Пароль "Дальний"

      Ход его мыслей прервал неприятно дребезжащий звук и до тошноты знакомый голос:       — Хей, росуке*!       Ледяной сквозняк донес до него привычный запах постной каши со скудными кусочками сала и тонкими лепешками. Виктор невольно потер ноздри, пытаясь отогнать надоевшее за месяц плена амбрэ. В животе предательски заурчало. Благо нетерпеливый охранник вновь ударил пару раз миской о металлические прутья окна камеры. Никифоров не шелохнулся; лежать на узкой кровати было неудобно, но злить своего надсмотрщика — единственное его развлечение, не считая изучения каменных плит, облицовывавших стены, и попыток выяснить текущую ситуацию с Порт-Артуром. Однако звон металла заставил Виктора поморщиться и повернуть голову в сторону двери. Японец все еще стоял по ту сторону, лицо его выражало легкое раздражение.       — Это ты, Нишигори? — насмешливо улыбнулся Никифоров, вставая.       Поплотнее закутавшись в худое одеяло, он медленно подошел к решетчатому окошку двери и забрал свой скудный ужин. Японец буркнул что-то и вернулся за стол в десятке шагов от камеры.       — А водки к этим помоям разве не полагается? — шутливо спросил русский.       Нишигори обернулся и уставился на него удивленно-отрешенным взглядом. Виктор изобразил, как выпивает стопку, и пояснил:       — Водка!       В эту же секунду на бесстрастном лице японца промелькнуло веселье. С громким смехом он повторил жест Никифорова и замотал головой. Раздосадовано вздохнув, Виктор вернулся на свое место.       Время здесь тянулось совершенно медленно, прерываемое лишь отдаленными резкими голосами и свистом ветра за окном. В этот год июнь выдался пасмурно-дождливым, да и каменные стены бывшего оружейного склада не добавляли тепла. Согрев руки о горячую миску, Виктор принялся за трапезу. С тех пор, как его привезли в Дальний*, где расположилась штаб-квартира японского командования, условия пребывания значительно улучшились: ему выделили отдельную сухую камеру с кроватью и столом, подавали завтрак и ужин, и один из офицеров одолжил Никифорову одеяло, когда тот пожаловался на холод. Офицера звали Кацуки. Два раза в неделю вечером он приходил проведать пленника, правда, почти не говорил с ним, предпочитая выслушивать рапорты Нишигори. Иногда Виктор ловил его пристальный и внимательный взгляд, изучавший его лицо, будто в попытке навсегда запечатлеть в памяти. Это забавляло. Хотя должно было раздражать: Никифоров привык, что высокий рост, статная фигура и мягкие, цвета платины волосы, которые он по молодости отпускал по лопатки, приковывали к нему взоры не только юных меланхоличных барышень и светских дам, но и сослуживцев. Но интерес японца не вызывал ничего, кроме чуть ироничной улыбки. Во многом потому что Кацуки сам возбудил любопытство Виктора.       Кацуки был молод, моложе Виктора на несколько лет, но держался с неизменным достоинством, разве что голос его становился чуть тише, когда он обменивался одной-двумя фразами с пленником. И этот быстрый взгляд медовых раскосых глаз… он гадал, что за ним скрывается? Кацуки приходил всегда в одно и то же время, когда японские солдаты заканчивали ужинать и расходились по своим квартирам. В этот час били в колокол, и Виктор залезал на стол и выглядывал в небольшое окошко, надеясь из разрозненных оброненных слов выудить хоть какие-то новости о положении русской армии. Потом за дверью его камеры начиналась возня, он ставил стол на место, садился на кровать, и через три минуты появлялся японский офицер. Никифоров нервно прислушивался к разговору за дверью, каждый раз со все большим напряжением. Но стоило ему просто словить мимолетный взгляд Кацуки или перекинуться парой фраз, как тревога проходила, уступая место надежде.       Надежде на то, что сегодня офицер сообщит ему хоть что-то о ходе военных действий, или что генерал Фок* наконец решил выкупить его или обменять на пленных японцев… или что завтра его расстреляют. Мучительнее всего Виктор переносил ожидание. Но всякий раз Кацуки ограничивался лишь вопросами его питания и здоровья и неизменно уходил — примерно через десять минут. И он оставался один-на-один со своими мыслями.       Но в сегодняшнюю пятницу Кацуки так и не пришел. Как не появлялся всю неделю. Японский офицер, всегда такой пунктуальный и дисциплинированный, внес дисгармонию в устоявшийся порядок вещей.       Вынужденное бездействие и неизвестность черной, как смола, тоской давили на сердце, заставляя почти весь день лежать на кровати, пока все тело не цепенело. Тогда Никифоров вставал и, словно запертый лев, метался по камере. А перед сном — тревожным и тяжелым — делал очередную засечку над изголовьем. Так теперь прошли несколько дней.       Виктор гадал, что вынудило его исчезнуть: новое задание, обострение обстановки на фронте, может быть, пленник больше не представлял интереса для японского командования? Но тогда бы его попросту казнили или бросили в барак, где томились и умирали другие русские солдаты.

