Пароль "Дальний"

      9 X 1921

Сиам*, Бангкок

      Привет тебе, мой драгоценный друг!       Опять за окном сырость и черные тучи. Вот уже три дня стоит такая погодка, и я почти не сплю, жду, когда пойдет ливень и смоет пыль с дорог и домов. Здесь жарко, жарче даже, чем где-либо, или это меня снедает тоска по тебе?       Что рассказать? Я наконец-то смог уединиться, оторвать себя от постыдной привязанности к алкоголю, удовольствиям и скуке, царящих в доме сеньориты С.К. В одиночестве теперь я нахожу успокоение своим ранам и могу беспрепятственно предаваться мыслям о тебе. Но воспоминаний недостаточно — мне нужно ощущать тепло твоих рук на моих плечах и жаркий шепот коралловых губ, что так жажду вновь поцеловать. О, мой милый, я скучаю! Скучаю безмерно! Когда ты уже придешь?       Уж и позабыл, что такое морозы! В этом городе так желто и людно, а зимой снега на улицах не видать, что я начинаю жалеть, что уехал из России. Тебе бы понравились устланные белой пушистой периной поля и расписанные инеем окна. Но что поделаешь: история не знает сослагательного наклонения, и грохот и рев революции, словно буря, пронеслись по стране. Поэтому вот уже пятый год живу здесь. День за днем поигрываю на гитаре и в карты с еще одним искателем экзотики из Швейцарии. Иногда фортуна улыбается мне. На днях, вот, выиграл новенький граммофон и пару пластинок с вальсами, послушал и расплакался. Никогда особо не любил музыку, но, видимо, на старости лет стал сентиментален. С радостью отправил бы тебе эти пластинки в обмен хоть на пару фраз. Да-да, я все еще помню, что тебе нравятся музыка и стихи, моя невинная лилия*!       Виктор отложил перо в сторону и замер, уставившись на неоконченное письмо. Складно написано, Юри оценит… оценил бы. Откинувшись в жестком плетеном кресле, он прижал руки к груди: там, в самой глубине, где должна обитать душа, снова жгло. Никифоров достал из кармана легких штанов платок в неотстиравшихся красноватых пятнах и приложил ко рту. Снова приступ. Третий за час. С кашлем, головокружением и тошнотой все, казалось, валилось из рук, любое движение причиняло боль, больно было даже дышать. Терпкий, наполненный пылью и влагой воздух Бангкока лишь усиливал страдания. Но лечиться Виктор не хотел.       Свою болезнь он скрывал с тщательностью, с каковой возлюбленные скрывают свидания в полуночный час. Симптомы появились полгода назад, сразу после смерти Пхичита от чахотки. Помнится, Никифоров истратил на его лечение последние сбережения, оставшиеся после революции, приглашал для него лучшего врача в городе — итальянца Криспино, даже упрашивал любовника уехать в более сухой климат по рекомендации доктора. Однако все усилия оказались напрасными: Пхичит таял медленно, но неизменно, оставив ему, как и многие другие, лишь воспоминание о себе да пару фотографий.       Таец мало походил на Юри — всегда веселый и жизнерадостный, даже в самые тяжелые минуты; он не давал Виктору предаваться болезненной меланхолии и приступам язвы, не знал устали ни в радостях, ни в постели, и это заставляло его чувствовать себя моложе и свежее своих сорока четырех. С его кончиной Никифоров будто постарел на тысячу лет. И все же что-то в экзотических чертах Пхичита неуловимо напоминало о Кацуки Юри, какая-то общая азиатская нега и хитрая чертовщинка во взгляде. Не раз он ловил себя на том, что мысленно зовет любовника давно забытым именем, но трудно было внимать укорам совести — Виктор любил наслаждаться ускользающей мечтой о давнишней любви и легко поддавался на любую провокацию сантиментов.       Теперь не нужно было скрывать страстные и нежные письма без адреса, что раньше он писал втайне ото всех. Ему.       Превозмогая слабость, Виктор встал: в тесной квартирке было душно и слишком светло. Он подошел к окну, чтобы задернуть шторы, и взгляд его упал на вазу с гиацинтами*. Цветы почти не пахли и, в сущности, не слишком нравились ему, но с некоторых пор Никифоров почти с маниакальной педантичностью расставлял фиолетово-сиреневые букеты в доме. Желая хоть как-то развеять скуку, он уселся на старенький диванчик и взял в руки гитару. Память подсказала давно забытый провинциальный романс, услышанный им пару лет назад от одного парижского иммигранта.

