За гранью видимости

      Инк стянул с головы капюшон и вдохнул тёплый домашний воздух. Растаявшие снежинки попали за шиворот, чем заставили его поёжиться от неприятного ощущения. Он шмыгнул и скинул с себя куртку на пол.       В доме было темно. Только луна освещала бледно-голубым светом мебель в комнатах. Творец блаженно улыбнулся знакомой песне и пронизывающей до кончиков пальцев ног атмосфере, царящей в доме. И вся усталость спала, будто бы её и никогда не было, уступив место гармонии.       Художник не спеша поставил Брум у входной двери, на секунду призадумавшись.       — Ох, неужели я забыл выключить магнитофон, — Инк прислушался. — Видимо ещё и на первом этаже оставил. Ну как так можно! Дурья башка.       Тихонько бурча себе под переносицу, он пошёл на музыку.       Каждый раз, слыша знакомые строчки песен, он всегда вспоминал одну очень интересную личность, но, к сожалению, не её внешний вид. От неё остался лишь приятный размытый в воспоминаниях голос и зажатый характер. Юный Автор, творец, слишком сомневающийся в своих способностях. Слишком страшащийся чужого мнения и потому, как не прискорбно это было, его мир рушился и без помощи Уничтожителя АУ. Милый человек с грустной полуулыбкой подарил Инку диск со своей любимой музыкой и больше не появлялся, оставив на Инке полностью своё АУ.       Художник с горечью шмыгнул. Мир он так и не спас, хотя его это особо не тревожило. Конечно, печально и грустно, но АУ умирают ежедневно и даже Эррор далеко не причина. Инк хмыкнул. Кто бы мог подумать: Авторы постоянно уходят, забываются со временем, как и их созданные Вселенные, но вот простая песня, подаренная простым разочаровавшимся в своём деле человеком, запала так просто в душу.       Защитник АУ остановился. А после нехитро улыбнулся и сел на диван.       В доме где-то близко, на удивление, приятно скрипела то ли дверь, то ли кран, а слева в чужих расслабленных руках играл магнитофон. Инк был готов поклясться, что Эррор выглядит, как никогда, умиротворённо: прикрытые глаза, мирно вздымающаяся грудь и полузарытая в кофту голова. Творец осторожно взял по бокам магнитофон и чуть приподнял его вверх. Вдруг за кисть руки резко взялись и больно сжали. Инк зашипел и сразу устремил свой взор уже на полуоткрытые глаза.       — Оставь, — и Эррор отпустил. Художник же сразу прижал к себе руку и недовольно глянул на магнитофон.       — Односложно.       В ответ, как и ожидалось, — молчание. Инк потёр повреждённую руку и нервно облизнулся. Он вновь поднял глаза на бывшего уничтожителя и снова увидел спокойное, ничего не выражающее лицо с лунными бликами. До слуха защитника АУ дошли последние строчки любимой песни, и он, немного раздосадованный, ждал уже последующую песню всё от той же музыкальной группы. Он опустил глаза на магнитофон и немного изумленно проводил взглядом тонкие пальцы, медленно отсчитывающие с левой стороны третью кнопку. Инк и понятия не имел, как у Эррора получилось найти не только его магнитофон, но и найти кнопку на устройстве, отвечающую за переключение музыкальных произведений. Хотя, может, и мог понять, но он не заострил на этом действительном пустяке своего внимания. Может, привык, а может, слишком вымотался, кто знает? Но с каким-то упоением и душевным облегчением, творец проследил за неспешным нажатием заветной кнопки и с затаением дыхания, на пару с врагом прошлого, внимал начало песни.       Светлая ночь, тихие посторонние, но почти не слышные звуки, бледные лунные лучи на мебели и совсем немножко на лицах двух персон. А также атмосфера. Поистине волшебная, может, даже и космическая. Эррор ведь любит звездное небо, верно?        — Я так и знал, что найду тебя здесь! И знай, я так просто не отдам тебе эту Вселенную!       Эррор одарил его таким скептическим многозначным взглядом, что Инку невольно подумалось, будто бы он конченный к чертовой бабушке Создателя, клинический кретин. Разрушитель закатил глаза, стал ещё угрюмее (хотя куда ещё угрюмее?), ещё сгорбленнее, (он сидел на краю парящего в открытом космосе островка из небезызвестной космической Вселенной), чем до прихода Защитника, и, кажется, еще более раздражительным. На удивление творца, его кровный враг промолчал. Он ожидал обыденных, даже повседневных, криков и агрессивного поведения чёрного скелета.       «Наверное» — подумал Инк, — «к лучшему». Он поежился, прижал к себе Брум и с недопониманием уставился на спину Эррора. На его глазах были кругловатые очки с красной оправой, а лицо устремлено ввысь, к чёрному небу с мириадами звёзд.       Может именно тогда он и был действительно умиротворённым?       Наверное, Уничтожитель почувствовал на себе чужой заинтересованный взгляд и, конечно же, вновь повернулся к художнику, только уже со средним пальцем на руке и с громким глючным возгласом:       — ПОШЕЛ НАХУЙ, МУДАК ЧЕРНИЛЬНЫЙ, — Он быстро потёр глаза другой рукой и вскочил на ноги в полной боевой готовности. Его лицо исказилось в привычной Инку злобе. Творец сразу же откинул минутное странное поведение Разрушителя АУ из головы и тут же в мгновенье ока напрочь забыл, встав так же в боевую стойку.       И маленькие прозрачные, чуть переливающиеся от отдалённых жилых домиков монстров, капельки на глазах его врага показались художнику только бликами. Всё это вылетело из головы Инка, как и та одна из многочисленных битв за жизнь и смерть АУ       Нет, он не был в гармонии. Ни тогда, ни сейчас.       Если бы скелеты имели губы, то свои бы он уже искусал до крови. Больно осознавать своё несчастье, ещё больнее чужое. Конечно, — конечно же! — он понимал, что, наверняка, всё было бы совершенно не так, послушай бы его Эррор хоть раз, и, как бы это жгуче и жестоко не звучало, появившись на этот слишком странный свет немножко в другое время, в другом месте, хотя бы с Error!Папайрусом, который хоть чуть-чуть смог бы развеять удушающую и сжимающуюся до острых болей в душе одинокость. У Инка был и Пейнт, хоть с ним он и не общался, но брат был, и возможность творить, и его старый, закадычный друг — Брум, и, в общем-то, он был доволен своей жизнью, хоть как безызвестный странник-художник (так называли его те немногие, кому удалось узреть его).       Доволен ли был жизнью Эррор?       Нет.       Хотел ли он вот это вот все?       Нет.       Был ли он счастлив, получая исковерканную помощь Инка?       Очевидно, нет. Творец сжал зубы в горечи и душевной ноющей боли за своего друга, нет! Нет, нет, нет, совсем нет! Не друга. Конечно, нет. Художник грустно хмыкнул.       Песня заигрывала последние аккорды, а нарисованную луну скрыли все те же нарисованные облака. В комнате заметно потемнело и их лица уже не столь ярко освещались ночным светилом.       Инк даже и не заметил одинокую слезу, так быстро проскользнувшую по его обремененному тяжелыми мыслями лицу.       Печально? Больно? Тяжело? Горько?       Инк сжал пальцы в кулаки.       Да. Бесконечно да.       Его размеренное, спокойное дыхание в мгновенье сбилось, сменившись рваным, еле сдерживаемым в груди.       «И смешно, и грустно», — думает вновь Инк. И вправду, самая настоящая ирония судьбы. Быстрая перемена его настроения, но такое долгое понимание всей той безысходности бытия. Все его глупые, дурацки радужно-мудацкие идеи о дружбе, поддерживаемые его аналогично мыслящими друзьями. Разве Эррору нужна такая дружба? Достаточно риторический вопрос. Даже спустя месяц творцу совестно лишний раз взглянуть на лицо бывшего Уничтожителя. Совестно посмотреть в его мёртвые, бездонные глазницы. Он не извинился. И Эррор не простил его. И он никак не помог, а сделал только хуже. Защитник обрёк его на страдание.       Инк громко всхлипнул и быстро взялся за свой длинный исписанный воспоминаниями шарф, чтобы им же убрать предательские слёзы.       — Прости, — тихо, почти неслышно пробормотал Инк, скорее обращаясь к тёмной тени грызущей совести, удобно обустроившейся тяжёлым бременем на его хрупких плечах, чем к тому, кому действительно это должно относиться, и опять хлюпнул.       Громкий хлопок распространился в ночной тиши. Инк в шоке раскрыл широко глаза и проглотил в себе ещё один всхлип вместе с застрявшим в горле криком. Музыка давно завершилась, а следующая по списку песня так и не включилась, очевидно, постарался второй житель искусственной Вселенной. Часы продолжали размерено тикать и вскоре дали знать о себе, пробив два раза. Инк моргнул и медленно перевёл взгляд с пола на Эррора. Облака медленно, но верно ушли с неба, дав вновь луне пустить свои молочные лучи в дом.       Он хмурился. Злобно скалился. Всё так же, когда они враждовали. Защитник Ау ещё раз моргнул. Было странно (и даже радостно) видеть его, хоть и в злобе, сейчас, когда целый месяц он был, как одна из его кукол — безжизненным и безэмоциональным.       — Хва-а-А-ти-ит ню-юни рас-с-спуска-ка-кать, Им-мбиц-цил гребу-уч-ч-чий, — Эррор скривился, показывая своё отвращение и отношение к Инку. Над его головой была занесена рука, сжатая в кулак и покрытая множеством надписей «ERROR». Он прищуривался в явной попытке отыскать глазами своего супостата по привычке, но только разочарованно прорычал, оставив эту глупую, совсем бездумную попытку.       Инк развернулся телом к Эррору, совсем не обращая внимания на ноющую боль в спине после сильного удара Уничтожителя. А потом начал тихо посмеиваться.       — Ч-ч-чё рж-ж-жёш-шь, с-с-скот-ти-тина?! — Эррор ещё больше разозлился и напряг руку для второго точного удара.       А после послышался всё тот же всхлип. Этот звук, кажется, раздражал его несуществующие уши намного больше, чем ненормальные смешки со стороны этого высокоинтеллектуального придурка. И, чёрт побери Создателя, он не знал, почему его это так бесило. Раньше он бы поглядел за рёвом пустоголового вражка, зловеще глумясь над его дружеским кретинизмом, может быть, даже подбавляя масла в огонь — точно в манере искусного художника придумывать новые извращения, только в виде садистских выходок.       Эррор почувствовал крепкие тиски, стягивающие его с такой силой, что буквально на секунду ему подумалось, что он умрёт мучительной смертью. Но нет, для него это было, наверное, в сто крат ужаснее (желаемой) смерти. Он приглушённо вскрикнул, и по его телу пробежались отвратительные помехи, обозначающие ничто иное, как не менее отвратительную фобию. За какую-то невероятно маленькую долю времени жгучие и колкие глюки заставили Разрушителя вновь себе напомнить, почему же он так ненавидит и боится прикосновений. И тех, кто одаривает его этими самыми «любезными и приятными» прикосновениями.       Т-т-т-т-ты в-в-в.«ERROR».в к-к-ра-ай ох.«ERROR».л?! — Эррор собрал остатки быстро улетающих мыслей, судорожно сглотнул и с несдерживаемой яростью обрушил свой удар на Инка, — О-т-т-т.«ERROR».-т-тпу-уст-т-т-т.«ERROR».и-и-и.       Однако Инк не отпустил. Он лишь сильнее сжал его, прижимаясь заплаканным лицом к кофте Разрушителя. Он лишь что-то невнятно бормотал, но за приглушёнными всхлипами это было попросту нереально услышать. Творец принимал каждый удар, каждое оскорбление, каждую частичку боли, как своё родное. Он не кричал, не контратаковал, не отвечал на принижения. Только прижимал к себе Его с единственным желанием: «не отпускать». Удары были всё слабее и реже, и в конец Инк просто перестал чувствовать их. Он честно не знал — то ли он сам отключился от болевого шока, то ли Эррора вырубила его гаптофобия — он не видел. Перед его глазами была чернота, а голова жутко гудела, тем не менее, художник не хотел отстраняться от чужого тела, чтобы хоть глазком взглянуть, почему же в доме наступила мёртвая тишина. Инк всё ещё чувствовал тепло живого существа, и, кажется, его спёртое дыхание, но он не понимал и не мог понять — а правда ли вот это вот всё?       Он вздрогнул. Ни то и ни другое, ничего не подтвердилось. На его голову почти нежно положили руку. Другой бы подумал, что он уже нежилец. Другой бы соскочил и воспротивился.       Другой бы сто раз подумал, а надо ли брать в своё гнездо поверженного врага?       Но он не «другой». Он — Инк. И он доверял (хаха, как наивно) Эррору.       Его рука дрожала и нередко сжимала голову творца, царапая черепушку. Инк не боялся. Никогда. Он судорожно вздохнул — интересно, когда он успел перестать реветь? — и чуть отстранился от кофты, раскрывая глаза, всё также параноически сжимая в объятиях Эррора, глядя в пол.       А видят ли хоть что-то слепцы?       Эррор с отвращением провёл дрожащей рукой по голове Инка и показушно скривился.       Как мерзко. Надеюсь, этого достаточно, чтобы он от меня отстал, — и он поймал себя на устрашающей проскользнувшей мысли, что врёт сам себе.       Он не видел поражённого лица Инка. Он не видел вновь спрятавшуюся луну за ночными облаками. Он не видел миллиарды любимых звёзд. Он не видел летний рассвет.       Зато он чувствовал чужое тепло, чужое сбитое дыхание, чужие прикосновения, чужую потребность.       А видят ли хоть что-то слепцы?       Наверное, всё-таки да. Что-то за гранью видимости.