Солнца небесный лебедь

«…Но, видать, не судьба, и года не те. И уже седина стыдно молвить — где. Больше длинных жил, чем для них кровей, да и мысли мертвых кустов кривей. Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри.» И. Бродский (отрывок из стихотворения «То не Муза воды набирает в рот», 1980 г.)

***

Это занятие застает меня по определенным дням, когда внутренние диалоги становятся столь невыносимыми, что едва нацепив дорожную мантию, тороплюсь скорее попасть в Косой переулок. Там, среди равнодушной толпы чародеев, спешащих по своим делам, глубоко прячу лицо в капюшон, хотя понимаю: персона моя глубоко безразлична всем этим случайным людям. Инстинкт прятаться — норма, когда вступаешь, по собственным меркам, во что-то перечащее морали, воспитанию, жизненному укладу. Но я не могу отказаться, став однажды зависимым от этих моментов. В лавке, куда вхожу, как обычно, ни единого посетителя. В который раз в голове проносится мысль: «Счастье, что хозяева все еще не прикрыли ее. Интересно, этот бизнес приносит им хоть какую-нибудь прибыль?» Господина Хонгсавана, хозяина этого диковинного магазинчика, я застал за делом привычным — старик наводил чистоту, смахивая несуществующую пыль с многочисленных полок, заполненных странными даже для магического магазина вещами. Никогда не рассматривал подробно, но в клетках с крошечной ячеёй копошились желтые змеи, а в аквариумах, наполненных мутно-розовой водой, плавали крупные, похожие на яйца шары. Вот только форму они не держали, перекатываясь по дну, шары становились почти плоскими, а потом раздувались до гигантских размеров. Вспоминая школьные уроки лесничего Хагрида, преподававшего нам «Уход за магическими существами», я не мог припомнить подобных животных. Как я уже говорил, посетителей в лавке я не наблюдал ни разу. И хмурящееся от позднего пробуждения лондонское утро и разнежившийся теплыми лучами день всегда являли мне лишь сгорбленную спину хозяина магазина, который не торопился обернуться на звон дверного колокольчика. Я уже некоторое время нетерпеливо топтался перед стойкой, когда хозяин, наконец, неторопливо отложив щетку в сторону, обращался ко мне. Господин Хонгсаван не подавал мне руки, наверное, так принято в той стране, откуда он родом. Старик лишь склонял блестящую, точно гигантская желтая виноградина лысину и, потирая сухие ладони, едва слышно шелестел: — Доброго дня, мистер Малфой, давненько вы сюда не захаживали. И я, действительно, боролся с собой, стараясь как можно реже посещать это заведение с выцветшей алой вывеской на тайском языке. Ведь то, за что я платил здесь деньги, оставалось горячо желанным товаром, но сознаться себе в этом я не мог, это было бы признанием зависимости от прошлого. Наверное, здесь было бы уместно рассказать, что за место не давало мне покоя, но за все эти месяцы и даже годы, я так не понял что это такое. Я называл это «Магазином потерянного времени», только потому, что не мог придумать лучшего определения, разыскивая его каждый раз среди причин собственных визитов сюда. Я старался запомнить, осознать каждый шаг, который ступал по тесному коридору с неотделанными стенами, следуя за сгорбленной спиной господина Хонгсавана. Мы шли и шли, куда-то вниз и вбок, следуя бесконечным желтым указателям, оставленным чьей-то рукой прямо на серых потных камнях. Через пару минут я начисто терял ориентацию, и тогда спутник, будто прочтя мои мысли, замечал: «Если кружится голова, мистер Малфой, смотрите мне в спину». И снова бесконечные переходы, один за другим, один за другим. Парой уровней ниже земли, конечно, по моим ощущениям, на стенах изредка можно было уловить очертания дверей. В тусклом, коптящем свете факелов я не был уверен в этом. Возможно, я путал с проемами непонятного назначения ниши. Путешествие наше заканчивалось глубоко под землей, где воздух был настолько спертым и влажным, что