Пароль "Дальний"

      Западные окна его квартиры выходили на небольшую площадку с прилегающим садом. Это был уютный и тихий тупичок. Одной стороной он упирался в фасад соседнего здания, а другой — в центральный проспект. Юри выбрал это место по нескольким причинам: во-первых, идеальное место для наблюдения за русским, во-вторых, его легко охранять — достаточно выставить двух солдат на входе на площадку, в-третьих, от камеры недалеко, так что риск побега значительно снижался.       Кацуки надел очки, открыл папку и, облокотившись о подоконник, принялся в который раз просматривать досье Никифорова. Выпускник Пажеского корпуса*, один из лучших, несколько лет жил заграницей — в Париже, Лондоне, Берлине, предположительно, работал на разведку… Интересно, как он оказался здесь, на Востоке? Такой прекрасный бриллиант стоило бы поберечь. Впрочем, вот свидетельства некого господина, утверждавшего, что в Порт-Артуре Виктор Никифоров руководил тайным проектом по конструированию подводной лодки. Он оторвался от чтения и выглянул в окно: на залитой утренним солнцем площадке пленник пускал «зайчиков» бляхой на ремне. Правда?! Что ж, в таком случае, этот русский и впрямь не так-то прост. Из русских в принципе трудно вытягивать информацию, если они не хотят ее разглашать. Но все же придется найти способ развязать ему язык и установить подлинность донесения и масштаб угрозы.       Пытки и боль никогда не входили в число его сильных сторон, Юри вообще не выносил неоправданное насилие, особенно, когда в его распоряжении были иные методы. Поэтому пока он решил ограничиться лишь усыплением бдительности и, когда пленник расслабится, незаметно разговорить.       Он уже распорядился относиться к Никифорову с почтением и вниманием, подавать ему еду, достойную генерала Оку, и предоставить больше свободы передвижения. Это заслужило ему пару неодобрительных слов от командования и враждебность сослуживцев… хотя, Кацуки не был солдатом в полной мере. Поэтому старался не подавать виду, что оскорбления за спиной его ничуть не ранят. Но было тяжело. Отчаянно неспокойно и тревожно — из-за склок, из-за напряжения, из-за вечно улыбающегося русского, которого будто не волновала дальнейшая судьба. Юри ощущал, как то и дело опускаются руки, когда он идет в штаб докладывать о результатах. И каждый раз его упрекают в бездействии, хотя и норовят постоянно вставить палки в колеса. Несмотря на то, что в свои двадцать три он уже заслужил доверие Тэнно* успехами своих дипломатических миссий в Европе. Лишь последняя — в Англии, два года назад — оказалась провальной, и он был вынужден вернуться на родину ни с чем.       Итак, он спустился вниз, в последний раз поправил мундир и прическу перед зеркалом и открыл дверь.       Никифоров был в саду, разглядывал причудливые цветы, рвал их и плел венок. И казался совершенно счастливым. На звук шагов он поднял голову и, увидев Юри, встал.       — Не знал, что вы носите очки, г-н Кацуки, — заметил он, поприветствовав Юри поклоном.       Только сейчас он осознал, что забыл их снять, и торопливо сложил и спрятал в карман.       — Это для чтения, — пояснил Юри, чувствуя неловкость.       — Итак?       — Итак я хотел спросить, довольны ли вы условиями нашей сделки.       — Вы имеете в виду прогулки раз в день, чудные завтрак и ужин? Да, вполне. И, кстати, благодарю: вы дали мне понять, что чего-то хотите от меня, — лукаво усмехнулся Никифоров и поправил упавшие на лоб волосы. — И это, определенно, не информация военного характера. Иначе бы вы так не тянули.       — Вы очень проницательны, — он почувствовал себя сущим дураком и отвел взгляд от насмешливых лазурно-искристых глаз Виктора. Почему так мучительно трудно смотреть в лицо этому беспечному русскому? — Что-нибудь еще вам нужно? — добавил Юри после паузы.       Тот задумчиво потер чуть заросший подбородок.       — Ну, если не считать жизни и свободы, то, пожалуй, горячей ванны. Устал от этих лоханок с едва теплой водой и бритьем раз в три дня.       Всего-то? Кацуки, напрягшийся было, пока пленник думал, ощутил облегчение и спокойно улыбнулся:       — Я распоряжусь об этом.       Никифоров подмигнул ему и похлопал по плечу.       — Вы — странный и удивительный человек, Кацуки Юри. Но меня преследует мысль, что мы где-то встречались. Просто забыли об этом.       