купальни Эмма даже прошла самостоятельно. Позволив служанкам раздеть себя и расплести сбившуюся косу, она медленно спустилась в воду. Прислонившись к стенке, Эмма втянула аромат благовоний и зажмурилась. Вода была чуть более прохладной, чем ей хотелось, поэтому она распахнула глаза и наклоном головы дала понять служанкам, чтобы те принесли еще несколько кувшинов с горячей водой.       Какое блаженство – наконец отмыть грязь, а вместе с ним – прошлое!       Завершив хлопоты, Лутация – так звали служанку, что помогала ей добраться до купальни – взялась за губку и стала обтирать плечи и руки Эммы. Вторая рабыня бережно распутывала волосы, аккуратно промывая каждую прядь.       Происходящее напомнило Эмме о том недолгом времени, когда ее сестра едва вышла замуж в дом Мариев, а отец только помышлял о ее браке с сыном Аврелия Клавда. Тогда она могла подолгу гостить в доме сестры; их шутками и смехом, эхом разносившимся по многочисленным залам, был наполнен каждый день. Это было счастливое время.       Служанки на миг остановились, а потом движения Лутации стали чуть более резкими и напористыми. Эмма открыла глаза, расставаясь с прекрасными воспоминаниями, и полуобернулась. Ее взгляд тут же уперся в мужскую руку, изрезанную шрамами.       — Я рад, что тебе лучше, Эми… Эмма, — мягко произнес Киллиан, подушечкой пальца ведя по ее шее. Его дыхание обжигало влажную, а потому похолодевшую кожу.       Близость Киллиана и его прикосновения были приятными, и тело Эммы тут же откликнулось: соски набухли, низ живота стянуло желанием, и она непроизвольно ноги свела ноги, стараясь избавиться от нежданных ощущений.       — Благодарю, Киллиан. За всё, — тихо отозвалась Эмма. Ее голос звучал сипло и отрывисто.       — И даже не станешь упрекать в смерти Венанция? — чуть иронично спросил он, однако его тон был притворным. Эмма довольно хорошо разбиралась в людях, и знала, что на самом деле Киллиан очень серьёзен.       Однако Эмма была довольна, что ей даже спрашивать не пришлось: Киллиан не собирался делать тайну из своего поступка.       — Это был его выбор, - спокойно ответила Эмма: признание Киллиана почти не удивило ее, — Он знал, на что идет. Хотя я бы предпочла чистую победу. Чтобы мой меч вспорол брюхо Круэллы. Но готова признать, что в отравленном гладиусе было… определенное изящество.       Киллиан одобрительно усмехнулся.       — Позволишь присоединиться? — вместо ответа полюбопытствовал он.       Пришел черед Эммы улыбаться:       — Это твой дом и твоя купальня. Разве тебе нужно разрешение?       Губка с тихим шлепком опустилась на бортик. Вода чуть колыхнулась, и Киллиан оперся о стенку купели, поперечную той, у которой стояла Эмма.       Эмма не смогла ничего с собой поделать – она пристально смотрела на торс Киллиана, покрытый темными, чуть курчавыми волосами: впервые ей довелось увидеть человека, пренебрежительно относящегося к эталонам красоты. Кажется, эта часть сплетен – о его полном безразличии к мнению публики – была правдой. Однако Эмма не могла сказать, что ей не понравилось увиденное. Напротив, ей захотелось узнать, каково будет ощутить прикосновение завитков к своей обнаженной груди.       Сглотнув, Эмма подняла глаза к потолку. Спустя пару минут, заполненных умиротворяющей тишиной, она вновь посмотрела на Киллиана – на его лице играла понимающая ухмылка, язык облизывал уголок нижней губы. В ушах Эммы зазвенело, тело покрылось мурашками. Отступившая ранее дурнота вновь стала подкатывать к горлу.       Эмма вздрогнула, но дрожь прокатилась лишь по позвоночнику – ниже она ничего не чувствовала. Раньше, чем она успела о чем-то попросить, Киллиан оказался рядом и подхватил ее на руки.       А затем наступила уже знакомая, почти родная, темнота.       Кто-то пощелкал ее по носу — Эмма возмущенно простонала. Чудовищная вонь – видимо, от смешения всех снадобий Виктора, вмиг привела её в чувство и заставила распахнуть глаза. Она лежала на своем ложе, прикрытая несколькими тонкими покрывалами. Ее ноги покоились на коленях Киллиана, а пальцы фармакополы прощупывали пульс у нее на запястье.       Заметив, что она очнулась, мужчина улыбнулся:       — Добро пожаловать, Эмилия. Снова. — Эмма недовольно поморщилась. Ей хотелось оставить в прошлом даже свое имя, но Виктор об этом не знал, увы. Да и сил, чтобы закатить глаза у нее просто не было, поэтому она просто слабо кивнула.       Поднявшись, Виктор, что-то вполголоса сказал Киллиану, тот кивнул.       — Тебя нужно растереть, - хрипло известил Киллиан.       — Если в этом есть надобность…       — Разумеется, есть, клянусь змеей Эскулапия, — резко прервал ее возражение Виктор.       