Пароль "Дальний"

      Тошнота уже отступила, но Юри, все еще бессильно пошатываясь, ухватился за край стола, зажав рот ладонью. В кабинете было невыносимо ярко и жарко из-за открытого настежь окна. На улице слышались голоса и чеканные шаги солдат; раньше они не давали сойти с ума от одиночества и осознания близости смерти, сейчас — любой звук жизни, словно нож, грубо врезался в сердце. Звон стрельбища в ушах постепенно стихал, и Кацуки медленно поднял голову: в зеркале, что стояло на столе рядом с тазом с водой, отразилось его матово-бледное лицо. Совершенно неузнаваемое лицо — резко заострившиеся черты, потухший взгляд и совершенно рассеянное выражение. Бледное подобие Кацуки Юри.       Чтобы хоть как-то разогнать вязкую тоску, он принялся умываться. Холодная вода немного освежила и привела в чувство. Юри снова взглянул на себя в зеркало, однако мало что изменилось. Не желая видеть больше этого, японец закрыл глаза, но вместо облегчения ему представилась картина распростертого на земле Вити, безжизненного и в луже ярко-алой крови. Прямо посреди смятой молодой травы и сломанных желто-розовых цветов ослинника* и эрики*. Кацуки вздрогнул и зажмурился, пытаясь прогнать страшное видение.       Неужто то был не сон?! Юри страдальчески провел ладонью по лбу, надеясь проснуться: ничего. Все тот же залитый солнцем и воздухом кабинет, в котором почему-то было невыносимо душно — до мерзости, все те же стол и два стула, один для него, а на другом когда-то сидел Никифоров во время первого допроса. Кацуки невольно вспомнил его широкую улыбку и хитринку во взгляде — то, что так очаровывало в Викторе. И все это оказалось ложью, игрой. Никогда еще Юри не чувствовал себя настолько обманутым, словно жалкий раздавленный безжалостным сапогом червяк.       Он солгал…       Эти слова каленым железом въелись в память, и он не мог справиться со страшным подозрением, будто пулей пробившим сердце. Он солгал. В чем еще он солгал? Все эти слова и клятвы — лишь способ одурачить японское командование, и в провале операции виноват он, Юри, потому что так глупо было поверить в истинность чувств русского. Глупо и легко. Только сейчас Кацуки начал лихорадочно вспоминать беседы с ним, обрывки фраз, тайные взгляды и понял: Никифоров изучал его, наблюдал сквозь небольшое решетчатое окошко, бросал заинтересованные взоры и ждал, когда рыбка попадется в сети. Как он там говорил? «Я раскусил тебя с самого начала»? Пленник всего лишь нашел его слабость и принялся выжидать благоприятного момента. С силой сжав кулаки, Юри гневно ударил по столу, так что таз с водой неприятно задребезжал об отполированную деревянную поверхность. Руки пронзила боль, но он не обратил внимания, даже наслаждался этим ощущением: физическая боль — ничто в сравнении с тем, что сейчас творилось у него внутри. Кацуки не знал, что мучило его сильнее: растоптанные и попранные предательством ростки привязанности или безграничные слепота и глупость. Или, может, неистребимое чувство вины за провал дела, который будет стоить жизни тысячам солдат.       Горько усмехнувшись, он подошел к столу и сел на стул Виктора. Он хотел знать, каково это — врать в лицо тому, кто одинок и не понят, и потому отчаянно нуждается в любом проявлении любви. Он дал ему надежду — ускользающую и шаткую — но все же столь желанную, что Юри и не заметил, как потерял голову. А когда реальность заставила опомниться… оказалось, уже поздно. Интересно, колебался ли Никифоров, признаваясь ему в дружбе и нежных чувствах? Что ощущал, касаясь жаркими губами его губ?       Оцепенев от размышлений, он замер на стуле, бессмысленно глядя куда-то в пустоту. Больше не испытывая потребности куда-то идти, с кем-то говорить и улыбаться. Особенно не хотелось отправляться в Сектор «Е», где располагались бараки военнопленных. Бараков было всего два — длинные, сто шестьдесят футов, и очень узкие. Когда-то в них располагалась каптерка, теперь — пленники из числа тех, кто мог быть полезен. Именно там предстояло ему завершить свою миссию.       