Слова русского и совершенно недозволительная вольность заставили его резко отстраниться. Уши так и запылали огнем, и ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоить дрожь, скользнувшую по телу.       — Это решительно невозможно!       — Почему же? — на лице Виктора, таком светлом и лучезарном, на мгновение промелькнуло любопытство. — Вы больше похожи на европейца — во всем, пожалуй, кроме выражения эмоций. Значит, жили в Европе. Я тоже.       — Если бы я вас встретил, г-н Никифоров, то непременно бы запомнил. У меня очень хорошая память на лица.       Когда он произносил имя пленника, его голос словно стал тише против воли. Глубоко в душе Юри надеялся, что русский, не раз проявлявший невнимательность и забывчивость, не заметит этой ошибки. Надеялся. Хотя взгляд того мгновенно стал холоднее льда и будто пронзал насквозь зашедшееся в лихорадочном ритме сердце. Как непрофессионально!       Лишь спустя пару секунд Кацуки понял, что Виктор смотрит вовсе не на него, а куда-то мимо, чуть выше его головы. Он обернулся и побледнел. Второпях попрощавшись с пленником, Юри немедленно отправился к себе. Там его уже ждали.       Формально он подчинялся не генералу Оку, а исполнял приказ Императора. Однако в условиях военных действий и строжайшей дисциплины в городе, Оку имел полное право требовать от Юри отчета. Особенно, если он касался информации о тайно сконструированной врагом подлодки, способной свернуть на нет все операции по атаке Порт-Артура. Изумило Кацуки другое: Оку находился сейчас не в штабе, а в его кабинете.       — Что же, вы узнали что-нибудь о нашем деле? — спросил генерал, развалившись в кресле и потягивая неприлично дорогой коньяк, оставшийся после отступления русских.       — Сегодня узнаю.       Оку посмотрел прямо на него, и взгляд его, в отличие от расслабленной позы, не предвещал ничего хорошего.       — Вот как? А что вам мешало добыть сведения раньше? — тон вполне ровный, почти снисходительно-ласковый, но от этого Юри выворачивало наизнанку еще сильнее.       — Неподходящие обстоятельства, — коротко и как можно более уверенно ответил он.       — Может быть, вы просто растеряли свой талант после провала в Англии? Да, я навел справки. И должен вам сказать, что у меня такое ощущение, будто я попросту трачу время и ресурсы. Без-ре-зуль-тат-но. Вы понимаете?! Ваши соотечественники гибнут в то время, как вы любезничаете с врагом! Это недопустимо.       Оку не кричал, но так и кипел от сдерживаемых возмущения и гнева. Но если он сейчас признает свое поражение или отступится… вот что недопустимо! Не выполнить свой долг перед Тэнно.       — Я точно знаю, что делаю, генерал. Мои методы одобрены. Так что вам не стоит ставить их под сомнение.       Шок отразился на лице Оку. Очевидно, подобной дерзости он не ожидал, как и не ожидал, что офицер так нагло воспользуется лазейкой.       — Очень надеюсь. Жду вас завтра в штабе. И постарайтесь прийти не с пустыми руками, иначе вам несдобровать.       — Это угроза?       — Это предупреждение. В армии мне нужны те, кто умеет исполнять приказы. А вы вашего все еще не выполнили. Следовательно, я имею полное право не только доложить о вашем бездействии, но и подозревать вас с в сговоре с пленником, которого вы с таким вниманием обхаживаете.       Гневная краска залила лицо Юри. Он сделал шаг в сторону Оку и в совершенно непочтительном тоне, но очень твердо произнес:       — Во-первых, г-н генерал, я прощаю вам это обвинение, хоть оно и абсолютно безосновательное и оскорбительное. Во-вторых, спешу сообщить, что полностью отдаю себе отчет в том, что делаю. Усыпить бдительность и нанести удар внезапно — вот на чем основан мой метод. И он не раз показал свою эффективность.       Оку слегка поостыл и встал из-за стола. Допив свой бокал, он бросил короткий и полный недоверия взгляд на Кацуки.       — Не знаю ничего эффективней грубой силы.       С этими словами он покинул кабинет Юри. Наступила звенящая тишина. Настолько мучительная, что он упал в кресло, в котором только что сидел генерал, и постарался перевести дух. Постепенно усталость отступила, однако на смену ей пришла тревога. Конечно, как можно было не беспокоиться, если успех всей дальнейшей операции держался на сегодняшнем допросе. Первом допросе, что Кацуки проведет с этим Никифоровым.