Эмма обреченно вздохнула, однако врачеватель не спешил начинать свои манипуляции.       — Если хочешь, то это может сделать Акта, а не Виктор, — тихо предложил Киллиан.       Эмму это изумило: ведь она и не думала чувствовать неловкость перед врачевателем, но что-то во взгляде Киллиана сказало ей: он не хочет, чтобы Виктор растирал ее.       С другой стороны, Эмма не питала доверия к Акте. Служанка была настроена против нее. Враждебность выражалась в каждом жесте служанки. И пусть Эмма не была беззащитной, ей не хотелось оказаться в руках Акты.       Оставался еще один путь, но предлагать его Эмма сама не желала. Молчание прервал Виктор:       — Друг мой, Киллиан, — отвернувшись от Эммы, начал он. — Ты не раз видел, как я помогал Лиаму. Если прекраснейшая Эмилия не возражает, то я могу доверить растирание тебе. Раз уж она не доверяет Акте. - Эмма благодарно кивнула. Из двух зол принято выбирать меньшее. Сейчас меньшим злом было то, что Виктор во всеуслышание заявил о ее неприязни к Акте.       Эмма вперила взгляд в потолок – по большому счету ей было безразлично, кто продолжит приводить ее в чувство, тем самым она давала понять Киллиану, что прочитала его собственническое желание.       Тишина стала давить, и Эмма перевела взгляд на мужчин, ведущих недоступную ей безмолвную беседу, но раньше, чем она успела обратиться к Виктору, чтобы тот принялся за работу, врачеватель одними губами прошептал «Осторожно», и почтительно попрощавшись, поманил рукой Акту, требуя его проводить.       Спустя миг, они скрылись за дверью.       Киллиан помог Эмме присесть, и пока его руки изучающе водили по спине, понемногу наращивая усилие и темп, он попытался отвлечь Эмму разговором.       — Мы не завершили беседу в купальне.       Эмма фыркнула. Едва ли то, что там происходило, можно назвать беседой. Однако его слова произвели нужное воздействие – мышцы, до этого одеревеневшие, расслабились, по телу разлилось тепло.       — О чем ты хотел поговорить? Если я нежеланный гость в твоем доме, то можешь послать привратника к Августу. Вскоре и духу моего здесь не будет.       — Эмма, — с болью в голосе ответил ей Киллиан. — Неужели я чем-то дал понять, что желаю поскорее избавиться от тебя? Стал бы я приносить тебя сюда вовсе, будь мне безразлична твоя судьба?       — Тогда чего ты хочешь? За гостеприимство я тебя поблагодарила. За то, что ты нашел толкового врачевателя – поблагодарю, когда смогу выйти отсюда без помощи слуг.       - Я…       Эмме совершенно не нравилось, куда идет этот разговор, но менять что-либо было поздно. Все поступки Киллиана говорили, что он желает ее как женщину. И Эмма по большому счету не была против – в конце концов, она была свободна. Еще меньше ее заботило, что скажут горожане, но… Ее отца уже нет в живых, сестры тоже, Август ясно дал понять, что больше не намерен потакать ее образу жизни. Какая жизнь ждет гладиаторшу, с которой натешился патриций?       Эмма боялась даже представить ответ на этот вопрос.       - Я… хочу, чтобы ты заняла место Венанция. Возглавила школу гладиаторов.       - Что? – Эмма не могла поверить услышанному. Тем временем ладони Киллиана переместились на ее ключицы и грудь, но теперь ее это мало будоражило.       - Ты меня слышала. Эта школа формально принадлежит Нерону, но я, как ты заметила, имею определенное влияние на императора в этом вопросе.       - Я…       - Ты можешь подумать. Я не тороплю с ответом.       - Спасибо, но…       - Я не хочу слышать твоих аргументов. Я навел справки. Если ты захочешь, то повиновение рабов и воинов не будет проблемой. Гладиаторы тебя уважают. А то, как о тебе говорил Венанций, сделало тебя едва ли не дочерью Менервы, - усмехнулся Киллиан.       - Я не это хотела сказать.       Киллиан молчал. Растирание он закончил, и Эмма поспешила натянуть на себя покрывало.       - Я слишком многим буду тебе благодарна. Мне это не нравится.       - Мы с тобой разделили месть. Ты мне обязана жизнью в определенном смысле. А я… я обязан жизнью тебе, пусть ты еще этого не понимаешь.       - Я подумаю, - пообещала Эмма.       - Превосходно. Я пришлю к тебе Лутацию. А Акта… я к ней привык, но если какая-то служанка тебе не понравится, то я всегда могу ее продать.       - Лучше дай ей вольную.       Киллиан остановился на выходе. В его глазах, ловивших отблески пламени светильников, читалось удивление. Возможно, он не ожидал такого великодушия от человека, чье сердце было заполнено лишь местью.       - Я подумаю, - повторил он ее ответ и прикрыл за собой дверь.       Через несколько минут, держа в руках тунику, в комнату вошла улыбающаяся Лутация.       В ту ночь Эмма впервые за год засыпала не с мыслью о мести, а с надеждой на будущее.