Он шел быстро, склонив голову вниз и не глядя по сторонам. Мутно-красное горячее солнце уже почти скрылось за крышами домов, и Далянь погружался в вечернюю тишину. Спешно пересекая улицы, Юри довольно скоро достиг окраин и спустился к баракам, черневшим на фоне спокойной синевы моря. Охрана без проволочек пропустила его внутрь ближайшего из них; преодолев узкий коридор с рядами дверей по обеим сторонам, Кацуки остановился у номера пять, отодвинул засов и решительно толкнул дверь. Та с надсадным скрипом отворилась, и Юри очутился в черно-сером сыром каменном мешке с узкой амбразурой, через которую проникал тускнеющий вечерний свет. В этой непривычной темноте сквозь металлический лязг раздался шорох.       Солнце клонилось к закату: так можно было предположить по постепенно бледнеющему клочку неба в решетчатой дырке на потолке. Стены здесь были скользкими от влаги и плесневелыми, а стоявшая жара превращала небольшое каменное помещение в душную вонючую нору. Хотелось поскорее… сдохнуть, что ли? Без еды и воды с самого утра, без возможности пошевелиться и справить нужду. Однако вовсе не это угнетало больше всего, нет. Он обессилено опустил голову на грудь и попытался дернуться, вырваться, но крепкие цепи, прикованные к стенке, не давали свободы. Хотя, в сущности, Виктор уже и не знал, чего хочет. Все потеряло любой смысл, когда пули просвистели у самой головы. Помнится, в последний миг перед выстрелом он не жалел ни о чем, кроме раскосых медовых глаз, что так очарованно смотрели на него все последние дни. Никифоров даже смирился с неизбежной смертью, внешне, по крайней мере.       Но пули лишь просвистели, будто полоснули резким звоном прямо по сердцу, будто иголками врезались в кожу. Он мгновенно упал, не устояв на трясущихся ногах. Все тело налилось раскаленным наэлектризованным свинцом, от которого рвало мышцы и переворачивало внутренности. Травяной аромат земли — лишь это он чувствовал; свежий сырой запах единственно свидетельствовал, что Виктор все еще жив.       Почему?!       Не зная ответа, Никифоров бездвижно лежал в обрамлении душистых цветов и плакал.       Витя редко плакал, в последний раз, наверное, в юности. Однако сейчас ему двадцать семь, и он не в силах сдержать слез: потому что безумно страшно, когда смерть, улыбаясь жутким оскалом винтовок, смотрит тебе прямо в лицо, и когда ты уже прощаешься с жизнью, она передумывает, словно потаскушка, и пролетает мимо всего в паре сантиметров, безжалостно оставляя тебя гнить на сырой земле. Вопреки своему прагматическому разуму, Никифоров не может понять, почему он так разочарован.       Он дрожал. Не от холода каменных стен. С мучительной ясностью приходило осознание произошедшего: дула винтовок и непроницаемое и бледное лицо Кацуки, навечно отпечатавшее в памяти. Когда их взоры в последний раз пересеклись, Виктор понял: он боится, что больше не будет «завтра»; боится этих нелепых поз, в которых замерли солдаты, боится своих натянутых, словно струны, нервов и катастрофически спокойного стука в груди. Тогда он почему-то рассмеялся — сейчас же его пробирала нескончаемая дрожь, и тело парализовал ужас.       А Юри… Кто он? Виктор не знал, но ярость все сильнее закипала внутри, смешиваясь с черной тоской, от которой невыносимо хотелось выть во всю глотку. И уже неважно, что в этой темной яме не хватает места просто, чтобы вытянуть ноги, одежда вся в грязи, а во рту — застарелый запах утренней блевотины, в луже которой он приходил в себя после «казни». Неважно и то, что, возможно, именно здесь его и оставят умирать — забудут или запытают. Из последних сил он горько улыбается и сплевывает мерзкую слюну прямо в крысу, что пришла поглумиться над ним. Хороший конец, Никифоров! Браво!       И все же ему почему-то не хочется делить последнее пристанище с серой тварью, тем более, что последняя по крайней мере свободна. Даже после полного и беспрецедентного краха всех надежд — на побег и на любовь. Единственное, что все еще не дает сойти с ума от безысходности, — осознание, что честь свою он не потерял. Хотя… Виктор поднимает голову к потолку — небо постепенно сереет, беззвездное и пустое — и тяжело вздыхает… эта жертва совсем не греет душу.       Звонко пели цикады*, чуть прерывисто, временами замолкая до полной тишины, в которой слышно было жужжание мух, попрятавшихся в трещинах. Никифоров кое-как улегся на сырой пол, но заснуть все равно не удавалось. Если напрячь слух, то можно было уловить крысиные шорохи и близкий плеск прибоя — неспокойного и бурного. Видимую тишину разрезал скрежет двери, и черный силуэт скользнул в камеру.       — Это ведь ты…       Тихий, но предельно твердый голос сорвался на нервный смешок, Юри поежился и на пару секунд застыл на месте.       — Да, я… — он сглотнул, подбирая подходящие слова. — Я пришел… эм… Это последнее предложение, полковник: назовите базу подлодки.       Последнее? Ну конечно. Иначе и быть не может: я бесполезен, а от бесполезного мусора избавляются. Думай, Витя, думай! Последнее… Что же делать? На мгновение Виктор вспомнил сверкающие смертельно-стальным блеском дула «Арисаки»* и ощутил, как противно и ноюще засосало под ложечкой, внутренности будто бы сплющило и в горле пересохло. Нет, его время еще не пришло! Не здесь, в этой затхлой конуре в окружении врагов. Не сейчас, когда ему нет и тридцати и кажется, что вся жизнь впереди. Надо придумать, как освободиться, найти выход.       — Виктор?!       Наконец поток его мыслей прервал взволнованный голос Кацуки. Так и не получив ответа, Юри решил, что либо Никифоров не желает с ним говорить, либо… хотя по его фразе, брошенной вначале и не скажешь, но сумасшествие имеет много лиц, а после произошедшего трудно не сойти с ума.       — Виктор, ты понимаешь, что умрешь, если не скажешь?       Он сделал пару шагов навстречу ему в душной темноте. Вопреки решению сохранять хладнокровие, Кацуки не мог преодолеть внезапно охватившее чувство тревоги.       — Понимаю ли я? — прервал молчание Виктор, инстинктивно потирая саднящие от цепей запястья.       В голосе Кацуки сквозит обида, смешанная с горечью и гневом, Витя почти кожей ощущает это и, не сдержавшись, бросает молниеносный взгляд на него. Казалось, вот-вот оборвется последняя ниточка в душе, что связывает их.       — Что бы я ни сделал, мне конец. Мне конец, если солгу, скажу правду или промолчу. Три экспозиции и один финал. Не пойдет.       — Чего ты хочешь, гарантий?       — Сделку: моя жизнь против твоей, шансы пятьдесят на пятьдесят.       Юри задумался, прикидывая вероятность очередной уловки. Под страхом смерти или сдаешься, или рискуешь.       — И в чем же суть…       Он не договорил; Виктор, откинувшись к стенке, сухо рассмеялся:       — Нет-нет-нет, я буду говорить только с генералом.

***

      Оку задумчиво вглядывался в серое предгрозовое небо, за которым виднелась панорама Даляня. Город лишь внешне казался мирным и спокойным: то тут, то там сновали патрули, виднелись блокпосты и где-то слышалась глухая пальба. Война затянулась. Лето в самом разгаре, подступы к Порт-Артуру под контролем японской армии, но проклятая крепость все еще не желает капитулировать, несмотря на многонедельную осаду блокируя вход в бухту остатками флота, редкими вылазками и минометными атаками, не давая подойти к городу на расстояние выстрела. А, между тем, это должна была быть быстрая война, основанная на внезапности. А значит, он не выполнил своего обещания Тэнно, опозорился, и все, что ему остается, — вырвать победу у врага или погибнуть. Как быть? Принять предложение этого Никифорова?       Поджав губы, Оку сложил руки за спиной и принялся расхаживать по кабинету. Виктор, стоявший в нескольких шагах от генеральского стола в наручниках и под охраной, молча наблюдал за ним. Раздумывает, зараза, но, слава богу, выбор у него невелик. Украдкой он бросил короткий взгляд на Кацуки, с жадным вниманием следившим за выражением лица начальника. На протяжении всего разговора Юри ни разу не посмотрел в его сторону, лишь переводил. Кацуки Юри отчаянно хотел казаться равнодушным и бесстрастным, но демонстративной сосредоточенности слишком мало, чтобы скрыть, как подергивались уголки губ каждый раз, когда он обращался к Никифорову. Витя, напротив, вновь принял свой привычный беззаботный вид, заметно странно сочетавшийся со смертельной бледностью и дерганностью движений.       Когда через несколько бесконечно долгих минут Оку приказал всем покинуть кабинет, Юри остался. Недвижно стоял, наблюдая, как этот могущественный и ни перед чем не отступающий человек погрузился в тягостные раздумья. Кацуки понимал его сомнения, они беспокоили и его. Но что-то все равно заставило его решиться.       — Г-н генерал? — он тихо кашлянул и сделал один короткий шаг навстречу Оку.       — Все еще здесь, г-н офицер? — тот немедленно обернулся и вперился в подчиненного оценивающим взором.       — Я понимаю, что это предприятие крайне рискованное. Но… позвольте мне довести дело до конца!       — Вы уже достаточно сделали, г-н Кацуки, — холодно, с едва уловимой едкой иронией ответил генерал и собирался было уже покинуть комнату, как Юри преградил ему путь.       — Послушайте, я уверен…       — Вы уверены?! Уверены ли вы в правдивости его слов? Это единственное, что меня сейчас заботит!       Он практически рычал, этот непоколебимый и слишком энергичный для своего возраста человек. И хоть Оку был ниже ростом, Юри всем своим существом ощущал его превосходство и нерушимую волю. Но сдаваться он не собирался, ибо… плевать на войну и на мнение Оку о нем — ему тоже не чужды гордость и тщеславие, и он жаждет доказать, чего стоит!       — Вы всегда шли вперед, не благодаря, а вопреки, и добивались своего, потому что только это и имеет значение: делать то, что должен, или не браться вовсе. Понимаю: я разочаровал вас, однако позвольте мне сделать то, что должен я. Это мой долг и мое горячее желание. Я сделаю все, что угодно, чтобы доказать свою полезность. Что же касается правдивости его слов, то Никифоров напуган, я видел страх в его глазах. Тот, кто боится смерти, вряд ли стал бы играть с ней после столь поучительного урока, что был ему преподан. Если попытается сбежать…       — Стреляйте на поражение — только на таком условии я доверю вам завершение операции.

***

      Жгучее алое солнце все сильнее клонилось к горизонту, то и дело проскальзывая лучами в рваных дырах зеленого купола, что нависал над ними. Молоденький парнишка лет семнадцати зорко поглядывал по сторонам: они как раз подошли к границе, где начинались леса, в которых запросто можно было напороться на засаду русских, по крайней мере, на дезертиров, партизан или разведку. К пункту назначения они должны добраться завтра ночью. Крепче сжав ремень с винтовкой за плечами, парнишка бросил быстрый взгляд вперед. Самым первым шел его молчаливый до угрюмости товарищ, за ним, буквально в паре шагов, этот пленный гайдзин, потом их командир, офицер Кацуки, и замыкал шествие он сам. Слабый отрядик, чего уж там!       — Ли, может быть сделаем привал? Уже, наверное, семь, — крикнул он, вытирая рукавом пот с лица.       Самый первый резко обернулся, заставив пленника отступить назад, и выжидательно уставился на Кацуки. Тот сверился с часами и коротко кивнул. Сынгыль мгновенно скомандовал:       — Кенджиро, разбивай лагерь. Ужинаем и ночуем здесь. А я пойду осмотрюсь.       Минами радостно стащил со спины оружие и вещмешок и с чувством поставил его на землю. Пока Ли не ушел, Юри остановил его и тихо спросил:       — По-моему, мы могли бы еще пройти километров десять, пока не стемнеет.       — Лучше поспать пару часов и идти ночью, когда не так жарко, — просто ответил Сынгыль, вытирая пот со лба.       Кацуки не стал возражать, согласившись с этим доводом. Он вообще не оспаривал решения своего подчиненного, лишь одобрительно кивал, когда тот, следуя субординации, обращался к нему. Ли Сынгыль слыл опытным и решительным солдатом, Минами Кенджиро — смекалистым и смелым. Этого было достаточно, чтобы положиться на них. Юри же занимали совсем другие мысли. Принявшись выкладывать их ограниченные запасы на ужин, он исподтишка наблюдал, как Минами и Виктор расчищают небольшую поляну от веток и камней, рвут траву и делают из нее нечто наподобие матрацев, поверх которых потом постелют походные покрывала. Обычно пленников в таких ситуациях ведут связанными и часто оставляют под надзором хотя бы одного конвойного, лишь изредка поручая мелкие заботы. Но не в этот раз. Это было первое и единственное, однако твердое решение Кацуки. Кроме того, Никифоров вел себя в меру спокойно и смирно. Правда, поначалу он безуспешно пытался разговорить Сынгыля, затем перекинулся на Кенджиро, но тот плохо понимал по-английски. С Юри же они сохраняли прежний молчаливый статус кво.       Больше всего его волновало, что же побудило Виктора сдать лодку. Ему с трудом верилось, что у этого, казалось, невозможного человека тоже может быть слабость.       