***

      Разумеется, он устроил все у себя на квартире, для вящей безопасности выставив полагающуюся охрану. Двое солдат — тот, что ежедневно конвоировал пленника на прогулки, и еще один — находились с русским в комнате. Юри сделал вид, что его вызвали в штаб, и предоставил того самому себе на двадцать минут.       Когда он вошел, Никифоров выглядел чистым и отдохнувшим. Порозовевшая от горячей воды молочно-белая кожа, грудь и плечи с красноватыми отметинами от ран, растрепанные и кажущиеся длиннее мокрые волосы, увитое, словно паутинками, бриллиантовыми капельками тело — крепкое и здоровое, несмотря на тяготы плена. Глядя на него, Юри почувствовал, как сердце лихорадочно забилось и по пальцам пробежала теплая покалывающая дрожь. Однако, стараясь не обращать внимания на возникшее ощущение, он произнес:       — Думаю, ванна пошла вам на пользу. Выглядите лучше.       — Вы правы, — улыбаясь, ответил Виктор, отбросив мешавшую взору прядь волос.       Оба замолчали. Кацуки нерешительно потоптался на месте, раздумывая что делать дальше. Похоже, его внезапное появление в ванной нисколько не смутило русского. Он по-прежнему казался расслабленным. Зато Юри испытывал неловкость и уязвимость, будучи столь близко к нему и в такой интимной обстановке, а не наоборот. Трудно было сказать, что пошло не так. Да он и не мог анализировать ситуацию, всецело поглощенный созерцанием Виктора сквозь тончайшую дымку пара.       — Я подожду, пока вы оденетесь, а затем… — наконец выдавил Кацуки.       — Отчего же? Можно допросить и здесь, — с улыбкой перебил его Никифоров. — Да, я догадывался, что вы проявляете любезность отнюдь не из благих намерений, — пояснил пленник; Юри закусил губу и попытался совладать с изумлением, которое так легко считал этот… он не мог подобрать эпитета. — Не нужно быть гением, чтобы понять, чего вы добиваетесь, учитывая охрану повсюду и ваши игры в добрячка.       Кацуки пристально посмотрел на Виктора. Тот, ничуть не смутившись, ответил ему тем же. От этого вызова и собственного негодования Юри занервничал. Вид полуобнаженного, нахально ухмыляющегося русского заставил решиться.       Молниеносным жестом он приказал двум охранникам покинуть комнату. Они остались одни.       — Что ж, если хотите… Мне нужна информация о характере вашей деятельности в Порт-Артуре в период с августа прошлого года по январь.       Лицо Никифорова, все такое же открытое и улыбающееся, на мгновение помрачнело.       — Служил в штабе генерала Фока. Разве это вам не известно?       — Разумеется, известно. А кроме этого? — он не уступит. Ни за что. Кацуки сделал уверенный шаг ближе к пленнику.       Тот задумчиво покачал головой. Ладно. Юри прошелся полукругом по комнате и остановился позади пленника. Никифоров не шелохнулся, не сменил позы — лишь откинул голову на бортик ванны.       — Так значит, вы всего лишь штабной? Не больше? Не командовали войсками, не отдавали приказов, не исполняли никаких тайных миссий? — он говорил медленно и вкрадчиво, попутно расстегивая мундир. Обидно будет намочить его или посадить пару мыльных пятен. Засучив рукава белоснежной рубашки, Кацуки вплотную подошел к русскому.       — Я уже сказал…       — Неправда.       Дальше он действовал стремительно: сдавил плечи пленника и с силой толкнул его под воду. Никифоров попытался ухватиться за бортики, но мокрые ладони соскользнули. Он не сопротивлялся: очевидно впал в шок от неожиданности и быстроты происходящего*. Не отпуская, Юри переместился вбок и навис над водой. Ослабил хватку. Мгновенно сильные руки вцепились в рубашку, забрызгав ее горячими каплями.       — Вы руководили проектом по строительству подлодки. Что это за подлодка? — быстро выпалил он, не давая вынырнувшему русскому опомниться.       — Ч-что?!       Виктор зашелся в тяжелом кашле. Глаза его расширились и сверкали лихорадочным блеском.       — Каковы ее характеристики? Боеспособность? Радиус поражения?       — Не знаю…       В ответ на это Кацуки вновь рванул пленника в воду. Но на этот раз Никифоров был готов и, сомкнув руки на шее противника, потащил его вниз. Борьба продолжалась недолго. Юри сдался первым.       — Подлодка… Отвечай! — допрос еще не закончился, хотя он и отпустил Никифорова.       — Ее конструировал Налетов*! — Виктор отчаянно сжал свое горло, пытаясь перевести дыхание.       — И?       — Я ничего не знаю…       — Если ничего не знаешь, то живым отсюда не уйдешь!       — Я и так отсюда живым не уйду. Особенно, если выдам военную тайну.       — Так значит, что-то знаешь…       Хорошая пощечина отрезвила и не на шутку разозлила русского. В глазах сверкнули молнии, заставив Юри отпрянуть. Что ж, пришло время успокоить этого Никифорова.       — Сядь, — он направил дуло пистолета прямо в лицо Виктору.       Тот замер, оценивая серьезность угрозы. Растрепанный, и взвинченный, и неукротимый, он был так непозволительно и опасно красив, что Кацуки невольно сглотнул и ощутил, как стало невыносимо жарко.       — Вам сохранят жизнь и даже свободу, если вы будете сотрудничать с нами. Даю вам слово, а вы знаете, что я всегда его держу. Кроме того, у вас нет выбора, — он замолчал, раздумывая. — Как и у меня.       Юри взвел курок. На кону — честь и жизнь многих людей. Его честь и жизнь. И даже этого русского. Говори же!       — Хорошо.       Он старался слушать внимательно, хотя Никифоров сыпал лишь общими фразами и не давал никаких пояснений и деталей. Но сосредоточиться все равно было безумно трудно.       — … Да, опробовали в углубленном западном бассейне…       Так вот где находится подлодка! Эти случайно оброненные слова заставили Юри немного дернуться от осознания свалившейся удачи. Сердце ускорило ритм, но он продолжал делать вид, что ничего не произошло. Пока не понял, как странно-пристально его разглядывает пленник. Виктор стоял всего в паре шагов, в одолженном у Кацуки халате, насмешливый и заинтересованный.       — Что вас смутило? — спросил он, легким и четким движением откинув упавшие на лоб пряди и повязав пояс.       — Ничего.       Только сейчас до него дошло, как безбожно он лжет — самому себе, в первую очередь — ибо почему ему хочется отвернуться и не встречаться взором с этим полуодетым и статным мужчиной? Почему стоит Никифорову улыбнуться, как он краснеет, будто девица? Почему так отчаянно необходимо вновь ощутить, как теплые и тяжелые ладони вновь лягут на плечи?       — Право, ничего… — повторил он растерянно.       Но Виктор уже повернулся к нему — застыл с видом, полным любопытства и азарта.       — Так вы гарантируете мне безопасность? — русский подошел вплотную и наклонился, вызывая острое желание зажмуриться или провалиться сквозь пол.       — Конечно.       — А генерал об этом знает?       Обращается к нему будто к ребенку — ласково-снисходительно. Или к девушке. Кацуки закусил губу и на всякий случай опустил ладонь на рукоять пистолета. Только без глупостей.       — Разумеется, — в горле запершило, и Юри слабо закашлялся, надеясь, что Никифоров не сочтет это за признак лжи. Потому что… он и сам не был уверен в своих словах.