я едва дышал, а спина неизменно покрывалась холодной и липкой испариной. В месте, куда меня приводил господин Хонгсаван, узкий коридор упирался в двустворчатые двери, покоившиеся на столь ржавых петлях, что казалось, потревожь их, и они рассыплются в прах. Но ключ делал легкое сальто в замке, а сама дверь открывалась легко и без скрипа. За ней нас ожидало помещение, не похожее на подземелье, как день на ночь. В небольшой по размеру комнате странно: сухо и светло. В углу жарко дышал камин, а в большие окна неизменно приветливо светило солнце. Я, конечно, понимал, что все это имеет волшебную природу, и, следуя приглашению хозяина заведения, устраивался в глубоком кресле. Сам же господин Хонгсаван занимал место за письменной столешницей, покоящейся на трех резных драконьих лапах. Его не следовало беспокоить все время, что занимало у него оформление очередного Договора. Я наблюдал, как на бесстрастное лицо ложилась легкая тень коммерции, а на обычно гладком, не выдающем истинный возраст мужчины, лбу проступали глубокие морщины. Господин Хонгсаван скрипел пером, а я ждал, пока пергамент длиною в фут покрывался почти полностью мелкими букашками корявых букв. Тогда мужчина аккуратно вытирал перо и откладывал его в сторону. Затем, осушив Договор собственным дыханием, он протягивал рукопись мне. — Ознакомьтесь, пожалуйста, — деловую маску сменяло выражение учтивости. Кивнув, я принимал из его рук документ и вскользь просматривал строчки, не меняющие своего смысла раз от раза. Я уже почти не пугался их содержания, указывающего на то, как собираюсь провести следующие несколько часов или дней. Сердце перестало сковывать льдом, и в момент, когда в нижней части Договора я знакомился с оплатой. Количество золотых меня не пугало никогда, но за деньгами стояли и иные условные единицы, под суммой которых я вынужден был подписываться отдельно. Дело в том, что путешествия в прошлое, отнимали время, отмерянное мне на Земле, но в десятикратном размере. То есть час, проведенный вне настоящего, стоил десяти часов собственной жизни. Велика цена, но повод достойный. Стоящий того, чтобы раз за разом возвращаться сюда и подписывать документы, предлагаемые господином Хонгсаваном. Когда фамилия Малфой кудрявым облаком появлялась под текстом, продавец интересующего меня товара аккуратно скатывал пергамент, и учтиво улыбнувшись, напоминал о том, о чем я слышал каждый раз: — Вы отправляетесь в важное путешествие, мистер Малфой. Оно подарит вам чувство успокоения и гармонии. По возвращении вы сможете спать спокойно, внутренние голоса, тревожащие вас, утихнут. И пусть прошлое не изменить окончательно, вы сможете исправить те его моменты, что терзают сильнее всего… хотя бы в собственной памяти. Помните лишь об одном: в этот раз наш Договор составлен ровно на трое суток, по прошествии которых, вы обязаны вернуться известным путем. В противном случае вы погибнете. Я кивал и горячо заверял его вслух, что все понял, и ему не о чем беспокоиться. Господин Хонгсаван мелко и быстро кивал головой, и казалось, что глаза его в такие моменты становились печальными. Когда за спиной тихо закрывалась дверь, я нетерпеливо подскакивал к нелепому треногому письменному столу и хватался за столешницу. Уже через мгновение монолитная, как казалось со стороны, крышка разъезжалась в стороны, разделившись на семь равных частей, образуя что-то вроде острозубой пасти: там, утопая в красновато-коричневом бархате, лежал небольшой блестящий камень. Я смело протягивал руку и…