Он поежился; вечерние вельветовые облака принесли с собой прохладный ветер и облегчение. Вскоре вернулся Сынгыль, и они сели за ужин. Костер решили не разводить, чтобы не привлекать к себе внимание непрошенных гостей. Дожевывая лепешку, Юри уселся чуть поодаль от Никифорова. Ужасно ныли ноги от ступней до икр; Кацуки не раз чувствовал, что вот-вот свалится на землю. Виктору тоже с трудом давались переходы, видимо, с непривычки после долгого плена, и он то и дело пошатывался. Однако ни один, ни второй, не жалуясь, упрямо продолжали путь. Теперь же, когда выпали долгожданные несколько часов отдыха, они с облегчением вытянулись на свежей душистой траве.       — Наш русский паршиво выглядит, — заметил Минами, почесывая покусанную мошкарой шею.       Они с Ли устроились подальше от офицеров, поэтому Кенджиро не боялся, что их могут услышать.       — Да, — коротко ответил Сынгыль, доедая лепешку.       — Слишком бледен, а пот ручьем течет, хотя жара спала, — продолжил свои наблюдения его товарищ.       — Даже пару часов в том каменном мешке не располагают к здоровью, а он там, говорят, больше суток просидел.       Минами ошеломленно взглянул на русского, потом перевел глаза на Ли и замолчал. Но ненадолго.       — Интересно, почему послали г-на Кацуки в этот поход? Штабная птица, что он может знать о разведке на местности?       — Он ведет эту спецоперацию с самого начала.       — И? Это не значит, что он хороший лазутчик. Посмотри! Совсем раскис!       Минами украдкой указал на Кацуки Юри, угрюмо изучавшего карту в неверном свете походной свечи. Уже заметно свечерело, и небо стало затягиваться бледно-фиолетовой дымкой, освещенной серебряным диском луны. Хаотичной россыпью тускло сверкали далекие и холодные звезды. И в этой предночной тиши лес вокруг постепенно наполнялся звуками зверья, очнувшегося от жаркого дня.       — Может быть, все-таки разжечь огонь? — отозвался Виктор.       Юри поднял голову от карты и уставился на него. Никифоров понуро сидел, облокотясь о здоровенный камень, и устало глядел ввысь, где шумели кроны. Правой рукой он держался за бок под лопаткой.       — Что-то не так?       — Мало ли какие зверюги могут к нам наведаться ночью. Не хочется стать чьим-то ужином.       — Я про бок, — пояснил Кацуки, пытаясь скрыть за краткостью охватившее его беспокойство.       — А, это… — Витя опустил голову на грудь и сжал зубы. — Старая рана заныла. Видимо, застудил. — Он поджал ноги и исхудавшей рукой провел по лбу. — Черт, жара-то какая!       Юри чуть вздрогнул, но в сумерках это оказалось совершенно незаметно: вообще-то стало гораздо легче дышать, и ночная прохлада приятно освежала. После недолгого раздумья он сделал то, что посторонние сочли бы странным. Со вздохом встав со своего места, Кацуки подошел к Виктору, присел на корточках и положил холодную ладонь тому на лоб.       — Ты болен. У тебя жар, — тихо произнес он, глядя ему прямо в глаза, в эти все еще прекрасно бездонные глаза.       — Я не умру здесь, среди комаров и змей, будь уверен. Это всего лишь жар.       — Бравировать даже в самой патовой ситуации — это так похоже на тебя, Витя.       Он слабо улыбнулся, не стараясь скрыть внезапно охватившую радость, от которой сердце вновь забилось сильнее.       — А какое тебе дело, Кацуки, умру я или нет? — Виктор не знал, куда деться от этого пронзительного взгляда, читавшего его так легко и заставлявшего его чувствовать себя вновь живым.       Вместо ответа Юри нежно провел кончиками пальцев по спутавшимся прядям — так просто и так незатейливо, но этот короткий жест напомнил те несколько дней бесконечного блаженства, и Витя на несколько секунд закрыл глаза. Удержать столь легко ускользающее счастье способна лишь память, и хотя еще вчера он твердо решил перечеркнуть прошлое, она все равно имела до жути пугающую власть над ним.       — Поцелуй меня.       Он действительно хотел вновь ощутить этот дурманящий бархат его губ и знать, что его жизнь не бессмысленно пуста, несмотря на вихрь славы, денег и поклонников. Лишь с Юри Виктор не чувствовал острой тоски и одиночества, потому что только японец любил его по-настоящему, вопреки всему, даже его бессовестной эгоистичной натуре, взлелеянной успехом. Кацуки так искренне отдавал частицу своего сердца, а он с алчным нетерпением брал в отчаянной попытке заглушить боль. Сейчас, когда эта боль пропитала и тело, и душу, он не в силах был отказать себе в единственном спасительном сладком лекарстве, способном подобно морфию заглушить ее.       — Поцелуй меня, прошу, — голос задрожал, сорвавшись в конце фразы на глухой кашель.       — Нас увидят, — Кацуки покосился в сторону подчиненных.       — Они не смотрят, заняты болтовней. К тому же, уже темно.       — Хорошо. Я поцелую тебя, даже если это очередная уловка.       Он наклонился, внимательно разглядывая худое и бледное лицо Никифорова и заострившиеся за последние несколько дней черты. Витя, изможденный и больной, со спутанными волосами и отросшей бородой, больше не сиял прежней неотразимой красотой, долгими ночами сводившей его с ума. Но за яркий лихорадочный свет его глаз Юри бы отдал жизнь. Потому что в этот миг Виктор желал его по-настоящему, нуждался в нем по-настоящему — любил по-настоящему.       Рваное горячее дыхание обдало жаром, и Кацуки, забывшись, отдался этому чувству, в ответ вкладывая в жаркое прикосновение губ всю свою боль и нежность.       Он знал, что, возможно, для Виктора — это всего лишь игра. Возможно, вся жизнь Виктора — это азартный спорт, в котором он так любит выигрывать. Что ж, он подарит ему победу, почему бы и нет? Ведь не имеет значения, умеет любить Витя или нет — чувств Юри это не изменит, как бы ему ни хотелось. И пусть его сердце разорвется в итоге на миллион крохотных осколков… лишь ощущать тепло его дыхания на губах означает жить.       — Веришь ты в это или нет, я навсегда останусь твоей единственной любовью, — прошептал Кацуки, пытаясь отдышаться и сжимая виски Виктора в ладонях.       — Несмотря на то, что один из нас убьет другого, — продолжил Никифоров, кивнув на пистолет на поясе Юри. — Таков ведь твой приказ?       Юри не ответил. Все и так было до невозможности понятно.       — Я хочу, чтобы у тебя осталось что-то от меня на память, — с этими словами Виктор снял с груди крестик и сложил его в ладонь японцу. — Он достался мне от матери, после ее смерти от туберкулеза. Никогда его не снимал с тех пор.       Юри аккуратно погладил по золотистой цепочке и сжал подарок в кулаке. Никифоров продолжил:       — Конечно, крестик — не очень солидно и совсем дешево, но чего-нибудь получше у меня просто нет, прости. Давай помогу надеть.       Чувствуя, как силы постепенно иссякают и на лбу проступает липкая испарина, в которой путаются пряди волос, Виктор рывком обхватил Кацуки за шею, застегивая крохотную застежку на цепочке.       — Я никогда не был так счастлив, как с тобой. Несмотря ни на что, — шепнул он на ухо Юри, мимолетно прижавшись губами к виску.       — Спасибо…       В ответ Кацуки взял его ладонь и прижал к своей груди, где Никифоров нащупал что-то под рубашкой.       — Этот медальон мне подарила Мари, моя сестра, когда я уходил на фронт. В нем — лепестки георгина*. Я хочу, чтобы ты взял его как мой подарок.       Виктор усмехнулся и отчетливо произнес:       — Благодарю.       Вскоре, когда небо, освещаемое лишь серебристой луной и одинокими звездами, заволокло тучами, они легли спать — Юри, Виктор и Минами. Сынгыль остался в дозоре на два часа, потом его должен был сменить Кенджиро.       Юри не спалось, несмотря на усталость. Его терзало тревожное предчувствие беды, стремительно надвигавшейся, как ураган. Виктор был прав: он должен его убить. Должен и сделает это. И не только из-за приказа, а еще и потому что, поменяйся они ролями, Никифоров сделал бы то же самое. Но, боги, как трудно взвести курок! Он перевернулся на другой бок; в паре шагов спал Витя — беспокойный, охваченный болезненным жаром. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, Кацуки сел и уставился на него, не в силах оторвать взгляда от прекрасного в своей трагической бледности лица. Скоро оно совсем потеряет цвет и истает, оставшись лишь отчаянным дуновением ветра, которое будет преследовать его до конца дней. Нет, пока есть возможность, он хочет разделить с ним эти часы, чтобы им было что вспомнить потом, когда придет тьма. Ведь жизнь — это всего-то яркое, забавное и приятное ожидание смерти. И он будет ждать их новой встречи.       Решившись, Юри тихо подошел к Никифорову и лег рядом, сжав в руке крестик. И почти мгновенно заснул.

