Фавориты луны

Я никогда не знал, что убийство может пахнуть жимолостью. Фильм «Двойная страховка» Не поднимаясь на ноги, Джим пополз по полу, залез в карман своего пальто, вернулся на четвереньках, вытер себе рот красным платком и протянул его Майкрофту. Удивительно, что не держал в зубах. Звериная легкость и изящество его движений завораживали. Приглаженные волосы слегка растрепались, Майкрофт видел в черных прядях следы своих рук, сжимающих его виски и, возможно — он не был в этом уверен — гладивших затылок. — Спасибо, — сказал он, принимая платок. — Хитрюга, — Мориарти лукаво пригрозил ему пальцем. — Нет, не считается. Скажи это еще раз. Скажи так, чтобы я поверил. Майкрофт привел себя в порядок, как смог, застегнул молнию на брюках, аккуратно сложил платок. Посмотрел Мориарти в глаза и впервые увидел в них что-то, кроме изнанки горизонта событий. — Спасибо, — повторил он. Джим улыбнулся, он казался счастливым. Его разрумянившиеся губы блестели, как клубничные леденцы. Оставаясь на полу, он скрестил ноги «по-турецки» и склонил голову на бок. Растрепанные волосы довершали сходство с птицей, встопорщившей перья, и делали его моложе, почти мальчишкой, вырядившимся в чужой дорогой костюм. — Время историй, — напомнил он. Майкрофт разгладил на колене платок и подумал, специально ли Джим принес его, знал ли, зачем пригодится этот кусок шелка, на сколько ходов вперед Джим считает, так же далеко, как сам Майкрофт, или вселенная все-таки ленива и генерирует совпадения, что приравнивается к землетрясению в двенадцать баллов по шкале Майкрофта Холмса, с трещинами в коре и амплитудой вертикальных колебаний почвы, достигающих полуметра, и теперь с этим придется смириться, как и с тем обстоятельством, что Майкрофт испытал самый сильный оргазм в своей жизни, повторяя про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», намертво склеив зубы, чтобы Джим не услышал его стоны, зная, что это тщетная попытка, Джим все слышит, все видит, все понимает, его горячий рот был налит знанием и самодовольной усмешкой, язык повторял: «О, мистер Холмс, вы себе и не представляете», и это была правда, Майкрофт и не мог себе такого представить, только дело было не леденцовых губах и мокром языке, а в чем-то другом, и это означало не просто сложности, это означало настоящие проблемы, проблемы в двенадцать баллов по шкале Майкрофта Холмса, чье сознание отошло в сторону, а потом прекратило быть, исчезло в точке сингулярности, и ничего лучшего с ним никогда не происходило. Рубашка, взмокшая от пота, липла к спине, но пиджак это скрывал. Останавливаться было поздно. Мориарти нетерпеливо заерзал на полу. — Детишки хотят сказку, — он дернул Майкрофта за брючину. — Однажды давным-давно в одной прекрасной стране… Майкрофт поморщился: теперь, когда его тело вспомнило само себя, сдавленная Джимом рука отозвалась саднящей болью. Но синяков не проступит, ведь это была всего лишь легкая разминка, а не настоящий вред. Настоящий вред еще только предстоит осознать. Пора было исполнять третье условие сделки. — Однажды я нашел Шерлока в очень плохом месте, — начал он. — Тогда мой брат часто бывал в таких местах, но этот притон был еще хуже прочих. Заброшенный дом на окраине, кишевший крысами. Сквозь прохудившуюся крышу лил дождь. Там его ограбили, обобрав до нитки, избили и бросили одного. — Это страшная история, — вставил Джим и подобающе нахмурился, но через миг разгладился и засиял. — Обожаю страшные истории! Продолжай. — В то время он не хотел даже разговаривать со мной и скрывался, чтобы я не узнал, где он бывает, поэтому я чуть не опоздал. Его ударили по голове, едва не проломив череп. Когда я увидел его, он валялся на полу без сознания, и у него проступила кровь, — Майкрофт показал на себе, — вот здесь. Мориарти поднял руку, как ученик в классе. — Сэр, если