***

      Следующие несколько дней прошли словно в тумане, в густой молочно-белой пелене, от которой было тяжело дышать и думать. Не привела его в чувство даже похвала генерала Оку, сказанная с досадой и легким раздражением. Потому что Никифорова — раньше такого далекого, отстраненного и недосягаемого — стало слишком много в его жизни. Его по-прежнему держали в бывшей оружейной, под охраной, по-прежнему, раз в день выводили на прогулку под окнами Юри, по-прежнему, он скупо справлялся о делах пленника. Но… Кацуки с трудом отдавал себе отчет в происходящем; мысли его все чаще и чаще невозвратимо стремились к Виктору. Он чувствовал, догадывался, что за смятение охватывало его. И старался не поддаваться изысканному очарованию Никифорова. Это было неправильно, нелепо, опасно.       Во вторник Оку потребовал больше информации. «Раз вам удалось добыть сведения о местоположении и размерах судна, — строго произнес генерал. — То велика вероятность, что пленник знает еще больше. Он расскажет вам, у вас ведь теперь доверительные отношения.» Поэтому Юри ничего не оставалось, как пригласить русского офицера на ужин.       В непозволительно простецком мундире он казался мрачнее и серьезней. Ему совершенно не шли ни цвет, ни фасон, но все равно Кацуки не мог оторвать от Виктора взгляда, пока тот был поглощен трапезой.       — Вкусно! Что это? — он прервал тишину и выжидательно уставился на Юри.       — Кацудон.       — Кацудон?       — Его готовят из «тонкацу», свиной котлеты, и «домбури», риса с гарниром. Название «кацудон» созвучно со словом «кацу», что означает «победить». Это мое любимое блюдо, хотя ем его не так уж часто, — пояснил он, с удивлением глядя, как сидящий рядом русский вполне уверенно орудует палочками.       В этот момент Никифоров остановился и лукаво подмигнул ему:       — И что за победу мы празднуем?       Этот вопрос — такой невинный и забавный — застал Кацуки врасплох.       — Наше сотрудничество, Виктор? — он чуть не сказал «дружбу», но вряд ли их отношения зашли так далеко. Осмелев после выпитого вина, Юри похлопал его по спине. Так ведь выражают добродушие русские?       Но реакция мужчины заставила его резко отдернуть руку: Никифоров вздрогнул и зашипел.       — В чем дело? — он с виноватым выражением лица невольно пододвинулся ближе.       — Пустяки. Старая рана, — отмахнулся Никифоров, но от него не ускользнуло, как странно тот поморщился от боли.       Дальше ужин пошел гораздо тише. Юри старался не думать о своей оплошности (и в итоге все равно думал, мысленно казня себя за неловкость), а русский активно налегал на свинину и особенно вино, медленно, но верно пьянея и впадая в мрачную задумчивость. Кацуки безумно хотелось знать, что за мысли роились в голове Виктора, что за воспоминания тяготили его. Как никогда прежде отчетливо он осознавал, что желает утешить его или хотя бы понять.       — Могу я помочь?       Неосторожные слова полушепотом сорвались с губ, разрушая грань между реальностью и грезой. Такие простые и такие острые, прожигающие на языке. Никифоров посмотрел на него совершенно тупо и осоловело, будто не расслышал. Юри привстал на коленях и развернул его к себе спиной. Без слов, без пояснений. Аккуратно снял расстегнутый мундир и ослабил воротник рубашки. Виктор не остановил его и не отстранился, лишь бросил короткий взгляд через плечо. Кацуки кивком дал понять, что ему не о чем волноваться. Тепло разгоряченного алкоголем тела сквозь грубую ткань рубашки обожгло, заставив на мгновение отдернуть руки. Но ненадолго. Юри чувствовал непреодолимое желание — необходимость — прикоснуться вновь. Собравшись с духом, он позволил себе провести невесомую линию меж лопаток. Одинокую и ни к чему не обязывающую.       — Еще…       Этот голос — непривычно тихий, глубокий и полный затаенной тоски — взбудоражил; Кацуки с радостью подчинился. Никогда прежде исполнение приказа не было для него столь созвучно с мыслями. Задержав дыхание и прикусив губу, он принялся медленно стягивать рубашку, стараясь не касаться мраморной кожи, словно из страха уничтожить выдуманный образ. Но стоило ему узреть безупречное, будто высеченное из самой крепкой горной породы тело, как тягучая жажда вновь завладела им, и Юри, зачарованный белизной и совершенством линий, опустил влажные от волнения ладони на плечи Виктора, как бы прося разрешения прикоснуться. Провел одной рукою к ложбинке меж ключиц, задевая мягкую тонкую кожу. На шее у Никифорова висела цепочка с крестиком. Кацуки давно заметил его и не только у Виктора — почти все русские носили похожие. Никифоров инстинктивно выгнулся.       — Мне остановиться? — робко спросил Юри, едва узнавая собственный голос.       — Нет, не нужно. Я хочу… Я устал, — вздохнул русский. — Ты поможешь мне?       Кажется, в его тоне сквозит отчаянье?! Кацуки ощущал его во всем: в напряженной позе, в опущенной в бессилии голове, в дрожи, с которой сорвались с губ эти слова. Разве мог он отказать? Пальцы невольно очертили круг на спине Виктора — идеальную фигуру, символ гармонии. Но он не испытывал гармонии в сердце — лишь острый диссонанс, выраженный в постыдной алчности своих мыслей и желаний. Как преодолеть?.. Ладони заскользили вниз, потом вверх, распространяя жар. Вверху, под левой лопаткой, виднелся красноватый полузаживший шрам — порез, скорее всего. Наверное, по этому месту похлопал тогда. Пытаясь загладить вину, Кацуки легонько приласкал кожу вокруг раны. Мало, недостаточно. Поцелуй! Невинный, мимолетный и, тем не менее, такой пылкий. Юри и не заметил, как, увлекшись, припал к спине Виктора, в радостном нетерпении и исступлении вдыхая простой и такой родной запах его кожи. Это был аромат распустившейся сакуры… почти невесомый, едва уловимый, бумажный с толикой горчинки. Или так ему казалось? Ничего не пьянило так сильно, как этот теплый запах жизни, пульсировавшей под кожей, украшенной лишь темными причудливыми пятнышками родинок и отметинами ран.       Неправильно! Со всей серьезностью и отчаянием Кацуки осознавал, что эти черные и властные импульсы в его голове принесут ему горе. Испорченное, жалкое желание, горячее, как мед, но горькое на вкус. Губительно для разума, смертельно для души.       И, тем не менее, он не мог — не смел — совладать с ним и обуздать свои порывы.       Потому что Юри упивался этой властью над Виктором. Над тем, кто ни разу за все эти дни не склонился и не отступил. Кто, кажется, не ведал страха. Подобная сила пугала и влекла, словно неразумного мотылька на ослепительно яркий и смертельный ночник. Необузданная стихия, родившаяся за сотни миль отсюда, в краю, где, по рассказам путешественников и шарлатанов, зимами иссиня-аквамариновые льды сковывают реки и озера, а летом бескрайние поля сияют охристым золотом и теплыми изумрудами.       Дитя холода и снегов куда больше походил на солнечный свет: яркий, жаркий и щедрый.       На мгновение он овладел собой и прислушался к дыханию мужчины в его объятиях, рваному и сбивчивому. Кацуки застыл — как был, припавший к шее Виктора. Только сейчас осознал, что этот удушающий огонь, что накрыл его, передался и Никифорову. Неужели он не против?! Но одной лишь разгоряченной крови, чей пульс он ощущал на губах, было мало. Ему нужно более весомое доказательство своей правоты — что-то невозвратимое и непоправимое.       Нагнувшись ниже, Кацуки заставил Виктора повернуться к нему лицом через плечо. В опущенных, чуть прикрытых глазах плескались нега и тревога. В нерешительности Юри разглядывал его порозовевшие щеки и влажные от сбившегося дыхания губы. Как же хотелось их коснуться! Ощутить горько-сладкий вкус боли, будто от сотни электрических разрядов. Невыносимо…