***

      Разбудили его приглушенные голоса Сынгыля и Минами, торопливо собиравших вещи. Темнота все еще окутывала сонный лес, по земле тянулась сизо-молочная дымка тумана, а далеко на востоке горизонт хило наливался свинцом. Должно быть, часа три-четыре. Юри неловко дернулся, пытаясь привести в чувство затекшие мышцы. Солдаты обернулись на шорох, и Кацуки притаился, не желая спугнуть их. Несколько секунд Ли и Кенджиро молча прислушивались к звукам леса и продолжили разговор, видимо, решив, что это какой-то зверь. Слов было не разобрать, но судя по тому, как часто Минами озирался в их с Виктором сторону и произносил их имена, речь шла о них. Вдруг он стремительно покосился на Юри и энергично, будто доказывая что-то, бросил Сынгылю, тот лишь флегматично пожал плечами и смолчал.       Сгорая от любопытства Кацуки все же сдержался и, стараясь вести себя естественно, потянулся, давая понять солдатам, что проснулся.       Вскоре они уже завтракали в полутьме, и как только восток озарился прозрачной лимонно-яблочной кромкой первых холодных лучей, отряд двинулся в путь.       Оставалось уже меньше половины. Сегодня ночью они прибудут к указанному Никифоровым месту. Конечно, иди они напрямик, через заставы врага, вышло бы скорее — но и опаснее. В этом деле, думал Юри, важнее всего точность и соблюдение строжайшей секретности.       Виктор шел чуть впереди, до болезненности стройный и немного угловатый. Плечи его были опущены, но голову он держал все так же высоко поднятой, и что-то в его облике казалось таким возвышенно печальным, что Кацуки невольно ощутил укол совести за то, что неизбежно произойдет. Рукой он сжимал ледяную рукоять пистолета. Чтобы успокоиться, другой провел по груди; там, под мундиром и рубашкой его грел Витин подарок — маленький блестящий крестик, такой теплый и приятный наощупь.       Так, в тяжелых раздумьях и утомительных переходах, прошел день. До пункта назначения оставалось километров двадцать. Виктор подошел к самому краю скалы и взглянул вниз. В сумерках притаилась небольшая долина, которую предстояло пересечь ночью. В самой ложбине текла речушка, по правую сторону от которой располагался русский блокпост — его их отряд думал обогнуть с левого берега в тени речных кустов и зарослей камыша. Идти решили часа в два, когда все погрузится в сон, а наверняка выставленная по периметру охрана уже отпатрулирует часть территории и потеряет бдительность. Таков был план Никифорова. Поэтому сейчас он осматривал долину, стараясь воссоздать в памяти точнейшую топографическую карту.       — Виктор…       Голос Юри казался таким потусторонним и чужим. Он обернулся: Кацуки стоял в паре шагов, бледный и спокойный. За его спиной суетились с ужином и ночлегом двое подчиненных. Оба сложили винтовки в сторону, но зоркий глаз Вити сразу заметил по пистолету на поясе. Юри пришел еще раз обсудить все детали плана. С неуловимой усмешкой Никифоров повторил.       Через полчаса, расправившись с едой, легли спать. Солнце уже ушло за вершины сопок, и долина медленно погружалась в синеватые тона.       Виктор не спал. От нервного возбуждения все тело мучилось в почти агонической дрожи, от которой потели все конечности и спина. Было холодно, и свистел ветер, продувая склон холма, где отряд устроился на ночлег.       Он не помнил, когда его растолкали. До рассвета оставалось часа три. Как в тумане Никифоров поднялся и постарался прийти в себя. Глухо звучали голоса его конвоиров. Вдохнув прохладный воздух, Витя зажмурился и обхватил себя руками. Вдруг кто-то положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял голову.       — Пора, — коротко, почти равнодушно бросил Кацуки; в полутьме сверкнули линзы очков, которые он надел, чтобы лучше ориентироваться.       