***

Больше всего это напоминало ощущение трансгрессии: будто узкая труба всасывала тебя полностью и почти моментально выплевывала где-то далеко-далеко. В условленном месте. На этот раз в гостиной факультета Слизерин, хогвартсовского подземелья, где теперь все отдыхали после занятий и обеда. Я стоял чуть поодаль от своих школьных приятелей: Кребб вполголоса разговаривал с Гойлом, и я точно знал о чем. Впереди у камина сидела Пэнси и отогревала руки. Я вспомнил, что в тот день у нас была Травология, а учитывая, что на дворе стоял ноябрь, ковыряние в мерзлой земле не способствовало согреву. Я посмотрел на собственные ладони, запястья и улыбнулся: как же сильно кожа пятнадцатилетнего мальчишки отличается от тонкой бумаги, покрывающей тело сорокалетнего мужчины. Мельком взглянув в зеркало, висящее по левое плечо, невольно улыбнулся: резной багет обрамил худое и бледное юношеское лицо, которое венчал острый подбородок. Рука машинально огладила его — никакого намека на щетину. Кожа гладкая, не пробился даже первый юношеский пух. В этот момент Пэнси заметила меня и помахала рукой. С оттаявших ярких вишен губ срывается: — Драко, где ты пропадал? Иди же скорее сюда! Я заняла тебе место у камина. Слышу несколько неуверенных, сдавленных смешков. Однокурсники посмеиваются над Пэнси, но не в полный голос. Сделать это им мешает мое положение в обществе. Я в далеком тысяча девятьсот девяносто пятом, когда никто не осмелился бы пренебрежительно выплюнуть мою фамилию сквозь зубы. Двадцать пятое ноября. Говорит календарь на стене. Чья-то рука обвела эту цифру в красный кружок. Но моя цель не осень, не падающая за окном изморось. Мне нужен кое-кто другой. И, развернувшись, тороплюсь покинуть уютную гостиную. И снова лестницы, переходы и длинные коридоры: в этот раз школьные. На каждом шагу хочется остановиться и прикоснуться к знакомым стенам рукой, подробнее рассмотреть портреты, украшающие стены, то есть сделать все, на что в детстве и юности времени не было, а теперь тревожило ностальгическим уколом, ощущаемым где-то в грудной клетке. Но времени у меня нет: за три дня в теле пятнадцатилетнего юноши я плачу месяцем жизни Драко сорокалетнего. Это в высшей степени невыносимо — осознавать ценность времени, когда тебе вроде бы пятнадцать. И знать, как потратить каждую секунду. Наконец, запыхавшийся и вспотевший, несмотря на промозглость, стоящую в замке, стою у цели: передо мной массивные филенчатые двери школьной библиотеки. И я уверенно толкаю их, зная, что, скорее всего, обнаружу ее там. Так и есть. Сидит, повернувшись спиной к выходу, и низко склонившись над пергаментом, что-то пишет, скрипя пером. Этот звук единственное, что нарушает тишину огромного помещения. И никого, кроме нас: даже мадам Пинс куда-то подевалась. Только я и Гермиона среди заставленных книгами стеллажей. Решимость привычно проваливается куда подальше, и вот уже переминаюсь с ноги на ногу, ведь позови я ее сейчас, она презрительно отобьет в ответ: «И чего тебе здесь понадобилось, мерзкий хорек?! А ну-ка убирайся прочь, пока я не взялась за палочку!» Я смотрел ей в спину. Как же все-таки в свете свечей тонок и изящен девичий силуэт. Сердце мое затрепетало где-то в области подбородка. — Ап-пчхи, — подобно громовому раскату разнеслось по пыльному помещению. Кажется, это я. Гермиона подпрыгнула на месте и моментально схватилась за палочку, но сообразив, что произошло, она машинально пожелала: — Будьте здоровы. В этот же момент она развернулась, чтобы увидеть источник распространения микробов. И заметив меня, она с ожидаемой неприязненной ноткой воскликнула: — Малфой?! Ты? Что ты здесь делаешь? И, понимаю, что прежний Драко тогда бы ответил: — А что, Грейнджер, ты думаешь, библиотека в нашей школе — это специальный загон для грязнокровок? Место, где они могут уединяться? Спешу тебя разуверить, здесь место общего пользования, а по сему, если тебе что-то не нравится — скатертью дорога. Но сегодня я сделал три решительных, широких шага по направлению к ней и, попытавшись придать тону уверенности, сказал: — Здравствуй, Гермиона. Мне нужно поговорить с тобой. Наверное, это здорово шокировало ее, потому что полуоткрывшийся для отражения ожидаемой словесной атаки рот перекосило, а