***

      Ветер доносил с моря крики чаек и плеск уставшей за день волны. Вечерний бриз — пестрое ассорти из шума прибоя и прохладно-соленого воздуха — умиротворял и убаюкивал. Улочки Даляня больше не походили на разворошенные гнезда птиц, но обретали какую-то поистине вселенскую печаль, нарушаемую лишь отрывистыми переговорами патрулей. Комендантский час в эту ночь выдался максимально тихим и пристойным. Но Юри от этого притворного мира в разграбленном и захваченном городе ощущал еще большую тошноту.       Конечно, ее можно было списать на наконец-то нахлынувшую жару, от которой никак не спастись даже под покровом сумерек. Но какой в этом толк? Его не отпускали обрывчатые и хаотичные видения прошлого: мягкие теплые губы, несмело ответившие на поцелуй, короткие и частые вздохи и щекотка волос о висок. Сон, продлившийся так мало и показавшийся вечностью. Юри отстранился первым, вспомнив себя и устыдившись. Виктор, казалось, ничего не понял: замер с опущенной головой, будто парализованный. Он был пьян.       Когда по его приказу пленника увели, Кацуки бессильно повалился на пол, разбитый усталостью, вином и смятением. Опомнился он нескоро; раздался надсадный колокольный звон, возвестивший комендантский час. Нехотя принявшись расстегивать тесную рубашку, Юри в уме перебирал события сегодняшнего вечера и пытался сложить их в логическую цепочку. Но мысли нестройным роем путались в голове — от тех незначительных фактов о подлодке, что удалось вытянуть из пленника, до…       Конечно-конечно, это неправильно — позорно. Но вопреки всем доводам разума он не ощущал никакой вины за произошедшее. Напротив, воображение само подливало масло в огонь, воспроизводя вновь и вновь мимолетный поцелуй, и Юри находил какое-то болезненное наслаждение в этой утонченной пытке. Чувство, наполнившее его, разительно отличалось от всех других, что довелось ему испытать прежде. Медленное и жгучее, оно неотвратимо растворялось в разуме пеплом несбывшихся надежд на раз и навсегда перечеркнутое прошлое. Прошлое, в котором он не только вел разведческую деятельность в Англии, но и пользовался для этого своим сходством с девушкой. Стоило ему надеть элегантное цветастое кимоно, такое приятно тяжелое и мягкое на коже, как движения его становились плавнее, изящнее, голос — мелодичнее, а взгляд сулил всевозможные формы наслаждения. Европейцы обожали Айяме*, боготворили ее изысканную экзотику и восточную утонченность, а Юри получал информацию от высокопоставленных лиц, обольщая их и доводя до исступления неприступностью Ириса. Жизнь в облике женщины давалась ему довольно легко: от природы мягкому Кацуки нравились красивые и романтичные ухаживания мужчин, стремительные победы над ними. Но. Все в одночасье рухнуло и рассыпалось, словно карточный домик, когда он слишком увлекся. Быть может, на мгновение поверил в реальность чувств и искренность клятв и потерял власть над ситуацией. Тогда клиент (он всех их называл «клиентами», как бы напоминая себе, что это лишь работа, долг перед Родиной) совершил самоубийство. Поползли слухи. Тогда Юри впервые ощутил, как зыбкая земная твердь молниеносно ушла из-под ног, как лондонские дома, не так давно восхищавшие его чужой архитектурой, превратились в мрачных великанов, готовых поглотить Кацуки в своем сером камне. Тогда он решил навсегда порвать с прошлым, замкнуть свое сердце на замок, навестить, наконец, семью в Хасэцу. Словом, обрести мир и покой, пускай и лишенный ярких красок сладкой победы.       Решил, два года назад. Потом началась война.       Юри отчетливо помнил, как впервые встретил Виктора — изможденного, грязного, болезненно бледного, как и все остальные пленники. Только другие вызывали своим видом отвращение и жалость, но не Никифоров, нет. Что-то в его непреклонном неистовом взгляде и широкой улыбке привлекло Кацуки, поразило: какая-то острая фаталистичность и первобытное мужество, с которым тот переносил все тяготы. Не без тайного ликования он взялся следить за русским офицером по приказу генерала. О, как же он скучал по этому! Юри и представить не мог. Но сейчас все было иначе: тот, чье сердце никогда не принадлежало ни женщине, ни мужчине, тот, кто никогда не испытывал бескрайнего, как океан жизни, чувства…

Люблю?!

      Мысль эта, словно тараном, пронеслась в голове, разрушая все преграды логики и благоразумия, и Кацуки бессильно опустился на кровать. Холод шуршащих простыней немного привел в чувство, однако открытие, сделанное секунду назад, все еще отдавалось мощным эхом по всему телу, наполняя его благословенными теплыми вибрациями. Юри задыхался, Юри почти плакал. Будто в неверии, приложил ладонь к горячему лбу, но ощущение долгожданного освобождения так и не исчезло.       Он рассмеялся. Как в детстве — искренне, звонко и счастливо.       И эта всеобъемлющая радость на несколько долгих минут перенесла его в мир грез, где Виктор, такой же улыбающийся и нежный, крепко-крепко обнимает его и шепчет что-то на ухо, и от этих тихих слов Юри смеется и плачет еще сильнее и безудержнее.       Как же хотелось прижаться к нему еще хотя бы раз! Взглянуть в эти голубые, как небо и море, глаза и услышать бархатный голос. Больше ничего, ничего пошлого или грубого: ничто не должно оскорбить священности его чувств и чистоты помыслов. Кацуки перевернулся на бок, не в силах совладать с бешено бьющимся сердцем, готовым вот-вот вырваться наружу. Завтра они снова увидятся, а все остальное… какие же это глупости!