Когда они спустились с холма, постепенно в небе начали показываться зыбкие очертания вершин сопок. В долине ветра не было, и влага, приносимая с моря, конденсировалась в густой туман, не успевая развеяться и испариться. Зябкий воздух затруднял дыхание и до того наполнился молочной пеленой, что ни видать было ни зги. Туман, словно огромное озеро, застыл меж склонов холмов, что обступали долину на много километров в ширину. Как уснувшие вповалку древние исполины, иссиня-сизые горы отрезали море от внутренних равнин. Зато на юго-востоке далекий горизонт уже забрезжил слабым светом. Там, по другую сторону долины, в паре часов пути находился выход к морю, где в удобной, скрытой ото всех скалами лагуне притаилась база подлодки.       Теперь замолчал даже Минами. Они шли по берегу реки, прислушиваясь к мерному плеску воды и шуршанию зарослей. Шли медленно, осторожно, крадучись.       Сынгыль бесшумно шел шагах в двадцати впереди ото всех, готовый в любой момент поднять тревогу, если им встретится патруль. Из-за густой непроницаемой дымки, которую он нещадно проклинал, Виктор не видел Ли, лишь ориентируясь на слух. Первым в отряде шел Юри, в паре шагов позади он сам, замыкал шествие Минами. Протяжно прокричали птицы, все замерли. Кацуки в растерянности и напряжении озирался по сторонам. Совсем рядом шумела река. Было тихо.       Резким сиюсекундным движением Виктор набросился на Юри, повалил его на землю и вырвал у того из рук пистолет. Оглушил рукояткой. Пули просвистели прямо над головой, и все вокруг затрещало. Он откатился в сторону и выпустил очередь в стремительно метнувшегося на него Кенджиро. Тот мгновенно обмяк и упал, выронив винтовку. С силой сжав зубы, Никифоров перевернулся на живот и прислушался: где-то впереди притаился еще один солдат. С той стороны реки послышались далекие отрывистые голоса. Юри, лежавший в мокрой траве, глухо стонал. Виктор подполз и зажал ему рот.       — Тихо!       Опять раздался треск пуль из-за дерева шагах в десяти. Но вдруг Витя ощутил резкую боль в боку. С громким ревом он метнулся в сторону реки. Кацуки был весь в ярко-алой крови. В руке он сжимал нож. Снова стрельба… мелькнул чей-то силуэт… Виктор стреляет. Слышится сдавленный хрип, и Сынгыль валится на землю, рядом с Юри. Со стороны блокпоста доносятся выстрелы и быстрые шаги солдат.

Он победил.

      Никифоров бессильно сползает на землю, царапая спину о кору дерева. И бросает последний взгляд на японца.       Выстрел… Стреляют без передышки, наугад. Будто целую вечность. Потом все стихает. Из-за дыма ничего не видно. Лишь слышится гул приближающихся русских и плеск воды.       Все еще довольно темно. И он встает, чтобы попытаться спастись. Виктор ранен; во рту чувствуется металлический солоноватый привкус боли. Судорожно сжимая пистолет в руке, Никифоров старается разглядеть в непрозрачной пелене атаковавшего. Неужели тот солдат… Сынгыль, кажется… все еще жив? Он замирает. Вдруг чья-то тень бросается в чащу, и Виктор стреляет.       Раздается короткий вскрик. Этот голос он едва узнает. Юри!       Кацуки смотрит помутившимся от боли взглядом; он матово-бледен и тих. В его руках винтовка. Вот-вот раздастся залп.       Словно вся тьма смерти окутала в этот миг Виктора, всполохи крови озаряют пространство, и слышится щелчок спускового крючка…

***

      Время казалось ему бесконечным и нескончаемым потоком шорохов и вспышек света. Когда в рассеивающемся утреннем тумане заплясали неуловимые силуэты и раздался свист пуль, он закричал. Из последних сил. Потому что нестерпимо хотелось жить и пить. А больше всего — забыть.       Со странной блуждающей улыбкой на губах, Виктор рванул из зарослей к реке.       — Не стреляйте! Свои! Я русский! — он поднял руки.       Солдаты настороженно остановились, но оружие не убрали.       — Русский?       — Меня зовут Виктор Никифоров, я офицер, бежал из плена. И у меня срочное донесение в штаб.