вы знаете имена тех, кто обидел такого славного мальчика, я могу найти ублюдков и содрать с них кожу живьем. Но что-то мне подсказывает, что старший брат уже об этом позаботился. Майкрофт раздраженно завел глаза к потолку. У потолка был кислый офисный вид. Хотя кто знает, не происходили ли под этой пресной побелкой и более странные вещи. — Я не привык, чтобы меня перебивали, — сказал он. — Извини-извини, — Мориарти немного отполз назад. — Больше не буду. — Сначала я отвез его в больницу, но как только он пришел в себя, сразу же попытался сбежать. «Пришел в себя», — Майкрофт помедлил и закусил губу, — не совсем верно сказано. Он открыл глаза и мог шевелиться, но не знал, кто он такой, где находится, и что происходит. Меня он то ли не мог вспомнить, то ли узнавал, но не полностью. Тем не менее, он вцепился в мой рукав и стал упрашивать забрать его оттуда. Он всегда ненавидел больницы, просто не выносил их. Когда я отказался, он попытался выброситься из окна. С десятого этажа. Джим показал два больших пальца. Он определенно наслаждался. Майкрофт не знал, оговорился ли, произнеся слово «выброситься». В этой старой истории, которую он не рассказывал никому, кроме себя, Шерлок пытался ловко «выбраться» из окна, чтобы покинуть ненавистную больницу, а не обрести абсолютную свободу трупа, размазанного по земле. — Его оставалось только привязать к кровати, — продолжил Майкрофт, ровный голос постепенно катился под откос. — Но когда это сделали, он заплакал. Его брат не терпел ограничений. Возможно, они причиняли ему физическую боль. Мориарти восторженно приоткрыл рот и что-то беззвучно прошептал. «Он выглядит живым», — подумал Майкрофт. — Я забрал его домой, запер все двери и окна, расставил повсюду охрану. Сначала он лежал на кровати, не двигаясь, и несколько раз я даже боялся… — Он сглотнул и перестал смотреть на Мориарти, впрочем, Джим исчез сам по себе, вместо него появилась обесцвеченная доска с прорезями ноздрей, бывшая тогда Шерлоком: — Словом, он стал очень тихим, а мой брат никогда не бывает тихим. Потом на некоторое время его пришлось поселить в ванной комнате. К тому моменту он начал меня узнавать и все вспомнил. Он даже принялся рассказывать о себе, скармливал мне биты информации, о том, где он жил, и как остался без жилья, и почему его выгнали на улицу, из-за какого химического опыта это случилось, и что он поджег во время него, и как ему не хотелось тушить пожар, но он потушил, а его все равно выгнали. О том, как продавал свои вещи, он перечислял предметы, сбивался на рвоту и возвращался к началу, сбивался и возвращался снова и снова, я подозреваю, что именно этот список я буду вспоминать перед самой смертью, он не такой уж длинный, но тогда казался мне бесконечным: его книги, его микроскоп, мраморный бюст Гете, он любит Гете, его часы, которые подарил отец, эти часы ему никогда не нравились, его… Он остановился, чтобы отпить воздуха и смыть горький привкус, появившийся во рту, как будто он насухо проглотил таблетку хинина. В конференц-зале вольготно развалилась на стульях тишина. Абсолютная, сверхъестественная, космическая. Говорить в ней было ни проще и ни труднее, но Майкрофт так лучше слышал, как бьется его сердце. — Дальше он начал выковыривать жуков из своей кожи. Когда он попытался выдрать их из глаз, мне пришлось надеть на него наручники, но жуки, сказал Шерлок, переползли к нему в мозг, он чувствует копошение, чтобы извлечь их, нужно вскрыть ему голову, вот здесь, вот здесь, пожалуйста, помоги мне, иначе я разобью ее о стену, он просил меня об этом, пока его не начало трясти. Горькая таблетка опять оцарапала горло, ее снова пришлось глотать, запивая воздухом и слюной. — Это продолжалось долго, очень долго, но я не смотрел на часы, не хотел знать, сколько времени прошло на самом деле. Я боялся, что