***

      Оку вновь был недоволен результатами. Он почти кричал, багровея от гнева и обильно жестикулируя. Но Юри не слушал — не слышал — пребывая в тягучей дымке, словно в душной грозовой ночи. Будто в мыльном пузыре. Это чувство усиливалось еще и бессонницей: до самой зари он не мог сомкнуть глаз и погрузиться в столь необходимый сон.       А утром стоило только горизонту окраситься в бледно-розовые тона, как Кацуки, не в силах более пребывать в покое, выскочил из кровати, наскоро оделся и вышел на улицу. Бесшумно пробрался по безлюдной площади в тупичок и остановился: старый заброшенный садик, где каждый день гулял Виктор, утопал в нежных лучах только что показавшегося над крышами солнца. Легкий ветерок играл головками цветков, и этот тихий шелест напомнил Юри колыбельную, что пела ему в детстве мама. Он вдохнул поглубже свежий запах росы и теплый ветерок, щекотавший лицо. Ему вдруг до ужаса захотелось упасть в мокрую траву и, закрыв глаза, напевать что-нибудь умиротворяющее. На ум пришли стихи из его любимого сборника. Ему всегда нравились эти мелодичные, полные сдержанной чувственности и тоски строки.       Небо постепенно утрачивало фиолетовые оттенки, сменяя их на лазоревые, а приплывшие откуда-то с севера тонкие облака походили на белоснежную глазурь. Зажмурившись, Кацуки невольно представил глаза Виктора — такие же светлые и сияющие, будто вобравшие в себя энергию солнца и небес.       И сейчас, выйдя от генерала, он по-прежнему пребывал в этом умиротворенном мыльном пузыре. Тихом и полном ярчайших красок, радужном, сверкающем и объятым ароматом только-только распустившихся полевых цветов! Он шел по кривым и темным улочкам, где тени серой пеленой падали на окна, проходил пустынные площади со следами недавних погромов и грабежей, останавливался передохнуть у покосившихся домиков в глубине города, не замечая застарелых кроваво-алых брызг и пятен, и тлетворного запаха сточных канав, и мерзких свидетельств убийств, и видневшихся тут и там дощатых коробок-гробов, и еще не сброшенных в ближайший могильник оплесневело-сгнивших трупов с навечно застывшим ужасом в глазницах, не слышал отдельных гулких криков и выстрелов, за которыми следовали стоны и вой, постепенно превращаясь в острую, как бритва, ледяную тишину…       После того, как Далянь оказался в руках японской армии, Оку, желая предотвратить возможные саботажи от местных (тех, кто решился остаться), отдал совершенно определенный приказ: уничтожить всех. Без исключений. Лишь тридцать пять несчастных оставили в живых, чтобы те сгружали трупы на телеги и закапывали их в специально вырытых ямах. На третий день все могильники были забиты доверху, и тела стали попросту жечь. Вонь от паленого человеческого мяса разносилась по всему городу, и теперь японская армия испытывала отчаянный и безудержный кашель и тошноту. А вечером черное гарево от кострищ, словно стая хищных ворон, кружила над Далянем, погружая его в удушающие ночные тиски… С тех пор прошло почти два месяца, но эти раны на изможденном теле города все еще не зажили, будто навеки фотографически отпечатавшись на обшарпанных стенах и выбитых окнах.       Но Юри их не замечал.       Он просто шел мимо, прислушиваясь к неровному ритму сердца и невольно нашептывая звонко-сладкие строки, а на лице его сияла полная блаженства улыбка. Под мундиром, у самого сердца, Кацуки прижимал небольшой томик. Сегодня было особенно трудно расстаться с любимой книгой.       Совершенно не заметив, как свернул на потихоньку оживающий проспект, Юри очутился перед бывшей оружейной — длинным и широким двухэтажным зданием с добротной облицовкой и облегченными железными дверьми. Постояв в раздумьях у входа, он вошел. Мгновенно его окутали приглушенный свет и тяжелый запах пороха и металла, за много лет въевшийся даже в стены. Кацуки не любил этот запах, напоминающий о смерти, но сегодня он почему-то приобрел особенный немного горьковато-терпкий привкус, который показался ему приятным. Легко поднявшись по скрипящим ступеням наверх, Юри застал Нишигори за весьма любопытным занятием: тот спал. Мирно дремал, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Это умилительное зрелище заставило Кацуки чуть слышно хохотнуть.       — Забавно, да? — донесся знакомый бархатный баритон.       Никифоров, видимо расслышавший его шаги, стоял, прислонившись к открытому решетчатому проему в двери камеры, и с неменьшим весельем наблюдал за своим охранником.       — Добрый день, — тихонько поприветствовал его Юри и, вооружившись опрометчиво оставленными на столе ключами, отпер дверь. — Ну как вы… после вчерашнего?       Он глупо хихикнул и, чувствуя, что краснеет, стремительно отвернулся, притворившись заинтересованным отметками на стене. Похоже Виктор считает дни в плену. Надеется сбежать? Это предположение немного отрезвило, и Кацуки, подавив нелепое смущение, повернулся к русскому офицеру. Никифоров что-то вкрадчиво говорил, но он не слушал, завороженно разглядывая его энергичное лицо и следя за плавной, совершенно не свойственной, казалось, мужчинам, жестикуляцией.       — Что это? — вдруг резко ворвалось в сознание. Внимательный и спокойный взгляд ярко-голубых глаз заставил Юри опомниться.       С удивлением он обнаружил, что все еще придерживает рукой спрятанную на груди книгу. Вытащив томик из-под одежды, Кацуки с добродушной усмешкой протянул его Виктору.       — Питер Дуган, «Зеленый запад, огненный восток»? — пролистывая книгу, Никифоров не смог сдержать изумленной улыбки, отчего Юри буквально затрепетал. — Стихи?! — Он бросил полный задорного лукавства взор на него и с легким смехом заметил: — Вот уж не думал встретить здесь нечто подобное! Вы любите стихи?       Юри ощутил, как сердце внезапно ухнуло и провалилось в сторону желудка. Язык категорически отказывался сотрудничать с разумом, так что ему ничего не оставалось, как кивнуть, а затем уставиться в пол. Он слышал мерный шелест переворачиваемых страниц и кожей чувствовал, с каким живым интересом Виктор ловит каждую строку.       — А вам нравятся стихи? — наконец выдавил он, когда неловкая пауза слишком затянулась.       — А? — Никифоров оторвался от чтения и взглянул Кацуки прямо в лицо. — Нет, не очень, — ответил он, подумав. И добавил: — Они всегда нагоняют на меня печаль и меланхолию. Так что в качестве отдыха я предпочитаю бродить по пустынному берегу, слушать шум прибоя и подбирать ракушки. Это умиротворяет.       — Вы коллекционируете ракушки?! — выпалил Юри в изумлении.       — Ну… — протянул Виктор, потупив взор и поправив волосы. — Да. Дурацкое увлечение родом из детства. Так и не смог избавиться, даже повзрослев. Теперь приходится скрывать от сослуживцев. Только никому ни слова, а то меня засмеют! — с очаровательной усмешкой он приложил палец к губам, и Кацуки не сдержал улыбку.       — А мне стихи всегда нравились, даже грустные — особенно грустные.       Повисла тишина. Юри неловко облокотился о холодную стенку и молча наблюдал, как Никифоров аккуратно пролистывает томик в синем переплете с серебристыми прожилками нитей по контуру.       — Готов поспорить, что это ваша любимая книга, — наконец произнес он, все еще бережно держа ее в руках. — Довольно старое издание, но сохранилось превосходно! И некоторые страницы чуть помяты больше остальных: очевидно, к ним обращались чаще.       — Вы очень наблюдательны, — ответил Кацуки, ощутив необычайный прилив сил и, затаив дыхание, оторвавшись от стены.       — Можно взять почитать?       — Конечно.