сдвинувшиеся было в грозовое облако брови, резко подпрыгнули, выдавая крайнюю степень изумления. Надо признать, девушка быстро справилась с собой, тут же вернув лицу привычное строгое выражение школьного сухаря. Но все же чисто гриффиндорское любопытство взяло верх, и она обронила короткое: — О чем? Сочтя это разрешительным знаком, я поспешил занять место на скамье рядом с ней. Однако тут же получил ответную реакцию в виде ее соскальзывания на другой конец лавочки. — Не бойся, — глухо прозвучал собственный голос, — я не причиню тебе вреда. У меня к тебе большая просьба. — Просьба?! — Гермиона явно нервничала. Я видел, что ее рука продолжает лежать на кармане с волшебной палочкой. — Вчера… — неуверенно начал я, — поздно вечером Снейп зашел в нашу гостиную и сказал, что вскоре пройдет рождественский бал. Агрессия на лице Гермионы сменилась заинтересованностью и растерянностью. Я же медлил. Наконец, она не выдержала: — Ну… и что ты от меня хочешь, Малфой? — Я не умею танцевать…совсем, — на одном дыхании выговариваю я, роняя взгляд от очевидного вранья. Ведь Гермиона может вспомнить, что видела — в деле танцев мне равных нет. Но это все на что в тот момент сподобилось мое воображение. Больше предлогов у меня не было. Чтобы не дать ей опомниться я продолжил: «Но я видел, как танцуешь ты. Гермиона, я буду очень признателен, если ты дашь мне пару уроков». И я запомню тот миг и унесу его в мир настоящего. На взгорьях скул разливается алая заря румянца, в ночи взгляда — падающая звезда превосходства, и ее свет, кажется, способен развеять сумерки, потихоньку завоевывающие пространство библиотеки. Она размышляет и становится видно, как смешивается желание победительницы послать меня гриндилоу в задницу и девичье любопытство и романтичность. Сижу достаточно близко для того, чтобы протянуть руку. И вижу, как легкие мотыльки ее пальцев, взмахнув в воздух, легко касаются складок моей мантии. — Ты сейчас серьезно говоришь, Малфой? — Да, Гермиона. — Не понимаю, почему ты не попросил об этом Пэнси, или еще кого-нибудь со своего факультета, — и я впервые услышал горечь в ее голосе: такую, будто указывала она на невидимую, границу, проведенную между факультетами. Воображаемая черта проведена не нами, но существует неоспоримо. — Я прошу об этом тебя, потому что знаю: ты не поднимешь меня на смех, не будешь болтать об этом. Ты — это ты. Гермиона Грейнджер — честная, непримиримая, иногда упрямая, но я вижу, что ты можешь быть настоящим другом, когда это необходимо. Молчит минуту, борясь с чем-то внутренним и что-то взвешивая там, на Гермиониных весах морали. — Но где же мы будем заниматься? Ведь ты же… не придешь же ты за мной в гостиную Гриффиндора, да и вообще… — Мы можем начать прямо здесь сейчас, — предлагаю я и, вскочив со скамьи, в один прыжок оказываюсь напротив нее, приглашая девушку вежливым поклоном. И прежде чем вложить свою ладонь в мою, Гермиона качает головой: — Вы такие странные… мальчишки. Ее длинный веснушчатый нос гордо вздернут к потолку. Он, как яхтенная мачта, лишенная паруса. Между пальцев — ее палочка, которой девушка пользуется, чтобы подманить к нам ближе старый граммофон, стоящий у стола мадам Пинс. Диск его скрежещет сильнее, чем слышен вальс, но… я не способен думать, ведь присев в глубоком реверансе, Гермиона подает мне руку. Я стараюсь стать неуклюжим, и еще больше, сдержать рвущийся наружу смешок, когда она морщится от боли, терпя мои топтания по пальцам, хорошо ощутимые даже сквозь грубую кожу школьных башмаков. В голове моей крутится своя пластинка, и это совершенно иная мелодия: «Прости меня, девочка моя, я вынужден обманывать тебя». Я чувствую, как напряжены ее ладони на моих плечах и, Мерлин, я готов поклясться, что они холодные и влажные на ощупь, если перехватить ее ладошку. И я ловлю эту нежную бабочку. Гермиона не понимает. Она смущена до предела, и