миновало всего несколько минут, и впереди еще целая вечность. Шерлок начал говорить очень быстро, он всегда делает это быстро, но тогда его включили на ускоренную перемотку. Он кричал, оскорблял меня, демонстрируя великолепное владение арго, винил во всех своих бедах, и расписывал во всех красках способы, которыми он собирается меня убить и не попасться, выйти сухим из воды. И он трясся все время, его зубы стучали так сильно, что я решил засунуть кляп ему в рот, чтобы он не откусил себе язык. Майкрофт замолчал. Слова были тяжелыми, как скребущие во рту камни, намного тяжелее, чем имя Джима, произнесенное во второй раз. Одновременно они были легкими, leggierissimo — легче легкого, словно ждали внутри так долго, что успели прокиснуть и выветриться, стать долей ангелов и демонов, и лишь немного оставалось на самом донышке, обнажая пыльное стекло. Джим Мориарти снова материализовался и напомнил о себе, осторожно погладив его по колену. — Наручники и кляп, — сказал он, и это прозвучало насмешливо, и это прозвучало серьезно, и это прозвучало, как вода, смывающая пыль: — Довольно сексуально. Майкрофт рассмеялся, слыша, как у него хлипнуло в горле. — Не очень, — сказал он. — Не совсем. Во всяком случае, до кляпа не дошло, и я успел услышать, как оскорбления и угрозы сменились мольбами, он умолял, и умолял, и умолял, и я не мог больше этого выносить, поэтому ушел. В груди заныло. Его трусливое сердце, набитое опилками. …По улице плавает туман в оспинах тухлого фонарного света, сырой после дождя воздух забивается за воротник плаща, неподвижные тени легко отделяются от стен, если их позвать, навстречу спешат маленькие золотые рыбки, прикидывающиеся акулами, договариваться с ними элементарно, достаточно протянуть пару купюр… — Но ты вернулся, — проговорил Мориарти с широко распахнувшимися глазами, они были огромны и в них пела темнота: — Ты вернулся к нему, когда он так тебя ждал, так мечтал о том, чтобы ты вернулся, большой брат не бросит тебя в беде, и ты не бросил его, и ты принес ему восхитительные подарки, скажи, что я прав, maoinín [1], я тоже хочу свой подарок, хочу знать, что я прав… — Прав, — хрипло ответил Майкрофт. — Я сам сделал ему укол, Шерлок все равно не смог бы, у него дрожали руки, а потом я укрыл его, сел рядом на кровати и… — Он перевел дыхание. — И я смотрел на него, просто смотрел. Не знаю, сколько это продолжалось, времени не существовало, а телефон я отключил. Он встретил черный взгляд, певший в его честь. — «Did you miss me?» Мориарти прошептал это еле слышно, последние слова превратились в белый шум: — «Come and kiss me. Never mind my bruises…» Майкрофт закрыл глаза. Он должен был закончить историю. — Но хуже всего не это. Хуже всего было то, что мне понравилось, каким я увидел его после. Он выглядел таким умиротворенным, таким спокойным. Радостным. Субстанция, которую я ему вколол, эта отрава омыла его изнутри. Озарила. Я не видел его таким с тех пор, как… Искры летят в темноте, словно золотые бабочки, это фейерверк, Шерлок, просто праздничный фейерверк, ничего не бойся, ты прав, сынок, конечно, ты такой умный мальчик, не нужно было тебя обманывать, случился пожар, что-то загорелось в доме, но ничего страшного не произошло, видишь, все целы, мы будем жить теперь в другом месте вчетвером, и к чаю там тоже будет мед, что ты рисуешь, братец, ты что, Майкрофт, слепой, это собака, больше похоже на утку, страдающую ревматизмом, сам ты — утка, страдающая ревматизмом, а это — мой пес, я по нему скучаю, когда он вернется, Майкрофт, когда он вернется, я хочу с ним играть, ты всегда занят, ты всегда в школе, тебя никогда нет дома, у тебя никогда нет на меня времени, а тут эхо, такое громкое эхо, и я постоянно его слышу, а еще я слышу свои мысли и не понимаю, почему они приходят даже тогда, когда я ни о чем