***

      В этот день в порту царило необычайное оживление. По радостным крикам и отчаянным возгласам во время чтения списков* Виктор понял, что состоялся очередной бой. Во всем городке в будто наэлектризованном и напряженном воздухе повис тихий гул. На следующий день прибыли первые повозки с ранеными и погибшими. Оставив солдат на попечение командирских гарнизонов, повозки вновь исчезали за воротами. Потоком они шли в город с обеда до самых сумерек. Никифоров был не в силах оторваться от этого кровавого пира смерти, ощущая, как по спине идет ледяная липкая дрожь. Даже сквозь совсем крохотное окошко он видел, как тяжелы были потери врага. И это были не рядовые солдаты, которых наверняка сбросили и закопали в братских могилах, а офицеры.       Водянисто-красное солнце уже клонилось к горизонту, тянувшемуся за неровной цепью холмов и сопок. Их вершины, пологие и острые, отливали алым в вечернем пожаре. От этого земля, и без того измученная солдатскими сапогами и недавними боями, казалась обагренной кровью. Среди сопок вилась дорога, ведущая в город — широкий тракт, по обеим сторонам которого высились редкие черные телеграфные столбы. По сумеркам массивные скрутки проводов напоминали гигантские неряшливые птичьи гнезда родом из страшных преданий. На подступах к Дальнему виднелись блокпосты и заграждения. Такие же были и сразу на въезде в город, только охраны было побольше, а оружия поменьше. Дальше тянулись узкие витиеватые мощенные улочки, обставленные лачугами и лавками. Бывшая оружейная, а нынче тюрьма, куда поместили Никифорова, стояла чуть в стороне от главной улицы. По счастью, окно его камеры выходило на проспект, откуда была видна центральная площадь. Там расположили штаб вражеского командования, в доме мэра. По проспекту расквартировали солдат — судя по относительной чистоте и частым визитам в штаб — офицеров. И все же раньше, с грустью вспоминал Виктор, улица не казалась такой мрачной — ощетинившейся выкинутым из домов хламом, складами ружей и сорванной символикой бывших хозяев. Впрочем, это зрелище ничем не отличалось от десятков других, что довелось ему видеть во время службы. По другую сторону проспекта, на юго-западе, располагались столовые. Ветер доносил бой колокола, объявлявшего завтрак и ужин. Вскоре возвращались японские офицеры; они мало чем отличались от русских, разве что вели себя менее развязно.       Но сегодня все было иначе. Город уже полностью погрузился в сизые сумерки. Улицы чуть притихли после дневной суеты, но то и дело слышались приглушенные всхлипы, стоны, ругань и резкие окрики. Раненых уже разместили, убитых готовили к похоронам.       Колокол так и не прозвенел, а его ужин — не появился.       Устав наблюдать, Виктор сел на кровать и понуро опустил голову. Кто же победил?..       Внезапно до его слуха донеслись приглушенные голоса — один чуть тише и спокойный, второй громкий и отрывистый. Последнего он узнал: Нишигори, похоже, встречал прибывшего. Виктор безотчетно уставился в пол, снова погрузившись в свои мысли — о состоявшемся бое, о погибших, о причинах отсутствия Кацуки. О том, что, возможно, тот погиб в этом бою, и сейчас его окровавленное тело лежит где-то на земле, окоченевшее и посеревшее, с синими губами и остекленевшим взглядом. Интересно, есть ли у него семья, дети, что будут скорбеть о нем?       Резко громыхнул засов. Нервно сглотнув, Никифоров медленно поднял голову. В дверном окошке виднелось обеспокоенное лицо Нишигори. Железные двери со скрипом открылись, впустив в камеру неприятно тусклый свет лампы.       — Добрый вечер, — услышал он по-английски; это был тот самый спокойный голос, что Виктор не узнал.       Никифоров протер глаза, но статная черная фигура в освещенном проеме все еще казалась незнакомой. В нос ему ударил горячий запах аппетитно прожаренного… мяса?       — Я принес ваш ужин, — продолжил голос. — Простите за опоздание.       Японец чуть поклонился, и что-то в его движении вызвало слабое воспоминание. Двери наконец захлопнулись за посетителем, и они остались одни в помещении.       Видя, что пленник все так же сидит на месте, он сделал шаг к столу и оставил миску с ужином.       — Похоже, вы не узнали меня, — с легким смешком произнес посетитель и вздохнул.       — Кацуки?! — Виктор почувствовал, как на секунду голос его дрогнул от неожиданности и смятения, но быстро взял себя в руки. — Я думал, вы погибли.       — Уже слышали о Вафангоу? — холодно поинтересовался японский офицер; он сделал шаг назад и, опершись о стену, скрестил руки на груди.       — Да. Что именно произошло?       Их взгляды встретились, и, хоть было уже довольно темно, но Никифоров заметил, как сверкнули глаза Кацуки.       — Генерал Оку одержал победу.       Значит, японцы уже на полпути к Порт-Артуру…       — Что-то в вашем тоне нет радости, — кисло заметил Виктор.       На пару секунд повисла тягостная тишина. Он кожей ощущал те напряжение и тоску, что исходили от японца.       — Ваш ужин остывает, — послышалось наконец.       Голос этот казался потусторонним, едва слышным и зовущим.       Никифоров встал с кровати и повернулся к Кацуки, чьи глаза стали такими яркими и блестящими. Удивительно прекрасными.       — Потеряли кого-то близкого*?       Кивок.       — Друга?       Ответа не последовало. Японец словно вжался в холодную стену и застыл. Он не дрожал, но выглядел таким несчастным, что Виктор вдруг ощутил непреодолимое желание подойти и обнять его.       Стоило ему опустить ладони на плечи молодого человека, как Кацуки крупно вздрогнул и поднял на него взгляд. В его темных глазах стояли слезы — столь кристально чистые и бриллиантовые, что он наклонился слегка и аккуратно коснулся кончиком пальца века и стер слезу. Как завороженный Никифоров смотрел в эти увлажненные печалью глаза и не мог оторваться. Пока не почувствовал, как что-то твердое уткнулось ему в живот.       — Что вы делаете?! — судорожно вскрикнул японец, наставив на него пистолет. — Отойдите немедленно! — приказал он уже чуть спокойнее, но от Виктора не ускользнуло, как тот взволнован.       Опустив руки, он сделал два шага назад и с досадой произнес:       — Всего лишь хотел помочь.       — Мне не нужна ваша помощь, — Кацуки отодвинулся от стены и вытянулся в струну, но оружия не убрал. — Не стоит забывать, где вы находитесь и кто я.       — Не трудно и забыть, учитывая, что эта камера некогда служила гауптвахтой, а вы исчезли на неделю.       Японец замолчал, потом убрал оружие и, бросив быстрый взгляд на миску с ужином, круто развернулся и направился к двери.       Это все?! Так быстро опустил руки, сдался? Виктор хотел окликнуть непутевого офицера, но тот уже приказал Нишигори отпирать.       Ушел.       Он сел на кровать и вспомнил о еде. На самом деле есть хотелось очень сильно, но почему-то совсем не было сил и желания подняться и сделать пару шагов до стола. Проклятая война! Уже достала, не успев как следует начаться. Уже воротит от этой смрадной комнатушки, где он сидит без малого полтора месяца. Уже хочется обратно, куда-нибудь в Европу — прочь с Востока, прочь от тинисто-соленого воздуха с моря, прочь от чужих лиц, прочь от этих узких, цвета шоколада глаз.