щеки — не румянец — горит полноценный костер. Остановились: «Что ты делаешь?» А я прихожу в себя, понимая, что ответить мне, увы, нечего. Мы отскакиваем друг от друга, так что между нами полноценных футов пять, и снова непреодолимое море каменного пола. Во всей ее позе вопрос и жажда объяснений, а я стою, как статуя, не в силах произнести ни слова, так, будто мне и в самом деле пятнадцать лет. — Извини, я сделал что-то не то? — глухо и будто простужено звучит мой голос. — Кажется, нет, — ведет плечами она, — и все же… это очень странно… я и ты, Малфой. Здесь. — Может быть… — Не знаю, но продолжим завтра. С этими словами она быстро, скороговоркой произносит заклинание, возвращая граммофон и книги на свои места. И, оставив мне партнером для танцев сквозняк, удаляется прочь. Я могу провести весь вечер в компании старых друзей, пути с которыми разошлись сразу после школы, но что-то мешает, и все что хочу в тот миг — быстрее скрыться под одеялом, чтобы там, в безопасном тепле размышлять о том, не слишком ли высока цена, которую плачу торговцу временем. Эти мысли покидают меня лишь на следующий день, когда вижу Гермиону в большом зале. Без вариантов: я согласен с любой ценой, назначенной за мгновенье, когда задыхающаяся от быстрой ходьбы, она появляется на пороге Большого Зала. Все рассаживаются к завтраку, когда девушка, воровато озираясь, разыскивает в толпе меня. Торопливо просеменив мимо, она чуть задевает меня и между наших пальцев оказывается записка, которую тут же изо всех сил сжимаю в кулаке. — А ну, осторожнее, Малфой, ты отдавил мне ногу, — вслух ругается Гермиона, так, чтобы усыпить бдительность Пэнси, насторожившуюся от такой близости Грифиндора и Слизерина. Завтрак не лезет в горло, хотя в своем настоящем я каждое утро вспоминаю школьные пироги с патокой, яичницу и тыквенный сок. Вот-вот зашелестят крыльями совы, несущие почту из дома. Но в это утро я жду, когда уже можно будет встать и идти на уроки, чтобы по дороге прочитать послание: «Здравствуй, Драко! Сегодня мы сможем продолжить наши занятия на третьем этаже в пустующем классе Истории магии. Я буду ждать тебя после ужина. Г.Г.» Улыбаясь, прячу письмецо в карман мантии. Это здорово. Это чудесно, Это не Малфой, а Драко. И я спешу на… уроки… так странно и так хорошо! За это стоит отдать несколько лет стариковства, преферанса, праздной философии и много литров огненного виски, которое я поднимаю за молодость. Без тостов, пью до дна. День проходит чудесно. А все от того, что мне сорок, а я вижу, отражающегося во всех зеркалах и окнах пятнадцатилетнего юношу, чей взгляд сегодня преисполнен надеждой. Мне хорошо оттого, что у Гриффиндора и Слизерина совместные занятия по Трансфигурации, а значит, я смогу наблюдать острый профиль Гермионы, если успею занять место в соседнем ряду. В радостном возбуждении проходит весь день. А вечер обещает стать еще лучше. Ужин все с тем же успехом не лезет в меня. Я лишь отсиживаю за столом положенное время. Пэнси просит помочь с уроками, но я категорично отвечаю: «Дела»… … Которые ведут меня в пустующий класс на третьем этаже. Странная она — эта Гермиона Грейнджер. Обыкновенно девушки ломливо улыбаясь и жеманясь, опаздывают к условленному часу. Но она, по-видимому, ждала меня уже некоторое время, судя по тому, что к уроку все было готово: на подоконнике уже выскрипывал единственным зубом иглы тихую мелодию старик-граммофон. В железных подсвечниках, расставленных у стен, томились дешевые стеариновые свечи. Сама же Гермиона, кутаясь в мантию, переминалась с ноги на ногу. — Здравствуй, — приветствую ее. — Здравствуй, Драко, — эхом отвечает она и, вздохнув, тут же продолжает, — я хотела бы попросить тебя об одной услуге. — Да, конечно. — Давай снимем обувь. Вчера ты оттоптал мне ноги. И это смешно настолько, что я не могу сдержаться, и она, конечно, дуется, когда я с хохотом стаскиваю