не думаю, погляди, Майкрофт, пятно на обертке, бордовое пятнышко, мама пила шерри, когда готовила, другой оттенок, братец, ты опять смотришь, но не видишь, это портвейн, глупый ты мальчишка, она мариновала в нем гусиную печенку, жди ее на рождественский ужин, фу, ненавижу печенку и тебя ненавижу, почему ты постоянно выделываешься передо мной! Он не мог сказать об этом Джиму Мориарти, не мог сказать об этом никому, поэтому прибег к транскрипции: — И тогда я решил, что позволю ему делать то, что он хочет. Пусть справляется, как считает нужным. А я могу лишь наблюдать и пытаться минимизировать ущерб. По-настоящему помогать ему получается пока только у Джона Уотсона. Я считаю, он выступает в роли собаки-поводыря. И это очень полезно. А я… Ну я, безусловно, ему потребуюсь, если он вдруг подожжет Лондон. Он почувствовал, как под веки пробралась тень, и открыл глаза. Джим положил ладони ему на плечи и склонился, забирая дневной свет. К вишневому табаку прибился другой запах, совсем чуть-чуть. Уголок его рта стягивала крошечная высохшая капелька, которую он пропустил, вытирая губы. Но Джеймс Мориарти ничего не пропускает. Он оставил напоминание на случай, если Майкрофт Холмс попытается сделать вид, что они ограничились обсуждением размера суммы. Майкрофту не хотелось делать вид. Или забывать. Ему хотелось помнить. «Eat me, drink me, love me». Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Между ними не было расстояния, только теплая преграда тел. — Et ego te absolvo, — прошептал Мориарти и поцеловал его. [2] Потом он забрал свое пальто, оделся и ушел, бросив на пороге через плечо: — Не прощаюсь. Сначала Майкрофт уничтожил половину записей, сделанных видеокамерами в конференц-зале. Первая часть встречи не компрометировала его, а затем… Затем произошла внезапная поломка оборудования, как иногда бывает. Вместо второго и последующего актов осталась статика на пленке. Белый шум. Прежде чем сделать это, он просмотрел все от начала до конца. Вечером он разжег у себя дома камин и бросил в огонь забытый (оставленный?) Мориарти платок и наблюдал, не отрывая глаз, пока не съежился до черноты последний клочок красного шелка. Через три дня он получил сообщение на свой личный номер. «Сделано. Доволен? Себ передает привет. ДМ». Прочитав, тут же его стер и собрался было вызвать свою помощницу, но та опять прочитала его мысли и появилась из-за невидимой двери, невозмутимая, ослепительная и отелефоненная, как и обычно. — Боюсь, что в ближайшую неделю домой вам попасть не удастся, — сообщил он извиняющимся тоном, но сделал это скорее из вежливости. Она приподняла красивую бровь, но примерно по тем же соображениям. В период выборов в Северной Корее она ночевала на работе почти месяц, неделя была парой пустяков. — Сэр? — Нам придется основательно потрудиться. Нужно представить дело о поставках оружия в Саудовскую Аравию, — он немного поколебался в выборе слов, — в той версии, которую мы сможем презентовать. В беседах с нею не было нужды в эвфемизмах, он вполне мог сказать бы: «Моя договоренность с Джимом Мориарти состояла в сеансе орального секса и рассказе о событиях из жизни моего брата, которых он сам не помнит», и ни одна ее ресница не свернула бы с обычного пути. Но для столь смелого заявления ему нужно было признать эту реальность самому, а он пока не был к этому готов. — Ясно, — кивнула она и вернулась к телефону. — Я уже могу ознакомиться с черновыми вариантами? — Пока нет, но я представлю их вам до конца дня. — Хорошо, сэр. Принести вам чай? — Нет, но благодарю вас, Дафна. — Клитемнестра, сэр. Никогда еще ее «сэр» ни превращалось до такой степени в пейоратив. — О, Бога ради! — возмутился Майкрофт. — Имя с таким чудовищным ассоциативным рядом? Измена, предательство, убийство, насильственная смерть от руки собственного сына? — Если