***

      Сон не шел к нему. В очередной раз перевернувшись с боку на бок, Виктор с тяжелым вздохом сел на кровати. Взгляд его упал на солдатский мундир и шинель, что висели на стене. Он вспомнил, как они достались ему.       Цзиньчжоу был последним значимым укреплением перед Порт-Артуром. В городе располагался русский полк, чуть больше трех тысяч человек. Хорошо вооруженный, он казался неприступным. Руководил обороной генерал-майор Фок, чьей правой рукой он и являлся. Двенадцать часов шел бой, и к вечеру японцам ценой невероятных потерь удалось прорваться. Никифоров распорядился телеграфировать в штаб. Ответ пришел не сразу… Отступали они неравномерно и беспорядочно, штабных не хватало, и приказ ретироваться дошел не до всех. В то время Фок уже покинул поле боя.       Видя, как левый фланг все еще пытается отбивать атаки неприятеля и удержать высоту, Виктор решился. Нестись во весь опор по грязному месиву оказалось не лучшей идеей. Невдалеке громыхнула мина. Он упал, оглушенный и дезориентированный. Его изорванный офицерский мундир испачкался в земле и крови… А противник уже был совсем близко: он слышал топот сапог и крики, чувствовал, как из-за холма вот-вот появится неудержимая волна, что сметет его и затопчет. Из последних сил он пополз в окоп, заваленный трупами. Тошнота подступила к горлу, когда едкий запах паленой кожи, смешанный с вонью, окутал его. Не соображая ничего, Виктор лег на дно и, сорвав непригодный уже мундир, притаился. Вдруг в нескольких шагах от него один из русских, что он принял за убитого, встрепенулся и принялся беспорядочно палить по неприятелю.       — Эй, дурак! Прекрати! Нас же убьют! — Виктор заорал и бросил в него горстью земли, но промахнулся. — Прекрати, сукин сын!       Плюнув, он потянулся к стрелявшему и ухватил его за рукав, однако солдат, смерив его быстрым взглядом и, видимо, не признав в нем офицера, грубо отпихнул в сторону и что-то прокричал. Но Никифоров не услышал; вновь разорвалась мина, а японцы, привлеченные внезапной пальбой, принялись обстреливать ту часть окопа, где оказались они с солдатом. «Блядь!» — невольно вырвалось у Виктора, когда пули просвистели над самой головой. Дрожащей рукой он вынул из кобуры пистолет и навел его на солдата.       — Бросай оружие! Живо!       Но тот не ответил, даже не обернулся.       — Ах, ты сука!       Он выстрелил — у самого лица, чтобы припугнуть. На этот раз парень ошарашенно озирнулся и уставился на лежащего в паре шагов от него Виктора. Ненадолго. Раздался оглушительный звон, их окутало клубами дыма, вокруг полетели щепки и земля — по ним стреляли. Совсем близко послышались крики японских солдат и щелчки оружия. На несколько секунд Никифоров оказался в черном гареве и какофонии орудий и принялся палить наобум. На губах чувствовались скрежет песка и солоноватый привкус крови. Когда облако рассеялось, солдат уже лежал на дне окопа. Он подполз к нему в надежде, что тот еще жив. Бездвижный, с раскрытым ртом и в разорванном пулями мундире. Не жилец… — пронеслось у него в мыслях. Холод пробрал до костей, и, стуча зубами, Виктор снял с трупа мундир и натянул на плечи. В эту же секунду он ощутил удар по голове и потерял сознание.       Георгий Попович. Так звали того парня. Никифоров провел рукой по лбу и сложил уже порядком испачканный и измятый документ, где были записаны имя, дата и место рождения солдата, и опустил его в карман шинели. Он твердо решил отыскать родственников и рассказать им, как и где погиб Георгий. Однако мысль, что причиной его смерти мог быть он сам, не давала покоя. Чтобы отделаться от нее, Виктор принялся вспоминать свой разговор с Кацуки — довольно короткий и бестолковый, но все же давший ему кое-какую информацию о ходе военных действий. Итак, снова поражение и японцы почти у порога Порт-Артура. Сколько еще им понадобится недель, чтобы выкурить остатки русской армии из слабо защищенных позиций на холмах? И прибудет ли на помощь второй флот?