парадные туфли. Она же ловко выбирается из маленьких «лодочек» с вызовом бросая: «И ничего смешного тут нет. Ты танцуешь, как пингвин, и совсем будешь похож на него, если оденешься в костюм и белую рубашку под мантию». У Грейнджер есть чувство юмора, и я с улыбкой говорю ей об этом, убирая вьющийся локон со лба. И улыбаясь широко, я заверяю горячо, что на бал оденусь именно, как пингвин, если она пообещает мне хотя бы один танец. И тогда уже она не может сдержать смешливого хрюка. Но не может разрушить имидж просто так, поэтому она первая протягивает мне руку: — Мы сюда учиться танцевать пришли. Так что давай займемся делом, Драко. Я предупреждаю тебя, что времени не так уж много. Еще нужно сделать задание по Нумерологии и сочинение по Древним Рунам. — Хорошо, хорошо, — ловлю я влажные, холодные пальцы. Так я и думал, она волнуется не меньше моего. На сей раз стараюсь двигаться так, чтобы не наступать ей на ноги. Но она боится все равно и при каждом неловком движении отпрыгивает назад. Я держу крепко, так, что со стороны, наши топтания, выглядят, наверное, довольно комично. И между нами проклятый непреодолимый фут, когда держа за талию, хрупкую и невесомую, я могу рывком приблизить ее… и не смею. Она доверчиво вышагивает вальсовые пути рядом, чуть слышно считая вслух все эти «Раз-два-три» то ли для меня, а может быть, себе. Она слишком прилежный учитель для такого врунишки, как я. Немного стыдно, еще больше, когда мои руки ложатся на ее талию под мантией. Останавливается и пристально смотрит в глаза, в этих огромных сумеречных озерах вопрос: — Зачем? — она не стесняется задать его вслух, взглядом указывая на мои ладони. — Так гораздо удобнее, — говорю я и чуть сокращаю расстояние. Между нами уже меньше фута, и очень странно, что Гермиона не испытывает неудобства. Напротив, оказавшись ближе, она с любопытством рассматривает меня. — Ты очень бледен, Драко, — заключает она, — плохо спишь? — Наверное. Нет. Не знаю, — отвечаю я, запутавшись в ногах. Она смеется и, ухватив ладонями за щеки, на миг замирает, изумленно глядя в глаза, будто теперь она в руки поймала луну. — Гермиона, — хрипло звучит мой голос в полутьме, — я хотел бы тебя кое о чем спросить. Можно? — Спрашивай, — и ее голос просел в этой сырости не отапливаемого класса. — Ты… Гермиона… ты… Сможешь ли ты пойти со мной на Рождественский Бал? Лицо ее меняет оттенки закатов. И я не понимаю, смущение это или стыд. И когда она вновь решается посмотреть на меня, все еще не отпуская собственных рук, ссохшиеся, верно, от волнения губы молвят: — Драко, извини, прости…, но не могу. Я уже приглашена. Виктор Крам просил быть его дамой на балу. Улыбаюсь, принимая, зная ее ответ заранее. В конце концов, понимая, что уже через сутки меня не будет здесь. — Я не сержусь, — улыбаются собственные губы, и тут же перестают подчиняться мне вовсе. Когда я нахожу себя в сознании вновь, они коснулись уст Грейнджер. Наверное, это и обожгло. Теперь, отпрянув друг от друга, мы не находим оба слов. Но новый шаг навстречу делает босая ножка… Я значительно выше, и ей, чтобы достать, приходится встать на цыпочки, а прежде на мои ступни. Поверить сложно, ее губы и мои. Не важно, кто начал и кто закончит. Важно то, что они сладкие и нежные, как сахарная вата. И восторга столько же, как в детстве. Мы долго молчим в этот вечер, не в силах разойтись по своим спальням. Уже догорели свечи в жестянках, а ее голова покоится на моем плече. Мне не хочется говорить, только касаться ее шелковистого затылка, и проводить по взволнованным ручейкам волос до самой талии. Не знаю, спит она или просто не хочет открывать глаза, вот только времени хода нам не остановить. И опускаю занавес я сам, когда тихонько, касаясь губами чудной, будто морской раковинки ее ушка шепчу: — Гермиона Грейнджер, позволь я провожу тебя. Скоро утро, и тебе нужно немного отдохнуть.