***

      Море в этот вечер бурлило. Сильный южный ветер гнал с горизонта сизые облака и толстые пенистые бугры, тяжелым настилом падавшие на песчаный берег. Брызги летели Юри на штаны и порой на рубашку, но он не обращал внимания. Влажный предгрозовой воздух был наполнен запахом водорослей, мерным плеском волн и одинокими криками чаек. Ярко-оранжевый диск почти погрузился в воду и словно подсвечивал ее изнутри богатым изумрудно-багряным светом; солнце лениво бросало последний блеск на морскую гладь и пустынный берег, скрываясь за свинцовыми тучами.       Сгущались сумерки, а он все никак не мог насытиться этим невероятным чувством свободы и счастья, переполнявшим его, как реку в сезон дождей. Теплый мелкий песок приятно щекотал ноги, уставшие от сапог. Вдруг что-то больно кольнуло ступню. Кацуки посмотрел вниз и увидел белую, словно слоновая кость, ракушку с тонкими прожилками черных полосок. Таких красивых ему еще не попадалось! Запустив руку в мокрый карман и достав жменю ракушек, он снова оценивающе рассмотрел их всех и, быстро подняв новую, поспешно спрятал ее вместе с остальными обратно. Ветер донес глухой звон колокола, и Юри, в последний раз оглянувшись на стремительно темнеющее море, отправился в город.       Оставалось лишь дождаться завтрашнего дня. Но… Небеса!.. как же это было трудно! Весь вечер перед отходом ко сну он разглядывал свой улов, стараясь понять, какая из ракушек больше понравится Виктору. Кацуки собрал самые разные, но так или иначе последняя вновь и вновь оказывалась у него в руках. С виду простая, даже обычная, с ребристой крышкой, украшенной черным. Однако что-то в ней цепляло: то ли совершенный перламутр раковины, то ли изящные контуры и линии, то ли приятное сочетание цветов. Отложив ее в сторону на прикроватный стол, Юри улегся на постель и мечтательно закрыл глаза в предвкушении.       Он застал Виктора лежащим на кровати и полностью погруженным в чтение. Что-то в его сосредоточенной серьезности восхитило, и Юри не мог решиться прервать его занятие.       — Добрый день, — не отрываясь от книги, наконец начал Никифоров.       — Добрый. Вижу, вам пришлись по вкусу эти стихи, чему я очень рад, — как можно нейтральнее произнес он, застыв у дверей.       Во влажных от волнения руках Кацуки сжимал кулек с ракушками, не зная, как преподнести их. Что, если Виктор не так поймет? Что, если не примет? Что, если ни одна ему совсем не понравится? От этих мыслей Юри ощутил, как горло сжал испуг, и он совсем уже было пал духом и отказался от своей неосторожной затеи. Но в этот момент, когда Кацуки мечтал побыстрее провалиться сквозь землю, Никифоров отложил сборник и с убийственной любезностью обратился к нему:       — С вами плохо? Вы шатаетесь.       — Н-нет, все нормально…       Язык заплетался, и Юри чувствовал, как волнение неизбежной пеленой накрывает его. Безумие.       И в ту секунду, когда он попрощался со своими надеждами, крепкие руки подхватили его под локти, удерживая на ногах. Бережно поддерживая, Виктор подвел Кацуки к кровати и усадил, устроившись рядом.       — Ай! Что это? — он отдернул ладонь, уколовшись.       Немного придя в себя, Юри разжал руку и протянул тому кулек.       — Ого! Вы принесли ракушки, — протянул Никифоров с жадным интересом разглядывая небольшие раковины.       — Вы сказали, что собираете, так что я подумал…       Как же это глупо и какой же ты невыносимый идиот!       Однако Виктор и не думал смеяться над ним — напротив, его лицо просияло, и одна лишь искренняя улыбка вселила в Кацуки, казалось, погибшую надежду.       — Они все такие необычные, но мне особенно нравится…       Конечно, он выбрал ее — матово-белую с черными нитями и изумительной перламутровой раковиной. Все сомнения отступили, и Юри не смог сдержать радостного вздоха. Их взгляды встретились — медовая охра и байкальский лед, и в одно мгновение, неизбежно ускользающее, его сердце пропустило удар… затем еще и еще.       — Ты подаришь ее мне?       Он буквально провалился в гипнотическую ауру Виктора. Безвозвратно. Навеки.       — Она твоя.

Как и мое сердце.