***

      Утром ему принесли завтрак — не обычную надоевшую кашу и сухие лепешки, а что-то новое и весьма вкусное. Сначала мясо, теперь это. Даже Нишигори стал чуть приветливее и обходительнее. Виктор терялся в догадках, что эти перемены могли значить.       Расправившись с завтраком, он хотел было вернуться к своему посту у окна и продолжить наблюдение за тем, что творилось в городе. Однако…       Дверь камеры туго открылась; Нишигори казался очень сосредоточенным и серьезным, показал ему наручники и жестом приказал развернуться спиной к нему. Виктор встал с кровати и повиновался. Дело приняло новый оборот: либо его отпустят, либо… Не то чтобы он не был готов к смерти, нет, за эти полтора месяца не проходило ни дня, чтобы Никифоров не размышлял о своей участи. И все же его статус и положение в обществе давали надежду на хороший исход. (Когда он очнулся после боя в Цзиньчжоу, то обнаружил, что его вместе с остальными русскими просто-напросто повязали и оставили под проливным дождем. На нем был солдатский мундир, так что его приняли за обычное пушечное мясо, никчемное и бесполезное. Когда же стало ясно, что японцы не намерены кормить лишние рты, Виктор понял, что его жизнь висит на волоске. Ему удалось убедить одного из стороживших солдат отвести его к командиру, где он назвал свое имя и сообщил, что является офицером русской армии. Сначала не поверили, но один из пленных солдат подтвердил, что видел Никифорова среди офицерского состава. Вскорости его перевезли в Дальний.)       В городе его разместили отдельно от остальных, но Виктор подозревал, что причиной тому недоверие. Первые несколько дней его допрашивали: имя, звание, как оказался в траншее, что знает о расположении русской армии. Он повторял одно и то же, иногда добавляя незначительные детали для реалистичности легенды. Затем его перевели в нынешнюю камеру и оставили в покое.       Пока не появился японский офицер. Поначалу он думал, что Кацуки было поручено следить за ним, добыть те сведения, что не удалось выведать на допросах. Но эта теория вдребезги разбилась о неизменную осторожность и отстраненность японца: он никогда не спрашивал ничего о нем и старался держаться как можно дальше. Будто испытывал тайное отвращение к Никифорову.       Так или иначе, но Виктор привык к его почти незаметному и вполне мирному присутствию.       Однако все изменилось. Не слишком быстро, но ощутимо странно и нелепо. И вот теперь он идет в сопровождении двух вооруженных до зубов солдат навстречу неизвестности.       На улице накрапывал дождь. Несильно и довольно приятно. Он поднял голову вверх, чтобы редкие капельки стекали по лицу. Давно не было так свежо и легко. Выйдя на проспект, Никифоров почувствовал, как все уставились на него и что-то болтают на своем. Его познания в японском ограничивались лишь парой десятков простеньких фраз, так что разобрать ничего не удалось. За исключением вполне очевидных удивления и восхищения, смешанных с враждебностью.       Когда их маленький отряд пересек широкий проспект, конвоиры остановились у одного из домов слева, которого не было видно из окна камеры. Внешне он ничем особо не выделялся среди других, но как только все трое вошли, Виктор очутился в уютном, окрашенном в теплые тона интерьере — этакий сплав европейского и азиатского. Мебели было немного, вместо некоторых дверей висели тяжелые драпировки бамбукового цвета. Его проводили на второй этаж. Один из солдат остановился у входа в комнату и открыл двери. Второй пихнул его в спину, заставляя войти внутрь.       