***

Записку от нее на следующий день мне приносит первокурсница с Гриффиндора. Маленький, веснушчатый нос сложен в презрительную гармошку, когда она отдает мне сложенный вчетверо пергамент. В нем всего несколько строчек, которые лишают меня надежды. «Доброе утро, Драко! Спасибо за чудесный вечер. Мне было чудно вспоминать об этом, лежа в своей постели, но сегодня, боюсь, занятия продолжить не получится. Я простыла так, что даже не могу встать с кровати. Мадам Помфри осмотрела меня, оставила лечебные настойки, но сказала, что на выздоровление может потребоваться пара дней. Я искренне надеюсь, что мы продолжим занятия, когда я смогу. Я напишу тебе. Хорошего дня, Драко! Г.Г.» Долго смотрю в письмо, будто надеясь, что буквы эти кем-то зачарованы, и стоит лишь немного подождать, чтобы колдовство утратило свою силу, и я увидел на этом листе строки о времени и месте следующего урока. Сегодня. В мой последний день пребывания в Хогвартсе. Девочка, принесшая письмо все еще ждет чего-то, колупая каменный пол носком башмака. Спохватившись, я достаю из кармана монетку: «Вот, возьми, купи себе леденцов». Легкая улыбка трогает девичье личико и, зажав монетку в кулаке, она убегает. Я остаюсь один. Одинок я весь день, когда на совместных уроках с Гриффиндором мой взгляд не остановлен на упругих кудрях Гермионы. Он бродит за окном, где холодные руки зимы равнодушно натягивают белое покрывало на школьный двор. Последний день я брожу по школьным коридорам, не замечая былой ностальгии, портретов на стене и приятелей. Все, как тогда, когда мне было пятнадцать с той лишь разницей, что теперь я нашел в себе смелость признаться в своих чувствах к ней — Гермионе. И жалею я лишь об одном: что ни под каким предлогом мне не пробраться сейчас в ее спальню, чтобы там тихо присесть на край кровати. Я постарался бы не разбудить, ведь она, верно, спит, отдыхая от вчерашних событий и ожидая новой встречи. Я хочу лишь смотреть, смотреть на высокие скулы, слегка длинноватый нос, веснушки. Просто признаться себе в том, что ничего не изменилось. Я люблю ее столько, сколько знаю.