      Юри не сразу понял, отчего так расширились и сверкнули глаза русского. А когда осознал, было поздно. Сжавшись, он ожидал гнева, отвращения, презрения — всего, неумолимо настигающего всякого, кто любит иначе, чем принято. Но ничего из этого не последовало. Ничего, кроме почти невесомого прикосновения теплых рук.       — Ты — самый необыкновенный человек из всех, кого я встречал! — Виктор легонько взял в ладони его лицо и совершенно горько усмехнулся: — У тебя уши так и пылают огнем… — он наклонился еще ниже, касаясь лбом лба Юри, — и я нахожу твое смущение очаровательным.       Юри чувствовал, что задыхается — так близко были эти прекрасные, как утренние небеса, глаза, так волнующ был этот голос без тени грубости или фальши, так замечательно и умиротворяюще было ощущать спокойное тепло его пальцев на коже. Он не смел ни моргнуть, ни отвести взор, ни отстраниться — застыл, будто деревце, навечно обреченное глядеться в ласковые воды лесного озера.       — Не злишься? — спросил Юри, сминая в руках полы мундира.       — У тебя изумительная улыбка, — Виктор разглядывал его, словно впервые увидел. — Когда ты улыбаешься, то весь мир, кажется, оживает и солнце заливает все вокруг бесконечным дождем света.       — Так ты не сердишься?       — На тебя невозможно сердиться, Кацуки Юри.       — Юри. Называй меня просто Юри, — слабо усмехнулся он, чуть расслабившись.       — Хорошо. С тобою все легко и просто, как в детстве. Ну что ж, ты всегда интересовался, доволен ли я пребыванием здесь. Настало и мое время спросить, чего же хочешь ты, — произнес Виктор с очаровательным лукавством и подмигнул ему.       Чего он хочет? Решайся, Юри!       — Могу я поцеловать тебя? — отбросив робость, выпалил он.       Никифоров расплылся в сладчайшей улыбке, будто знал наперед, что попросит Кацуки, будто только этого и ждал. Вместо ответа он приблизился еще больше, так что их прерывистые вздохи слились, обжигая кожу с горячностью южного солнца. Он с любопытством замер, предоставляя Юри проявить инициативу и первым нарушить запрет. Их поцелуй — долгий, изучающий, невыразимо нежный, без тени похоти и алчности; и сердце заходится в страшном стуке, пока в висках отчаянно пульсирует кровь, лишая последних сил на благоразумие.       — По правде сказать, я раскусил тебя с самого начала, — шутливо заметил Виктор, когда они в полной мере насладились этой невинной, но столь драгоценной близостью.       — Да? И что же во мне такого особенного? Не понимаю, Виктор, я ведь совсем обычный в сравнении с тобой.       — Не могу сказать точно, но что-то в твоем взгляде казалось мне таким по-особенному зовущим, что я ни секунды не сомневался в тебе.       Легко улыбнувшись, Юри прижался головой к груди Виктора, желая со всей силы ощутить надежность его объятий. Так спокойно ему не было с юности, когда он все еще жил с семьей у горячих источников в Хасэцу. Наверное, Виктору бы там понравилось.       — Жаль, что эта война…       Тяжелый вздох вырвался совершенно случайно. Однако невыносимая тоска, прозвучавшая в голосе Кацуки, поразила даже его самого. Никифоров поднял его лицо за подбородок и, внимательно взглянув тому в глаза, медленно произнес:       — Не стоит об этом.       — Прости.       Дальше они сидели молча, не решаясь разорвать крепкие объятия, не смея издать ни звука. Им казалось, что любой шорох окажется подобен предательскому кинжалу в спину. И потому их долг перед друг другом — сохранить эти бесценные мгновения, особенно сейчас, когда ненасытная смерть повсюду: рыщет, преследует, отнимает.       Так прошли несколько дней. Виктор и Юри не считали минут, проведенных вместе, ведь время — не на их стороне. Опасаясь раскрыть свой секрет, Кацуки больше не выходил на прогулки с пленником, довольствуясь лишь мимолетными взглядами через окно его квартиры. Никифоров не злился, но чувство вины все равно не отпускало, и почти каждый вечер Юри приходил к нему в камеру. А когда времени совсем не было, тихонько передавал ему записки, если Нишигори как обычно дремал в своем уголке.       И все же, несмотря на риск и неудобства, это были самые счастливые и благословенные часы. Он узнал, что Виктору нравится Юри в очках, что лучше называть его «Витя», что в петербургском поместье Никифоровых всегда светло и растоплен камин, а по вечерам полным-полно гостей и звучит музыка. Он выучил «любовь моя» и «мой драгоценный друг». Познал, как необычайно легко и уютно, когда Витя напевает что-то по-французски и рассказывает о выходках молодого капитана Плисецкого и тетушке Барановской, когда-то давно эмигрировавшей в Париж и вышедшей замуж за некого Фельцмана… А потом они долго прощались, не в силах расстаться даже на ночь, и Юри, придя к себе и раздевшись, засыпал под отдаленный шум прибоя. Будто и не было на этой земле никакой войны.

***

      Неделя подходила к концу, когда Кацуки получил приказ из штаба. Ему полагалось явиться ранним воскресным утром в знакомый тупичок для прогулок пленника. Также в письме упоминались результаты разведработ по поиску подводной лодки. Неужели что-то нашли?! Юри невольно прижал документ к груди, пытаясь унять глухо забившееся сердце: неужели его миссия выполнена, неужели до конца войны совсем чуть-чуть!       Не теряя ни секунды, он слетел по ступенькам вниз и, приосанившись, открыл двери. На пороге его уже ждали. Вид у солдат был хмурый и совершенно сонный. К тому же утренний холодок все еще лежал ледяной росой на траве и паутинках. Зато солнце светило вовсю, слепя глаза и сверкая широкими отблесками в окнах домов. Юри чуть прижмурился и приложил руку козырьком ко лбу.       За углом послышались голоса, тихие, но довольно резкие, и лязг металла. Генерал Оку стоял поодаль и, сложив руки на груди, наблюдал, как солдаты проверяют оружие. Заметив Кацуки, он жестом подозвал его к себе.       — Что происходит? — вырвалось у Юри при взгляде на все эти приготовления.       — Он солгал.       — Кто?       — Русский. В западном бассейне нет подлодки. Нет и никогда не было. Лазутчики все там изучили: ни одного следа, — жестко произнес Оку и после секундного размышления добавил: — Этого и следовало ожидать.       Что это значит?!       — А между тем наши лучшие броненосцы «Ясима», «Хацусэ» и крейсер «Касуга» были потоплены, нарвавшись на минное заграждение в бассейне Порт-Артура! — бросив быстрый взор на офицера, он, едва сдерживая трясущий гнев, пояснил: — Вы понимаете, нет? Если не подорвать эту проклятую подлодку, мы никогда не возьмем крепость! И вы заставите этого гайдзина* назвать точную дислокацию, а иначе он больше не нужен, — последние слова Оку выплюнул с таким ядом, что солдаты вокруг испуганно озирнулись и притихли.       Генерал подал знак, и трое солдат ввели на площадку пленника. Виктор коротко взглянул на Юри, словно спрашивая, что происходит. В его глазах отразились непонимание и испуг, когда он заметил Оку и остальных.       — Узнайте точное место расположения подлодки или покончите с этим, — генерал Оку оценивающе посмотрел на подчиненного, затем резко развернулся и на прощание сказал: — Вы командуете операцией.       Солдаты немедленно построились в ряд и приготовили винтовки.       Немыслимо!       Он с силой сжал кулаки, врезаясь ногтями в мягкую кожу ладоней, но все тщетно, и удушающая тошнота неумолимо подступает к горлу, сдавливая его в безжалостных тисках ужаса. Юри не стонет, не плачет — ни один мускул на лице не выдает липкой тугой пустоты, из-за которой все внутренности выворачивает наизнанку. Он лишь смертельно бледен и молчалив.       — Полковник Никифоров, вы знаете, зачем вы здесь?       Этот голос — его голос! — так безжизнен и глух, что он и сам пугается.       Витя стоит всего в десятке шагов от него. На нем лишь штаны и серая рубашка, и он дрожит — Юри предпочитает думать, что от зябкого сквозняка. Пленник качает головой, буравя его жутким острым взглядом.       — Назовите дислокацию подлодки, иначе…       Он не может этого сказать, не знает, какие нужны слова, чтобы описать черную тоску, раздирающую сердце. Виктор смотрит на него не отрываясь, не моргая, и по его стремительно сереющему лицу Юри понимает, что тот осознал.       — Так каков ваш ответ?       Пути назад нет. И Никифоров вдруг смеется — так звонко и беззаботно, что руки Кацуки начинают трястись и лихорадочный гул, будто колокол, звенит в голове.

Залп.