Кацуки был один. Он стоял у окна — стройный, с расправленными плечами и сильной спиной. В слабом свете чуть-чуть проглядывавшего солнца и в своем облегающем мундире японский офицер завораживал, отметил Никифоров, невольно любуясь осанкой молодого человека.       Конвойный шаркнул сапогами и отрапортовал. Кацуки, обернувшийся на звук, перевел взгляд на пленника.       — Доброе утро, — поприветствовал он Виктора по-английски.       Его голос был таким мягким и успокаивающим, что Виктор невольно забыл поблагодарить за предложение сесть и разместился на стуле напротив письменного стола. Солдат за его спиной отдал честь и стал у самой двери. Наступила тишина. Кацуки вернулся за стол и по-деловому открыл папку и вынул перо. Эта торжественность порядком развеселила Никифорова, и он слегка усмехнулся, дернув скованными за спиной руками. Звук наручников заставил японского офицера оторваться от письменных принадлежностей:       — В чем дело?       — Будь мы при других обстоятельствах, я принял бы вас за финансиста или дипломата, — открыто улыбнулся Виктор.       — Вот как? — бровь японца дернулась, и на секунду Никифорову показалось, что он смутился. — Что ж, это не относится к вашему делу. Меня зовут Кацуки Юри. Назовите свое имя и звание, пожалуйста.       — Я говорил его тысячу раз.       — Это всего лишь формальность. Обычная процедура допроса, — он приосанился в ожидании.       — Думаю, вы держите меня не за тем, чтобы задавать столь бестолковые вопросы. Что вам надо?       Отложив перо, Юри Кацуки откинулся на спинку стула и тихо произнес:       — На данный момент я не уполномочен просить вас о чем-либо, однако должен сообщить, что нам известно, кто вы. Пока русское командование считает вас без вести пропавшим или погибшим. Это значит, что вопрос об обмене вас на пленных японских офицеров сейчас не стоит…       — Вам нужна информация? — с улыбкой перебил Никифоров.       — Пока нет, — мягко ответил Кацуки. — Наоборот, это я хотел бы предложить вам кое-что. — Виктор удивленно вскинул брови. — Если вы дадите мне честное слово и пообещаете не пытаться сбежать, то я могу организовать для вас короткие прогулки. Полагаю, это лучше, чем сидеть дни напролет взаперти.       — В обмен лишь на мое слово?       — Да.       Определенно, от него чего-то добивались. Может быть, хотели переманить на свою сторону. В любом случае, насколько принять это предложение было рискованно, настолько же выгодно.       — Что ж, прежде чем дать вам свое слово, ответьте мне на вопрос: зачем вам это?       — Это приказ командования.       — А улучшение питания тоже приказ командования?       Виктор не поверил своим глазам: на мгновение на лице Кацуки отразилось смятение, а щеки залил легкий румянец. Однако, почувствовав на себе насмешливый взор пленника, попытался взять себя в руки и, отведя взгляд, произнес отрывистое «да».       — Смущаетесь точь-в-точь, как одна весьма привлекательная японка, что я встретил года два назад, когда жил в Англии, — рассмеялся Никифоров.       — Что?! На что вы намекаете? — Кацуки стал совсем пунцовым и отчаянно пытался вернуть самообладание, отодвинувшись от собеседника как можно дальше и стараясь не встречаться с ним глазами.       Виктор пожал плечами:       — Просто вспомнилось.       — Так вы даете мне слово? — резко перевел тему японец, наконец успокоившись после нескольких секунд молчания.