***

Я возвращаюсь на то же место, с которого начал путешествие: в кабинете господина Хонгсавана все так же ярко пылает камин. Сам же хозяин лавки времени склонился над древней рукописной книгой в коричневом кожаном переплете. Почти всегда я застаю его с книгой, когда возвращаюсь из своих путешествий. Вот только обычно после них мне легко, а сегодня на глазах стоят слезы. Слишком велика цена за несбывшиеся надежды. Один к десяти. Я протягиваю ему камень, взятый из его стола, и всегда сопровождавший меня в путешествиях. Хонгсаван никогда не прикасается к нему руками. Заклинанием он открывает стол и просит вернуть его на место. После этого он не спешит увести меня. Старик приглашает меня к одному из окон, возле которого располагается чайный стол. Такой низкий, что сидеть возле него можно только на собственных коленях или «по-турецки». Я выбираю второй вариант и чашку крепкого черного чая, тогда как господин Хонгсаван пьет исключительно зеленый. Сегодня у меня нет настроения выслушивать его обычные философские речи; больше всего на свете, я скорее хочу возвратиться домой, но мужчина не спеша разливает по чашкам напиток и, зажигая благовоние, произносит: — С возвращением вас, мистер Малфой. Понравилось ли путешествие? Нашли ли вы то, к чему стремилась душа? — Да, спасибо, все в порядке, — я слышу нотку фальши в собственном голосе, но Хонгсаван лишь мелко кивает головой, а из уголков его глаз разбегаются светлые морщинки радости. Он улыбается. Далее мы молча пьем чай. Он с трудом лезет мне в горло, но отказаться у меня не поворачивается язык — гостеприимство Хонгсавана стало уже традицией. Я отказываюсь от разноцветных сладостей и от бокала огненного виски. И когда на дне моей чаши остается лишь несколько чаинок, господи Хонгсаван достает свою волшебную палочку и, прочтя едва слышно какое-то неведомое мне заклинание, говорит: — Возьми своей рукой. На дне чашки бусина. Неправильной овальной формы — словно кусочек янтаря. Я получал от него такие подарки трижды. Не после каждого путешествия. Я знаю что это, и нетерпеливо зажав ее между большим и указательным пальцем, смотрю сквозь эту бусину на свет, пробивающийся из окна. В желтом камне я вижу события последних трех дней. И теплую улыбку Гермионы Грейнджер. И самый вкусный поцелуй.

***

По возвращении домой я долго не могу успокоиться и ночами не сплю, и стараюсь записать все, как есть, пока воспоминания еще свежи и ароматны, как корка свежей выпечки. Это кажется важным — долгие монологи на страницах старой тетради, исписанной вдоль и поперек моим убористым, аккуратным почерком. Я педантичен во всем, когда дело касается ее. Когда речь заходит об этих воспоминаниях, хочу вкушать их вновь и вновь, чувствуя запах, свет, исходящий от этих записей. Я живу между страниц своего дневника. Сделав очередную заметку путешественника во времени, я слушаю шепот веера страниц, возвращаясь к началу. Как я уже говорил: путешествую не впервые. Вот запись, сделанная пять лет назад, в первые месяцы моего вдовства. Тогда я вернулся в день, когда встретил Гермиону Грейнджер на своем жизненном пути: нам по одиннадцать, и я до сих пор чувствую запах железной дороги, доносящийся до обоняния сквозь приоткрытые окна «Хогвартс-Экспресса». В то путешествие я исправил свою ошибку: вместо того, чтобы обозвать ее грязнокровкой — я протянул ей руку: «Драко Малфой! А как зовут тебя?» «А я Гермиона. Гермиона Грейнджер. И у тебя нос в шоколаде, Драко Малфой». Она и сейчас улыбается и рассказывает мне о грязном носу, если посмотреть на солнце сквозь первую бусину моего браслета. Я бережно храню воспоминания, переделанные, перекроенные по-своему, не в силах изменить действительность, в которой… Она. Гермиона - сотрудник отдела Контроля Магического Правопорядка, руководителем которого я являюсь. И поверьте… это в высшей степени невыносимо: видеть ее, каждый день спешащую по своим делам мимо меня. Здоровается, не удостоив даже взгляда. Короткий кивок, взмах длинных пальцев, заправляющих непослушный локон, выбившийся из тугого узла на затылке. Все рассмотрено и изучено. Зарисовано и законспектировано в моей старой тетради для записей о Гермионе. — Доброе утро, миссис Уизли. — Здравствуйте, мистер Малфой, — и обычно я вижу ее быстро удаляющуюся спину. Но в этот раз что-то пошло не так. Нахожу ее замершей у стены, оглаживающей большим пальцем уголок красной папки. — Мистер Малфой… — Да-да. — С вами все в порядке? Вы не появлялись на работе около двух недель и теперь выглядите бледным. — Вам не стоит волноваться, миссис Уизли. Я немного приболел, но смею вас заверить, со мной все отлично. Пожимает плечами и удаляется, а я… … Проклиная себя и собственную трусость, остаюсь подпирать стену министерского коридора.