вы не возражаете, сэр. Он вздохнул и устало махнул рукой. — Ладно, ступайте. Следующим утром она появилась с готовой оценкой во взоре. Поскольку она была единственным человеком из всего государственного аппарата, чье мнение Майкрофт ценил, он сделал приглашающий жест: — Прошу, поделитесь своими соображениями, Клитемнестра. Ее новое имя скрипело на зубах, вызывая затруднения едва ли не на физиологическом уровне. Вероятно, именно поэтому и было выбрано. — Я считаю все варианты подходящими, сэр. Но второй наиболее перспективен в разработке. — Признайтесь, вы просто поленились читать дальше? — пошутил он. — Я изучила все двадцать семь вариантов, сэр, — с непоколебимой серьезностью ответила она. Майкрофт был доволен. При всей ценности ее мнения, он предпочитал, чтобы оно совпадало с его собственным. — Хорошо, тогда приступайте, — велел он. — Да, сэр, конечно. После этого в воздухе вызрело еще одно мнение, но не оформилось. — Что? — нетерпеливо спросил он. — Говорите. Интуиция подсказывала, что сейчас его с лощеной вежливостью щелкнут по носу. — При всей перспективности второго варианта, сэр, я могла бы предложить еще один, самый простой в реализации. Он бы избавил нас от лишних хлопот, как в настоящем, так и в будущем. Майкрофт напрягся до корней волос. — И что же это за чудесный план, после которого метафорическая гора свалится с наших плеч? — Смерть Джеймса Мориарти. Ее знакомый облик вдруг приобрел странное свойство ретроактивной галлюцинации после травмы. Все это уже случилось. Вот она стоит перед ним в своем светлом костюме, произносит те же самые слова, и он соглашается с нею, отдает распоряжения, и финальным аккордом в убийственной симфонии, которой он дирижирует, становится тошнотворно, непереносимо яркое пятно, распускающееся алым цветом вокруг головы, чуть испачканы черные волосы, но, право же, совсем немного, кровь проступает — он показывает на себе — вот здесь… Он смотрит на мертвого Джима Мориарти, он смотрит на мертвого Шерлока, он не знает, на кого смотрит, знает лишь, что теперь остался совершенно один. Все это уже случилось… — Мы будем работать по второму плану, — сказал Майкрофт. — И принесите мне чай, мисс Парк. [3] Финал он допишет чернилами. После этого мир утонул в чернилах и захлебывался ими целый месяц. Сообщение пришло за полночь, когда у Майкрофта уже слезились глаза, ныли от усталости даже кончики ногтей, а полученная информация постепенно утрамбовывалась в какой-то карательный кафкианский кошмар с примесью математической шизофрении Льюиса Кэролла, и ему приходилось уже всерьез сдерживать себя, чтобы не начать отдавать приказы рубить всем головы. Мученически застонав, он взялся за телефон, ожидая неприятных вестей, новый виток сложностей и три-четыре часа беспокойного сна в самом лучшем случае, если, конечно, ему вдруг не повезет, и тепловая смерть вселенной ни наступит прямо сейчас. Подписи в этот раз не было. Он поднялся с дивана, на котором успел устроиться, подошел к окну и распахнул его настежь. Свежий, еще прохладный, но уже повернувший в сторону тепла весенний воздух смахнул усталость и сонное одурение. Он перечитал сообщение. Палец завис над кнопкой «удалить». Майкрофт почувствовал, как запутывается в горле дыхание, как дрожат руки и учащенно колотится сердце, каким настоящим — не шелковым, не набитым опилками — оно кажется. Безумие. Он должен сделать это, он должен сделать это, стереть плывущие перед глазами буквы, и голос, который он слышал, когда звучали эти слова, нужно стереть и забыть, он все еще может поставить в финале красную точку, достаточно отдать приказ, и он избавит себя от лишних хлопот, как в настоящем, так и в будущем, а его брат, его брат… Он перечитывал снова и снова, но смысл от этого не менялся. «Come and kiss me». Ночное небо резала кривая ухмылка луны. Конец