Когда-нибудь, когда случится снегопад, Ветла и клен запляшут на снегу. И спросит сын меня: «Неужто дом тебе не свят?» А я ему ответить не смогу. Но сына нет… и нет ни клена, ни ветлы. А лишь жара, да скука через край, И желтый воздух жгуч, и злобный свет настырней мглы — Бездарный юг, проклятый желтый рай! Когда-нибудь, когда метель стучит в стекло И на зубах мороз хрустит, как груздь, Я выйду ночью в степь, а в той степи белым-бело; Я выйду в степь и вьюгой захлебнусь.*

      Он нервно закашлялся и выпустил инструмент из рук. Надо пройтись.       Вечерело, и воздух постепенно остывал, давая вздохнуть свободнее. Тучи сменились теплым солнцем, что уже почти закатилось за горизонт. Последние лучи слепили глаза, отражаясь в редких витринах и окнах домов. Виктор шел наугад, лишь бы подальше от затхлой квартирки. Впереди показался уютный скверик, за которым начинался деловой квартал с кафе и лавками. Он с облегчением выдохнул: в толпе было уютнее и не так катастрофически тихо. Шум ярких и узких азиатских улочек с пряным от специй воздухом и гамом тысяч голосов успокаивал. Никифоров замедлил шаг, желая отдаться чувству защищенности полнее, со всей силой своей истосковавшейся по простым радостям души. Такие встряски необходимы, чтобы окончательно не зачахнуть в чужом городе.       Вдруг кто-то мягко схватил его за локоть.       — Виктор!       Он обернулся на знакомый звонкий голос и нехотя улыбнулся.       — Кристофф?       — Что ты здесь делаешь, mon cher ami*? Тебе стало лучше? Я очень рад! — молодцеватый ухоженный блондин добродушно похлопал его по плечу и подмигнул.       На самом деле приступы кровавого кашля стали чаще, но Никифоров утвердительно закивал, надеясь избежать расспросов. Но Джакометти не собирался отпускать его так скоро и потащил внутрь кафе.       — Я тебе уже говорил об этом месте? Ресторанчик в европейском стиле, по-видимому, единственное приличное кафе с таким изысканным кофе в этой проклятой дыре! Ну, идем же! Всего на одну чашечку, я плачу.       И он увлек слабо сопротивлявшегося Виктора в открытые двери. Что ж, одна чашка кофе — что она может изменить?       Играла «Оригинал Диксиленд Джаз Бэнда», под задорный ритм которой Джакометти умудрялся тихонько притопывать, оглядывая зал в поисках свободных мест. Наконец они уселись у витрины, и Кристофф заказал по чашке Блэк Айвори*. За кофе обычная светская беседа приняла необычный оборот, и речь пошла о войне. В этот вечер швейцарец оказался не только чертовски разговорчив, поведав с новыми подробностями свои приключения в качестве добровольца от Соединенных Штатов в Кампании 1917, но и настойчив, и Виктору пришлось пуститься в пересказ конфликта с Японией.       — Да-а-а, я здорово удивился, когда прочел в утренних газетах о капитуляции Порт-Артура, а потом и о поражении России. Как это вообще могло произойти, если у вас вооружение было гораздо лучше и солдаты обучены?!       — Ошибки командования, — равнодушно ответил Виктор, с наслаждением отпивая горячий ароматный напиток. — Кроме того, разве тебе не известно, что у японцев было больше людей? Они взяли крепость измором. Говорят, в манчьчжурских сражениях полегло около пятидесяти тысяч.       — Почему говорят? — удивился Кристофф. — Разве ты там не был?       — Нет, после плена меня комиссовали в тыл, а потом и в Петербург. В рапорте написали «по состоянию здоровья», но, в сущности, опасались, что я имею связи с врагом. Ну и пусть! — он чертыхнулся и кашлянул, пролив немного кофе.       — Что такое?       — Ничего. Пустяки, пройдет.       Уже стемнело, когда Виктор собрался уходить. Кристофф скучающе потрогал на руке дорогие часы и попросил счет, намереваясь проводить друга до дома.       — Что-то ты бледнее обычного? — заметил он, поднимаясь из-за столика. — Может, выйди подыши свежим воздухом, а я сейчас подойду.       Никифоров не заставил себя уговаривать. Сердце бешено колотилось, и липкая дрожь пробежала по спине. Подойдя к двери, которую с наступление сумерек закрыли, чтобы не налетала мошкара, он заметил, что кто-то входит. Трое элегантно и по-европейски одетых мужчин. Желая как можно быстрее оказаться на улице из-за подступивших тошноты и кашля, Виктор рванул вперед, надеясь разминуться. И, как назло, столкнулся с одним из них.       — Простите… — отрывисто буркнул Никифоров и по инерции взглянул тому в лицо.       И замер. О, если бы он верил в призраков, то решил бы, что перед ним именно призрак. Черты лица, медовые раскосые глаза и легкий аромат цветов с горечью — все ему казалось знакомым и таким любимым!       — Ничего, простите, — мягко ответил японец, и в неярком свете ламп сверкнули очки, скрывая тонкие морщинки вокруг глаз. На мгновение Виктору почудилось, что в этих глазах мелькнул шок.       Не может быть! Просто не может быть! хотел он вскрикнуть, но призрак уже прошел в зал. Головокружение стало еще невыносимее, и налившиеся свинцом ноги буквально вытолкнули его наружу. Чувствуя, что вот-вот упадет, Никифоров прислонился к дверному косяку, судорожно сунув руку в карман в поисках платка. Когда он отнял окровавленный платок от губ, в голове немного прояснилось. Стоял дивный теплый вечер и невыносимо хотелось бежать куда глаза глядят. Натужно звякнул дверной колокольчик, и, не дожидаясь последствий, Виктор бросился вниз по улице.       Он не помнил, как оказался у себя дома. Запыхавшийся, валящийся с ног, разбитый болезнью и усталостью. Словно поцелуй скорой смерти, на губах запеклась кровь. Виктор безжалостно прикусил губу, пытаясь прогнать хаотичные мысли, причинявшие боль. Невозможность произошедшего казалась делом решенным, а если и случалось в этой вселенной, что мертвецы восставали из могил, то лишь для того, чтобы мстить — он знал это и боялся. Быть может, впервые в жизни ему не удалось заглушить голос совести, неустанно нашептывавшей все эти годы ему одно: «Ты убил его! Ты убил…» Прежде он еще мог отмахнуться от безмолвного гласа, но не сейчас, не сегодня!       Отдышавшись, Никифоров бросился к бару и извлек последнюю бутылку с паршивым виски. Как раз хватит, чтобы напиться до беспамятства. Сделав первый глоток, он решил порассуждать трезво. Что мог бы ты, Витя, предложить ему теперь? Изможденное болезнью тело, лишившееся красок лицо в морщинах, свое упрямое себялюбивое сердце? Любовь? Ничто в нем больше не имеет товарного вида и, как следствие, цены.       С внезапным необъятным счастьем он ощутил мокрые дорожки слез на щеках, отдавшихся горечью на губах…       Допив виски, он завел граммофон. Заиграл «На сопках Маньчжурии»*; с какой-то радостной фаталистичностью Виктор улыбнулся и сел за не оконченное днем письмо.       Вот мы и встретились, любовь моя. Не знаю, гость ли это из потустороннего мира, незнакомец ли, которого по ошибке принял за тебя… неважно, я понял твой знак.       Пришло время для покаяния, и хотя минула уж будто сотня лет, память моя все так же тверда, как и в ту злополучную ночь. Итак, я выстрелил. Ранил, убил? Единственно, о чем сожалею, что не умер рядом с тобою. По крайней мере, теперь понимаю: так было бы лучше для нас обоих. Все эти годы я жил с осознанием своей вины, которую, однако, отчаянно пытался отвергнуть. Но сейчас принимаю ее. Подобно мексиканцам, я полюбил смерть*. Полюбил то, чего так яростно и ловко избегал всю жизнь. И все же… будущее пугает меня, заставляет думать: я не достоин тебя. Быть может, и так, но все равно чувства мои с каждым прожитым годом крепнут. Ты — тяжкое бремя, однако я слишком стар, а, может, эгоистичен, чтобы нести его одному. Но все равно молю:

Отпусти!

      Верно, ты пророчил в ту беззвездную ночь, когда сказал, что останешься моей единственной любовью. Так и случилось — до чего же ты жесток, злой Эрос! Мой недосягаемый нежный божок, требующий вечного поклонения и кровавых жертв! Что ж, я признаюсь: ты победил. Ничто не в силах заставить меня позабыть тебя, ни расстояние, ни время, и я навеки пленник твоей любви, а заветный пароль к ней — город Дальний!       Выронив перо из рук, он зашелся в бесконечном кашле, от которого затряслось все тело и потемнело вокруг. С лихорадочным блеском в впалых глазах вскрикнул и, откинувшись на спинку кресла, затих. Лишь ярко-красные капли крови окрасили последние строки письма:

Проклинаю тебя, Кацуки Юри… и люблю.

Виктор